Олег Никитин.

Рассказы и стихи

(страница 1 из 8)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Олег Викторович Никитин
|
|  Рассказы и стихи
 -------

   Администраторша являлась типичным представителем своего племени – полноватая дама неопределенного возраста, с подкрашенными хной волосами и скучающим выражением некрасивого лица, полускрытого монументальными дымчатыми очками.
   – Имя, – лениво обронила она, просматривая список гостей первого международного фестиваля популяризаторов сатанизма, демонизма и мистики.
   – Ник. Улин, – машинально сказал он, перекладывая саквояж из одной руки в другую.
   – Ник? – тупо спросила она, с усилием сосредоточившись на длинном ряду фамилий. – Что, в списке так и значитесь? Так и писать в квитанции?
   – Николай, – запнувшись, сказал он. – По списку – Николай Семенович Никулин. Так и запишите.
   Она медленно вывела на разграфленной бумажке одной ей понятные символы – они представлялись Улину написанными вверх ногами, а потому выглядели скорее некими рунами, чем буквами русского языка – и в первый раз внимательно, с острым любопытством взглянула на постояльца.
   – А я и не знала, что Вы гость фестиваля. Я представляла Вас более… демоническим, – вдруг, словно пробудившись от сна, с придыханием сказала она.
   – Э… почему же? – опешил Улин.
   Вместо ответа администраторша нервно хихикнула и поправила якобы сбившиеся набок волосы. Неуловимым движением она извлекла из-под стола изрядно потрепанную книжицу малого формата, на мягкой обложке которой он с тоской узнал оскаленную пасть неведомого химерического зверя, плод убогой фантазии редакционного художника. Это был один из последних и относительно слабых его романов, «Острые клыки Преисподней», изданный в прошлом году.
   – Меня зовут Аделаида, так же, как и героиню Вашей книги, – с отвратительно интимными интонациями сообщила она Улину. – Но для Вас просто Ада.
   – Вам нравится подобная литература… Ада? – с сомнением вопросил он.
   – Жутко! Вот, посмотрите, – она вдруг привстала со своего места и наклонилась к Улину, широко разинув крупный рот. На него обрушился приторный дух дикой смеси дешевого парфюма, затхлого пота и мятной жевательной резинки. Совладав с отвращением, Улин присмотрелся к разверстому ротовому отверстию администраторши и заметил, что ее нижние резцы выглядят какими-то неестественно острыми, точно принадлежат не человеку, а барракуде. Медленно подняв взгляд выше, он миновал стандартный пористый нос и столкнулся с черными зрачками, уже почему-то не защищенными мутными стеклами.
   – Симпатично? – невнятно спросила она, не закрывая черный провал рта. – Как прочитала Вашу книгу, целый вечер рашпилем работала.
Перед зеркалом. – Ее розовый язык, будто жирный червь, шевелился между зубов. – Кабы муж был, его бы попросила.
   – Очень натурально, – медленно проговорил Улин, которого, несмотря на душную июльскую жару, неожиданно пробрал озноб.
   – Как у Вашей Аделаиды, – удовлетворенно заметила она и села, наконец-то захлопнув свою отвратительную пасть. – Подпишите, пожалуйста.
   Улин черкнул на развороте: «Вострозубой Аде от Ник. Улина, посланца Ада». Ничего более путного в голову не пришло, но она осталась довольна и этим. Протянув рыхлую обнаженную руку за спину, она сдернула с гвоздика ключ и вложила его в потную ладонь Улина:
   – Ваш номер 613. – И кокетливо добавила: – Я запомню его.
   На потертой картонке, притороченной к ключу, было коряво написано полустершееся название заштатной бермудянской гостиницы: «Некрополь». Помнится, никакой вывески на сером пятиэтажном здании не было, в приглашении также значился только адрес проведения фестиваля. Для таксиста этого оказалось достаточно.
   Улин уже нагнулся, чтобы подхватить саквояж, как вдруг внезапная и не слишком приятная мысль заставила его вновь обратиться к острозубой Аделаиде.
   – Почему, собственно, вы дали мне такой номер? В гостинице ведь пять этажей?
   Она хихикнула и подперла голову морщинистым кулаком, на среднем пальце которого он увидел неровное железное кольцо, изъеденное ржавчиной.
   – Какой Вы наблюдательный, право! Писатель… Другие и не почешутся, кого на шестой этаж селишь! Потом разве спросят между делом, и то не всегда. Ну да я не буду Вам рассказывать, а то неинтересно станет. Ступайте по лестнице до самого верха, а там не ошибетесь.
   – Что, лифт не работает?
   – Так и не было его. Пятиэтажка же.
   Улин поднял-таки свою легкую ношу – в кратковременные поездки он привык брать с собой только одну смену белья, бритву, зубную щетку, мыло, пачку бумаги и ручку. Даже тюбик зубной пасты оставлял дома. А уж о всяких полотенцах и говорить не стоило – в этом вопросе он обоснованно рассчитывал на гостиничный сервис. Уже отдалившись от столика кошмарной Аделаиды, он услышал за спиной стук закрывшейся двери и обернулся. В полутемный холл ввалился еще один распаренный посетитель, скорее всего – участник фестиваля. Его белые, но при этом отнюдь не седые волосы сверкали в полумраке холла подобно фонарю в ночном небе. Но ни с кем общаться больше не хотелось, и Улин повернулся к лестнице и собрался было сделать шаг, как вдруг замер и уперся в пол обеими подошвами, слегка скользнув ими по мелкой «строительной» крошке. Ровно половина пола прямо перед ним отсутствовала, и, сделай автор романов ужасов Ник. Улин еще хоть один шаг, он неминуемо угодил бы одной ногой в пустоту, и с ним приключился бы самый настоящий, а не книжный ужас – с самой настоящей кровью и неподдельными криками боли. В пяти метрах ниже уровня пола, кое-как освещаемые далекими окнами, лежали кучи старой штукатурки, битые кирпичи и несколько ощетинившихся гвоздями досок.
   Над провалом висел новенький, резко пахнущий свежей краской транспарант, на котором значилось: «Автор небезнадежен! Де-Голлева». Улин припомнил, что его первый рассказ, который он отправил легендарному редактору Де-Голлевой, вызвал именно такой отклик – в то время он счел его высшей похвалой и неделю ходил словно пьяный, млея от гордости.
   Улин выдохнул и боком миновал воняющую затхлой сыростью «бездну», поначалу испытывая недоверие к монолитным каменным ступеням – они висели непосредственно над серой пустотой. Но невидимая арматура крепко держала бетон, насквозь пронизав его крепкую сущность. Он заметил ведущую во тьму деревянную лестницу, заляпанную кусками грязи, чьи неровно отпиленные концы слегка не доставали до края. Влево и вправо от него тянулись сумрачные коридоры с темными прямоугольниками дверных проемов. Улин заметил грязно-белую табличку с номером «213». Очевидно, какому-то безумцу пришло в голову посчитать мрачный подвал первым этажом.
   «Где они думают провести фестиваль? – недоумевал он, поднимаясь на последний этаж. – Черт, лучше бы я опоздал на день, чем приехал заранее. А лучше вообще дома остался».
   Каждая лестничная площадка встречала его новым транспарантом, являющим одно из бессмертных речений знаменитого критика. «Литература первична, литератор – вторичен»… «Чем избитее материал, тем он мягче»… «Замедляя реальное действие, вы ускоряете мнимое»… «Чем откровеннее штамп, тем четче оттиск»… «Избитый сюжет – удел инвалидов!»… «Повсеместно искореняйте банальное морализаторство, внедряя наглую беспринципность и оголтелый цинизм!»… Последнее гениальное высказывание особенно нравилось Улину, поэтому он всячески старался претворять этот наказ в свои творения.
   На всех дверях последнего этажа были прибиты одинаковые таблички с номером «613». Улин почесал за ухом и открыл первый же номер. Там его встретил такой пространный текст: «Не изобретайте лишних имен и названий – читатель вас никогда не поймет и ни за что не простит».
   Улин полюбовался на серые стены, черную железную кровать и закрашенное зеленоватой краской окно и распотрошил саквояж. На его дне одиноко лежала бутылка лучшей в мире водки «ЛСД на картофеле», разлитой на заводе в Мочегонске. Проклятая гостиница действовала Улину на нервы, и он с надеждой понюхал горлышко. Но закатали его крепко, и бодрящий дух бестолково прел в стеклянной темнице, не в силах преодолеть пробку. Улин сунул емкость в карман и решительным шагом покинул номер.
   По гостинице метался неясный гул, как будто где-то собралась толпа людей, горячо общающихся меж собой и друг с другом. Воодушевленный, Улин спустился на второй этаж – то есть в реальном мире на первый – и, пораженный, уставился на провал. Оттуда лился смутный свет и мелодично-отрывисто рыкали квадрофонические голоса! Он поднес к глазам часы и вонзил в них недоверчивый взор: с момента появления его в этих стенах каким-то образом прошло уже два часа, и снаружи установились ранние осенние сумерки. Холл был пуст и темен, а «первый» этаж манил теплотой и обществом.
   Улин по-молодецки споро развернулся спиной к пропасти и поставил ногу на верхнюю ступеньку шаткой лестницы. Оберегая емкость с «ЛСД…», он спустился и чуть не упал от испуга. Прямо у него под ногами, спиной на битом кирпиче лежал человек в валенках, ватнике и шапке-ушанке, и он был жив, несмотря на дыру в правом виске, из которой по каплям сочилась кровь. Улин наклонился к нему и присмотрелся: он сразу узнал пострадавшего, которого не раз встречал на различных писательских конгрессах – это был автор произведений в жанре оптимистической мистики Печорский. Улин со вздохом отвинтил крышку со своей бутылки – акцизная марка так и не порвалась, растянувшись наподобие резинового жгута – и влил в рот Печорскому изрядную дозу. Тот дернул кадыком и выбросил вверх жилистую руку, которой ухватил Улина за ухо и пригнул к самому своему лицу.
   – Передай редактору… – просипел он и достал второй рукой из-за пазухи небольшую рукопись. – Сам уже не дойду… Остальное в 613-м, забери, напечатай… посмертно…
   Его взгляд опять помутнел – Печорский явно умирал. Но ему все же удалось ненадолго вернуть себе сознание, и он ясным голосом сказал:
   – Всю жизнь хотел узнать твое настоящее имя, Улин. Скажи его мне, и я умру спокойно.
   – Никодим, – отозвался Улин. Ухо отчаянно горело – Печорский по-прежнему сжимал его будто тисками. Раненый умиротворенно вздохнул, его дрожащие веки замерли, остановились зрачки: известный автор Печорский умер, в предсмертной судороге едва не вывернув улинское ухо из его черепа.
   Улин с трудом отцепил от головы окостеневшие пальцы и выпрямился. «Хоть бы кто-нибудь «скорую» догадался вызвать», – с досадой подумал он, засовывая рукопись погибшего автора в карман и осматриваясь. В обширном подвале имелся единственный столик, за которым кто-то сидел, а в дальнем углу разноцветно искрился колоннадой бутылок и закусок бар, где копошилась знакомая фигура Аделаиды. Над ней красовался броский транспарант с бессмертными словами Де-Голлевой: «Не творите с похмелья!». Этот самый бар и служил здесь единственным источником света. Неподалеку от Ады двое рабочих сколачивали из разнокалиберных досок что-то вроде помоста, однако стук их молотков, скрежет пил, шелест рубанков, визг выдираемых гвоздей и трудовая песня стамесок заглушались неблагозвучной музыкой.
   Человек за столиком заметил, что Улин освободился из захвата Печорского, и призывно помахал ему рукой.
   – Я видел, как он упал с лестницы, – сказал он, когда Улин сел напротив него, узнавая в долговязом посетителе подвала популярного автора религиозных метареалистических триллеров Передкова. – Но я и подумать не мог, что он еще жив.
   – У меня водка есть, – сказал Улин, доставая бутылку с неотдираемой акцизной маркой. – Будешь?
   – Какая? «ЛСД на карт…» Тьфу! Давай лучше пива, – Передков махнул Аде рукой, и та быстро принесла поднос с двумя кружками. – Наконец-то хоть кто-то появился, а то я уж и не надеялся.
   – Темный эль, – гордо проговорила администраторша.
   – Поворотись-ка, – самодовольно приказал ей Передков и, нимало не тушуясь, ухватился длинными пальцами за подол адиного вечернего платья и задрал его насколько это было возможно. Дряблая кожа администраторши пошла мелкой волной – она хихикала всем телом. Между лопатками у Ады бодро торчали два изящных черных крылышка.
   – Ангел тяжелый! – заявил Передков и оттолкнул ее от столика. Ада отправилась на свое место за стойкой, и платье постепенно сползло вниз, прикрыв ее рыхлые ягодицы. – Специально в косметическую клинику обратилась, когда мой последний роман прочла, – пояснил он. – Помнишь? «Не нюхайте спирт!» называется.
   – Как же, помню, – кивнул Улин. – Могучая штука. А страшная!..
   – Давай-ка я тебе отрывок из своей новой повести почитаю.
   – Что, по памяти? – высказал сомнение Улин.
   – Зачем по памяти? У меня с собой, в поезде успел настрочить – напала эмоция вдохновения, и все тут! – Он запустил цепкую ладонь во внутренний карман абсолютно черного пиджака. Улин содрогнулся, увидев тугую трубку листов формата А4. – Заранее страшно? – поинтересовался Передков, заметив, с каким чувством Улин встретил появление его труда.
   – Не то слово, – кивнул Улин.
   – Ладно, внимай. «Кондрат Филиппович, проснувшись спозаранку, тотчас метнулся к окну и вдохнул праздничный, благой дух, истекавший с бесконечного синего неба. Ни единого облака не бороздило «его» просторы. Предвкушая «мероприятие», он наскоро согрел себе вчерашнюю кашу и вдруг вспомнил, что сегодня ему необходимо особо тщательно «почистить» зубы и умыться: как никак праздник поминовения усопших. Его ждал увлекательный поход на кладбище. Всем дружным коллективом – он сам, Вадим, Сидор Петрович и Галина Абрамовна – они поедут за город, чтобы «поклониться» могилам предков. Кондрат Филиппович, всей душою стремясь к сладкой каше, вошел в ванную и открыл кран с горячей водой. Все равно из него текла холодная. Повсюду – и на полу, и на полках, и даже в стиральной машине «Малютка», повсюду у него стояли «и» лежали тюбики, банки, пузырьки и флаконы с шампунями, кремами, пастами и порошками! Такое уж у него было хобби, собирать в мусорных баках пустые яркие упаковки и наполнять их водой. Даже сливной бачок у Кондрата Филипповича был наполнен «солевым» раствором для купания. В ярком свете стоваттной лампочки «он» переливался багровым светом, в «нем» затейливо порхали кровавые искры. Кондрат Филиппович взял в правую руку свою старую протертую щетку, на которой почти не осталось ворсинок, а в левую – тюбик с пастой «Пепсодент» и сдавил его пальцами. Из горлышка полезла «какая-то» темно-серая шевелящаяся масса, а из нее торчали чьи-то шевелящиеся усики. «Что за гадость?» – брезгливо подумал Кондрат, суя щетку под текущую из крана воду. Но вода вдруг превратилась в точно такое же, несуразное нечто и «стала» наполнять раковину, не протекая сквозь дырку. Изо всех емкостей полезла та же самая масса, и наконец Кондрат Филиппович понял, что это тараканы, сцепившиеся друг с другом. Невыразимое чувство гадливости охватило его, он «дико» закричал и сорвал с ноги тапок. «Стой!» – прозвучал в его голове стройный глас тараканьего сообщества. Рука с тапком замерла на полпути между апогеем и перигеем.
   – Что вам нужно?! Кто вы такие? – крикнул он с перекошенным от «гнева» лицом.
   – Мы? Мы души безвинно убиенных тобой тараканов!.. Покайся, Кондрат, – звучал в его мозгу мощный хорал.
   – «Нет»! – взвизгнул он, содрогнувшись. – Никогда вы этого не дождетесь! Будь моя воля, я растоптал «бы» всех тараканов на Земле! Ненавижу!
   И так велика была его ненависть, что «призраки» насекомых почувствовали ее и отшатнулись в страхе.
   – Ах, так! – тонко вскричал «какой-то» смелый призрак. – Дави его, братва!
   Со стен, потолка и пола на Кондрата хлынула шевелящаяся масса, заползая ему в уши, рот, ноздри, глазницы и «задний» проход…»
   – Ох, – выдохнул, содрогнувшись, Улин. Настолько велика была сила художественного слова, что темный, почти неосвещенный подвал показался ему наполненным гадкими усачами. Удивительно, как мастерски умел Передков голосом изобразить все свои ироничные кавычки. – Больше не надо, а то я точно сегодня не засну. Лучше так скажи, в чем сюжетная линия.
   – Тут я пока в сомнениях, – сказал Передков, – потому что она мне не очень нравится. Может, еще все переделаю. В общем, они залезли ему внутрь, даром что призраки, и съели у него весь мозг. Да и остальные внутренности тоже, осталась только одна человеческая оболочка…
   – Ну?..
   – И стал он ходить по всяким рынкам и прочим людным местам и призывать людей жить в мире с божьими тварями, не убивать их ружьями, пушками, ножами, пистолетами, вилами, баграми, удочками, сетями и тапками. Тут у меня несколько страниц его вдохновенных речей.
   – И они его послушались?
   – Нет, конечно! Это было бы против принципов метареализма. Его забрали в психушку, и он продолжал свою проповедь добра уже там. И почти достиг успеха, как вдруг какой-то злой «доктор» вколол ему сверхдозу аминазина. Тараканьи призраки выбрались из тела героя – тот сдулся, как шарик – и влезли в этого врача… И так далее.
   – Жутко, – признался Улин. – Мне бы нипочем такой материал не осилить.
   – Да ладно! Как тебя все-таки зовут, а, Ник? – вдруг полюбопытствовал насмешливый Передков.
   – Никандр, – буркнул Улин, увядая духом.
   – Сочувствую… – участливо протянул Передков. – Ладно, мне работать надо, а я тут пиво распиваю! Заглядывай при случае, я в 613-м остановился.
   Он бодро вскочил и широкими стремительными шагами ринулся к «выходу». Аделаида, заметившая это, перегнулась через стойку и что-то выкрикнула, но, как назло, в этот момент из колонок грянул барабан, а плотник яростно скрипнул гвоздодером, и ее вопль пропал втуне.
   Улин поставил перед собой початую бутылку с «ЛСД…», вздохнул и раскрыл рукопись Печорского на середине. Пока других посетителей не было, он решил ознакомиться с творением талантливого автора.
   «…Я вот думаю – а не послать ли мне в «Натуре» статью об эволюции, – сказал Влад, вяло развалившись на панцирной кровати и протирая спиной сальное пятно на обоях. – Или в «Природу».
   – И что же ты такого открыл? – лениво поинтересовался Вадик, лежавший на своей койке. Он потягивал из бутылки свое излюбленное пиво «Пикантное».
   – А про клопов.
   – Ты бы лучше встал и подавил их, чем статьи писать.
   – Да ты послушай, о чем речь-то! Я подумал: человек произошел от обезьяны, а клоп от кого? Ну?
   – Клоп-то? Э-э… Да хрен его знает!
   – То-то же! Клоп – это самое первое звено в эволюции! Он первичен, ты понимаешь?
   – Ну и что? – Пиво у Вадика заканчивалось, и в его голосе появилось пока еще слабое раздражение.
   – А то! Вот про это и статья. Ну, что скажешь?
   – Иди-ка и постучи по ним молотком, вот что я скажу.
   – Ни черта ты не понимаешь в биологии!
   Влад нехотя достал из тумбочки молоток, рабочая поверхность которого была обильно покрыта засохшими кровавыми пятнами, и взобрался на спинку кровати. Под самым потолком, за краем облезлых обоев, у них в комнате обитали клопы, и каждый вечер Влад и Вадик по очереди лазили туда и простукивали весь периметр комнаты. За раз удавалось убить едва ли штук сорок, остальные, почуяв угрозу по вибрации стен, успевали спрятаться в каких-то недоступных для молотка щелях…»
   – Здорово, паря! – вскричал кто-то над ухом Улина, хлопая его по плечу. Это был организатор фестиваля Чебоксаров. – Извини, что не встретил, дел по горло. Хранишь ли ты заветы Де-Голлевой? Чтишь ли их? – вдруг и строго вопросил он.
   – Само собой. Так это ты придумал ее изречения по стенам развесить?
   – А то кто же? Ладно, мне недосуг. – Чебоксаров с отвращением покосился на бутылку водки. – Нормально устроился? Скажи только, как тебя зовут по-настоящему, да я пойду, мне еще с киношниками по телефону договариваться.
   – Никанор.
   – Тьфу, что за имечко! Лучше никому не говори, а я уж буду молчать.
   Он тепло кивнул Аделаиде и пропал, оставив Улина в одиночестве. Тот вернулся к рукописи погибшего литератора.
   «…Предков убиваю», – шевелилась в его голове мысль, когда он наметил первый бугорок на обоях – там любили проводить минуты отдыха насосавшиеся человечьей крови насекомые. Занеся руку с молотком, он опустил тяжелый металл на выбранное место. Из-за края обоев вверх брызнула неожиданно густая струя крови, будто лопнул не клоп, а что-то намного более значительное по размерам. Несколько густых, вязких капель попало ему на тыльную сторону ладони. Влад вздрогнул и выронил молоток, с мягким стуком упавший на одеяло. Багровые кляксы на коже стали медленно шириться и расползаться, сливаясь по цвету с проступившей мышечной тканью человека…»
   – Что читаешь? – спросил его веселый голос, в обладателе которого Улин узнал корреспондента центрального журнала «Мистику и ужасы – в жизнь!» Педерсена. Тот постоянно разъезжал по разного рода конвентам и даже один раз выступал в телевизионной передаче «Судьба замечательных литераторов и критиков» по поводу юбилея Де-Голлевой.
   Педерсен шлепнулся на стул и призвал Аделаиду.
   – Жбан квасу, – сказал он ей. Через минуту он уже отхлебывал из огромной кружки свой любимый напиток.
   Улин рассеянно молчал, не рискуя вернуться к тексту Печорского – очень уж тот был неподходящим для вечернего чтения.
   – Уф! Слушай, а как твое «Ник.» расшифровывается? – Педерсен оторвался от «жбана», его круглая скандинавская физиономия напряженно застыла в ожидании откровения. Его белые волосы также замерли и не трепыхались, хоть и торчали хохолком словно у заправского панка.
   – Никомед, – признался Улин.
   – Эвон как!
   Педерсен, влюбленный в Россию, стремился уснащать свою речь традиционными «народными» оборотами и словечками.
   – С виду русский, а имя какое-то… греческое, что ли? – неодобрительно высказался Педерсен. – Правильно скрываешь, я бы тоже так поступил.
   – Ты бы не учил меня, – хмуро сказал Улин. – Чухонец поганый. Раз такой русофил, почему фамилию не поменял?
   Педерсен громко засопел и насупился.
   – Мне папа запретил, – пробормотал он. – Сказал, что его отец был знатным финским лесорубом. Или шведским, не помню… Ты ничего не понимаешь! Он в паспортный стол ходил и дал им взятку, чтобы они меня с порога прогоняли, если приду заявление писать. И в ЗАГСе он тоже был, и тоже им денег дал. И в других местах, вплоть до мэрии. И даже в правительстве, по-моему, был… Лучше бы он эти деньги мне отдал! Чтобы я в эти органы не совался…
   – И давно это было? – заинтересовался Улин.
   – Лет двадцать назад, – наморщил низкий лоб Педерсен. – А что?
   – А то, что ты тоже можешь в ЗАГС сходить и предложить им деньги за перемену своей фамилии. И если повезет, то сотрудники там уже сменились, и они не знают про династию Педерсенов, поэтому много не возьмут – только госпошлину. А в правительство теперь не надо ходить, они думают обо всей стране сразу, а до твоего финско-шведского лесоруба им дела нет.
   Педерсен дико взглянул на Улина и открыл рот.
   – Ты подарил мне надежду! – воскликнул он в ажитации и сорвался с табуретки. – Сейчас же еду на вокзал! Забрось завтра мой чемодан на почту, отправь его контейнером на мой адрес, а то мне некогда! Он в 613-м номере.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное