Алекс Орлов.

Его сиятельство Каспар Фрай

(страница 2 из 30)

скачать книгу бесплатно

   Стражники покричали и ушли, больше не навязывая своей воли, и горожане из любопытства потянулись на Рыночную площадь, на ходу обсуждая возможные причины сбора.
   – Сказывают, на реке чудо случилось, вода столбом встала! – говорила какая-то женщина, кутаясь в побитую молью шаль.
   – И чего с ней? – спросили у нее.
   – Дык ничего! Встала и стоит! Вот и зовет нас херцок, чтобы ему помогли воду снова по реке пустить.
   – Врешь, баба! – погрозил ей кулаком нетрезвый с ночи лодочник. – Я только с реки – течет она и никаким столбом не стоит!
   – А можа снова кого вешать будут? – будничным тоном поинтересовалась кухарка бургомистра.
   – Да кого теперь этим удивишь-то? – отмахнулась баба в шали. – Каждую неделю вешают, а у меня третьего дня кошку украли с котятами.
   – И что?
   – И нету. Везде искала – прямо с лукошком утащили.
   – Это к засухе! – объявил лодочник.
   – Почему к засухе? – переспросили его.
   – Было уже такое – какой-то год у всех кошки пропадали, а потом засуха наступила и зима со снегом – все озерные упыри и передохли.
   – Да, я это помню, – согласился с ним каретный мастер, известный также и тем, что добавлял в пиво березовый деготь – для крепости. – Тому минуло уже лет десять или более. Исчезли водяные все как один.
   – А с кошками-то что? – не унималась баба в дырявой шали.
   – А вот про кошек не помню, я тогда еще малой был.
   Народу на площади собиралось все больше, но те, кто ожидал внеочередной казни, ошиблись. Виселица оказалась снята и уложена вдоль стен ратуши, остался только помост, на котором был расстелен ковер и стояли двое стражников с начищенными по такому случаю кирасами и шлемами.
   Глашатаи уже ушли, поэтому все пребывали в неведении – что же тут будет. Примерно через четверть часа показалось около полусотни иноземных солдат герцога верхом на лошадках невиданной здесь имуксенской породы, за ними ехали два десятка гвардейцев.
   Солдаты в шляпах и серых мундирах оказались арбалетчиками. Четверо из них заняли позиции на помосте, остальные разбежались по окрестным домам и вскоре появились у раскрытых окон и на скатах крыш.
   Наблюдая эти странные приготовления, толпа начала роптать. Гвардейцы выстроились перед помостом и стали теснить людей, приговаривая:
   – Подайсь назад! Назад подайсь, морда!
   Оттеснив толпу на несколько шагов, они остались в оцеплении, люди робко переговаривались, но с площади никто не уходил – наоборот, любопытные все прибывали.
   Вскоре послышался стук копыт и грохот железных ободьев, стражники бросились разгонять стоявших на Цветочной улице зевак, но те и сами стали прижиматься к стенам, давая дорогу карете герцога и его свите.
   Заметно было, что и здесь молодой герцог отдал предпочтение гизгальдским солдатам, карету окружали всадники в серых мундирах и широкополых шляпах, а гвардейцы оставались только для вида – как носители герба герцогов Ангулемских.
   – Ура герцогу! Ура герцогу! – первым закричал бургомистр, стоя у порожка висельного помоста.
Сдернув шляпу, он махнул ею и зацепил пуговкой свой новый парик. Тот слетел на мостовую, явив горожанам голую, как деревянная бита, голову главы города. В толпе засмеялись, бургомистр торопливо поднял парик и скрылся за спинами советников, чтобы привести себя в порядок.
   Карета остановилась, и герцог Бриан сбежал по ступеням на мостовую. Несколько человек крикнули «ура», их поддержали гвардейцы, стражники и гизгальдцы, однако последние даже это короткое слово ухитрялись произносить с акцентом.
   Следом за герцогом из кареты неуклюже выбрался де Кримон, он старался не отставать от его светлости и вместе с ним поднялся на помост.
   Разговоры стихли, все взоры были прикованы к фигуре герцога, которого здесь видели впервые.
   – Что-то не шибко он на Фердинанда похож…
   – Ножны-то – чистое золото!
   – А кудри – завитые, небось парикмахер постарался.
   – У нас на Угольной банщик хорошо стрижет и берет недорого.
   – Да тихо вы, его светлость речь говорить будет! – прикрикнул на всех мельник с северной окраины.
   – А ты почем знаешь, червяк мучной?
   Ответить мельник не успел, герцог раскинул руки, словно собираясь обнять собравшихся на площади, и произнес:
   – Милейшие и добрейшие мои подданные, сограждане, земляки! Король Филипп Рембург вознамерился пойти на нас войной, чтобы отобрать наши земли, дома, луга и рощи! Его солдаты станут вас избивать, казнить и уводить в плен, ваших жен обесчестят, детей сделают рабами. Скот изведут на шлизтвиг… – поняв, что применил гизгальдское слово, герцог повернулся за подсказкой к де Кримону, тот лишь пожал плечами, а стоявший неподалеку гвардеец прошипел:
   – Холодец, ваша светлость…
   – Да, ваш скот изведут на холодец и вкусный бульон с картошкой и перцами. Э-э… перцем, кажется.
   Герцог сделал паузу, прикидывая, достаточно ли ужасов оккупации он описал, и, решив, что достаточно, выхватил из ножен узкий дуэльный меч и крикнул:
   – Отстоим же родной Фатерланд! Соединимся в едином порыве, герцог Ангулемский и его доблестные подданные – рыцари, не ведающие поражения! Записывайтесь в войско, отбросим короля Филиппа к Студеному океану! Ура!
   – Ура! Ура! – уже бодрее закричали горожане, кое-где в небо взлетели шляпы, а где-то подброшенный в запале костыль.
   – Подходите, записывайтесь в гвардию герцога Ангулемского! – закричал рослый сержант, потрясая чистым листом бумаги.
   Тем временем герцог вернулся в карету, следом шмыгнул хромой де Кримон, возница щелкнул бичом, и экипаж понесся прочь, а за ним и длинный эскорт солдат в шляпах и шлемах с плюмажем.


   Каспар и его сын – двадцатилетний Хуберт шли к южным воротам города, за которыми у семейства Фрая было собственное «королевство»: две красильные фабрики, одна прядильная, два чесальных сарая и большая мастерская швейных работниц. Помимо этого был еще трактир, где работников Фрая, если те не пьянствовали, рассчитывали со скидкой.
   – Чего он говорил, батя? – спросил Хуберт, ставший к двадцати годам и выше, и шире отца в плечах. Сказалось и увлечение кузнечным делом, Хуберт выучился ковать не только подковы, но даже железные ворота, кузнецы становились в очередь, чтобы позвать его в помощники.
   – Может, тебе кузню поставить, если уж ты к этому делу так прикипел? – спросил его как-то отец.
   – Нет, батя, железо меня, конечно, манит, но всю жизнь молотом махать не хочется.
   – А чего же тебе хочется делать всю жизнь? – спросил Каспар.
   – Не знаю, хочу научиться дома строить, чтобы такие, как ратуша.
   – Ты, видать, и сам еще не решил, что тебе ближе?
   – Выходит так, – соглашался Хуберт.
   Зато у Евы, младшего ребенка в семье Фраев, похоже, все уже было решено. Она могла часами не выходить из тренировочного зала, без устали размахивая учебным мечом. Были и синяки, и ссадины, но Ева ни на что не жаловалась и ступень за ступенью проходила обучение с жестокими рычажными машинами, отвечавшими на каждый удар.
   – Пап, научи меня на кулаках драться, – попросила Ева, когда ей минуло тринадцать.
   – Да ты и так уже с мечом только что спать не ложишься! – развел тогда руками растерявшийся отец.
   – С мечом это одно, а если у меня его выбьют, как тогда обороняться?
   – Да где же тебе мечом-то придется махать, доченька?
   – Мало ли, что в жизни испытать придется! Покажи, пап.
   – Что показать?
   – То, что ты Хуберту показывал, как колено выбивать! – с готовностью сообщила Ева. Ее глаза горели от восторга. Тут уже не выдержала Генриетта и закричала с кухни:
   – Да что же это за наказание такое? Где это видано, чтобы девица почти на выданье спрашивала отца, как людей калечить?
   – А что мне делать, мама, вышивать? – с вызовом спросила Ева, заглядывая на кухню.
   – Стряпать бы училась!
   – Я уже научилась, сама знаешь.
   – Наволочки вышивать для приданого нужно!
   – У папы в цехе сорок белошвеек, зачем же мне еще сидеть за полотном?
   – А почему ты, как гвардеец, все время в штанах ходишь? – не сдавалась Генриетта, яростно взбивая тесто для пирожков.
   – Я не всегда… – Ева поскребла ногтем потертые кожаные штаны. – Я только когда в зале играю, а в остальное время – в сарафане.
   Генриетта пыталась напомнить про учебу, но и там была бита, Еве давно наскучило в школе для девочек, и она вытребовала себе привилегию учить цифирь, теоремы и языки – арамейский и ральтийский. И во всех этих предметах она, как и ее брат, преуспевала.
   Пришлось Каспару обучать девочку драке, и эти знания она также впитывала с непосредственной детской жадностью. Падала на спину, извивалась ужом, уходя из захвата, училась бить носком сапога и сшибать противника «бараном» – резким ударом головы.
   Теперь уже и это было в прошлом, Ева подросла, стала оформляться как миловидная девушка, однако ее увлечение ратными предметами так и не прошло.
   На прошлой неделе к ним заходил сын мельника Бурна, что имел водяную мельницу у южных ворот. Родители заранее договорились, чтобы познакомить молодых, сыну мельника было уже семнадцать, а Еве почти пятнадцать, и при состоятельных родителях можно было и жениться.
   Когда сын мельника ушел, забрав какую-то пустяшную котомку, что послужила поводом для визита, Генриетта осторожно спросила дочь:
   – Ну как тебе парень, дочка?
   – Ничего, кудрявый и глаза ласковые, – призналась та и заулыбалась, впервые явив румянец смутившейся девицы.
   Каспар и Генриетта обменялись тайными, полными надежд взглядами – неужто дочка исправляется?
   Наконец третьего дня молодой Бурн снова пришел, чтобы вместе с Евой пойти посмотреть на вставший на южной дороге балаган. На парне были новые башмаки с ремешками и подковками, такие в городе носили только люди состоятельные. Его куртка имела стеганую подкладку на шелку, а лацканы были украшены расшитыми серебром узорами. Наряд венчала войлочная шляпа с кожаной оплеткой полей, осаженная не на горшке, как делали простолюдины, а на специальной колодке в шляпной мастерской.
   Чтобы не ударить лицом в грязь, Фраи разодели дочь под стать кавалеру. Еве это не слишком нравилось, она предпочитала одежду попроще, но в этот раз ей пришлось уступить матери, нарядившись в три исподние и одну верхнюю юбку, вышитый бисером темно-синий апорник с широкими рукавами на серебряных застежках и шелковую блузку с двойной подстежкой, чтобы прилично было.
   Под конец сборов Ева уже жалела, что решилась на парадный выход, и со страдальческим лицом терпела укладку косы под жесткую женскую шляпу, крепившуюся к косе колючими шпильками.
   Брать навязанный ей новенький туесок она отказалась, заявив, что он слишком мал.
   – Да куда же тебе больше, чего в него класть? Ведь это только для порядка, нельзя девушке в шляпе и без туеска, некрасиво это, – разъясняла мать, но Ева стояла на своем и вышла к молодому мельнику с туеском матери, он был вдвое больше нового.
   Пауль был в восторге от вида Евы и теперь совершенно точно утвердился в мысли, что она красавица. Сняв шляпу и помахав приветственно родителям Евы, он чинно подставил свой локоть, и пара пошла вдоль улицы.
   – Не бойся, тебя со мной никто не тронет, – сказал Пауль.
   – А кого бояться-то? – улыбнулась Ева.
   – Воров, вот кого. Их у балагана как мух в свинарнике, того и гляди обчистят. Во, смотри, чего припас…
   И он достал из кармана фунтовую гирю с привязанным к ней куском бечевки.
   – Как врежу, небось не понравится.
   – Это разве кистень? – усмехнулась Ева. – Вот оружие – получше твоего.
   С этими словами они открыла материн туесок и достала из него тяжелую боевую перчатку из кольчужных колец.
   – Это чего? – удивился Пауль.
   – Перчатка.
   Ева надела перчатку на руку.
   – И чего с ней делают?
   – Можно в морду заехать, а можно нож выхватить – прямо за жало и ничуть не порежешься.
   – Ух ты! Это тебе отец дал?
   – Да. У него всяких военных снастей видимо-невидимо.
   – Против вора это не годится, – покачал головой Пауль, ему не хотелось в делах обороны выглядеть хуже девчонки.
   – Почему?
   – Он выхватит кошелек – и бежать.
   – А я его собью вдогонку.
   – Как это?
   – Смотри!
   Ева размахнулась и швырнула перчатку с руки в ворота ближайшего дома. Перчатка тяжело ухнула в дубовые доски, во дворе залаяла собака. Ева быстро подобрала ее, и они с Паулем, взявшись за руки, побежали к Рыночной площади, хохоча и радуясь возможности напроказничать.
   Когда они были уже возле южных ворот, Ева указала на проезжавшего мимо всадника и спросила:
   – А вот как ты думаешь, можно сшибить рыцаря в латах, если у тебя только оглобля имеется?
   Пауль удивился такому вопросу и пожал плечами, он косился на других парней, которые тоже шли к балагану и с интересом посматривали в сторону Евы.
   – Можно ткнуть его в железку, он и свалится, – предположил мельник.
   – Нет, – покачала головой Ева. – Он оглоблю отобьет, а потом тебя – р-раз, надвое!
   – Как это – надвое?
   – Мечом. Четыре фута каленой стали, от него и на земле не спрячешься.
   – А как же тогда? – опешил Пауль, представив себе эту страшную картину.
   – Надо лошадь под «бабки» ударить, ноги осушишь, она и споткнется. Вот тогда и не зевай, – Ева вздохнула, – добивай вовремя.
   – Кого?
   – Рыцаря, кого же еще? Пока он оглушенный, двигаться будет, как пьяный.
   Пауль был очень удивлен такими разговорами Евы, а она не сходила с этой темы все то время, пока они смотрели представление в балагане. Вернувшись домой, он все рассказал родителям, а уж потом мельничиха прибежала к Фраям, чтобы предупредить, что с их дочкой что-то неладно.
   После разговора с ней Генриетта расстроилась и долго сидела за столом молча, потом тяжело вздохнула и сказала:
   – Не знаю, Каспар, куда мы ее такую замуж пристроим. Только что за вора дорожного, другого она сразу изведет.


   Нелегкие мысли о детях посещали Каспара все чаще. Раньше он думал, что стоит зажить мирной жизнью, как все наладится само собой, но вот дети подросли, а беспокойства меньше не становилось. Тут и успешные дела не всегда в радость были.
   Хуберт, которому исполнилось двадцать, жениться тоже не хотел.
   – Да ну их, этих баб, батя, я еще какому другому ремеслу поучиться хочу.
   – Так ведь возраст, сынок, – настаивала Генриетта, – станешь старым бобылем, все над тобой смеяться будут.
   – Ну и пускай, вон батя на тебе во сколько лет женился?
   – Ты на отца не указывай, у него своя судьба была – нелегкая, а ты на всем готовом у нас, и при доме, и при деньгах. Жениться нужно, сынок.
   – Не хочу я, лучше бате в красильне помогать буду. Или вон – кузню поставим.

   Наконец Каспар и Хуберт пришли к своему трактиру. Все рабочие, позавтракав, уже были на местах, и только трое грузчиков еще потягивали чай. Они начинали рабочий день с рассветом, отгружая товар уходящим в путь купеческим караванам, и теперь, освободившись, получали свой завтрак.
   – Доброе утро, хозяева! – поздоровались они.
   – И вам того же, ребята, – ответил Каспар. Он кивнул служителю, что означало – чай с медом. Позавтракать они уже успели, Генриетта не отпустила бы их без каши со сливочным маслом или горячих блинчиков. Пока шли, плотный завтрак немного утрясался, и в трактире можно было без спешки выпить чаю и подождать, когда подойдут приказчики.
   После отгрузки товара и запуска рабочей смены они собирались в трактире, чтобы обсудить проблемы и согласовать свои действия, поскольку у Каспара Фрая было почти полное производство товара – от шерстяной и льняной пряжи до крашеных тканей и готовых рубашек.
   Пришли Луцвель и Певиц, они работали у Каспара давно. Был еще Патрик, но тот уволился, женившись в своем родном селе.
   – Что у нас с капиролом и висейкой? – спросил Каспар Певица, который был главным в старой красильне.
   – Капирольная смола крупчатая пошла, приходится по два раза обваривать – медленно работаем.
   – А масла добавляли?
   – Добавляли, все равно медленно.
   – А много еще этой крупчатой осталось?
   – Четыре мешка, за две недели используем, а пока – одно мучение.
   – Что с холстами?
   Этот вопрос адресовался Луцвелю.
   – Та партия, что взяли у купцов с Батина, вся червем взялась, неделю назад перебирал – вроде чисто было, а сейчас опять.
   – Сколько там штук?
   – Двести пятьдесят три было, сейчас около семидесяти осталось.
   – Хуберт, пойдешь с ним, вдвоем проверите все батинские штуки и те, что возле них лежали. Если червь туда переползет, весь товар в труху превратится.
   – Хорошо, батя, – кивнул Хуберт, потягивая чай.
   Открылась дверь, и показался Рыпа. Щеголяющий ныне в дорогом кафтане и в подбитых медными гвоздями сапогах, он был деятелен, как прежде, и полон всяческих идей.
   – Хозяин, масло нынче дорого! – начал он еще от порога, даже не успев поздороваться.
   – Да, масло недешево, – пряча улыбку, согласился Каспар.
   – Капирол нам в самую монету обходится, пока смола крупчатая…
   – Да уж, – опять кивнул Каспар, ожидая, что на этот раз выдумал Рыпа.
   А тот уселся на стул, степенно разгладил усы и бороду, которые отрастил в последний год, и, взяв поданный служителем чай, осторожно потянул губами горячий напиток.
   – Ай, ладно! – отмахнулся он, обжегшись в который раз. – Пусть остывает. Так я чего говорю, хозяин, у нас в Ливене четыре пирожочника, все четверо печенье в глине жарят и на ореховом масле – мода пошла такая. Больше двух раз тесто в масле кипятить нельзя, печенье шелухой пахнуть начинает, поэтому масло скармливают свиньям, собакам и домашним работникам. В лампу оно не годится, поскольку коптит, деревянное для этого лучше.
   – Ты предлагаешь разводить капирол ореховым маслом? – усмехнулся Певиц.
   – Да. Я уж и сторговался – по рилли за четвертную бочку.
   – Хорошая цена, – кивнул Каспар. Деревянное масло они брали по двенадцать рилли за бочку. Если бы задумка Рыпы удалась, получилась бы заметная экономия, поскольку в день у них уходило две бочки.
   – Для первости я взял в горшке четыре меры, чтобы попробовать, – хватит.
   – Молодец, после чая и попробуем.
   Каспар вспомнил, как нелегко было Рыпе отвыкнуть от воровской жизни, хотя они со Слизнем и Свинчаткой твердо решили не возвращаться к старому. Через месяц после назначения на должность управляющего складом Рыпа, размазывая слезы, бросился Каспару в ноги:
   – Помоги, хозяин, пропадаю!
   – А что не так? – удивился Каспар.
   – Украсть хочу!
   – Чего украсть?
   – Холсты! Холсты украсть хочу! Бросить на телегу и увезти!
   – А куда увезти хочешь? – спокойно выспрашивал Каспар.
   – Куда увезти? – Рыпа отер слезы и немного успокоился, соображая, куда же можно деть украденное. – На Лиман повезу, там кровосос товар скупает.
   – И хорошо платит?
   – Да где там… – Рыпа отмахнулся. – Когда впятеро дешевле, а когда и вдесятеро.
   – То есть совсем мало получишь? – уточнил Каспар.
   – Совсем мало. Разорение одно.
   – Ну так ты сразу не продавай, есть-пить на что у тебя имеется?
   – А то как же, хозяин! – повеселел Рыпа. – Восемь рилли каждый месяц получаю, а мне и четырех не проесть. Пить-то я бросил, лишь пиво иногда…
   Рыпа вздохнул.
   – Ты, если украсть захочется, укради и спрячь у себя в «димпартаменте». У тебя там места достаточно?
   – На сто штук хватит, а больше мне не унести.
   – Вот и хорошо. Только ты бери товар подороже, пурпур или блурин, а то чего холстянку таскать, с нее много не выгадаешь.
   С этими наставлениями Каспар и оставил тогда Рыпу, а когда заходил к нему в «димпартамент», наблюдал, как растет или уменьшается стопка крашеных тканей – это отражало внутреннюю борьбу бывшего вора. Так продолжалось с полгода, потом Рыпа «переболел» воровской болезнью и все вернул на склад.
   Каспар к этой теме больше не возвращался, а Рыпа радовал его деловой смекалкой и желанием слиться с командой, стать неотъемлемой частью торговой «шайки».


   После чая Хуберт отправился на склад Луцвеля, а остальные пошли на вторую красильню, где всем заправляли Рыпа с помощником – расчетчиком. Бывший вор все еще боялся цифири, хотя за три года работы у Каспара Фрая премного в ней преуспел.
   По дороге к процессии присоединились Слизень и Свинчатка. Узнав, в чем дело, они отказались от чая, решив посмотреть на «испытания». Одно время эти двое бывших воров носили обычные имена, но клички оказались сильнее, и они снова стали Слизнем и Свинчаткой. Свои к этому давно привыкли, однако приезжие купцы иногда пугались, им по роду деятельности приходилось быть осторожными.
   В красильне работа шла вовсю, в котлах варились разноцветные холсты, работники подносили дрова и сливали в реку отходы. Медленно вращались решетчатые барабаны, вытягивая полотно после окрашивания. Потом, для просушки, его раскладывали на стапелях – пурпур, лазурь, леванир и капирол – все отдельно.
   Рыпа приказал развести под одним из чистых котлов огонь, принес заготовленное ореховое масло и стал самолично растирать в нем крупчатую капирольную смолу.
   Смола разводилась хорошо, гранулы таяли в руках Рыпы, однако, несмотря на фильтрацию, в масле, помимо сладковатого запаха ванили, осталась тонкая взвесь горелого теста. Это было заметно даже невооруженным глазом.
   – Испортим холст, и все дела, – заметил Певиц.
   – А я все равно испробую, – упрямо ответил Рыпа, еще энергичнее взбивая краску.
   – Может, холст запах заберет? – пошутил Свинчатка. – Будет вроде отдушки.
   – Это было бы неплохо, – согласился Каспар.
   В своих красильнях они добавляли во время покраски душистые масла, но, когда ткань высыхала, запах уходил. Однако стоило сшитой из этого холста рубашке согреться на теле, приятный запах появлялся вновь.
   Приезжие купцы охотно покупали «цветочный холст», поскольку он хорошо расходился на рынках их городов. Конкуренты Фрая пытались повторить эту хитрость, но их ароматы дольше первой стирки не держались.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное