Ольга Волоцкая.

Войти в Тень

(страница 1 из 41)

скачать книгу бесплатно

Играем вслепую. Мартин

Глава первая

Мааа-рррр-ттииинн… Маааарррр-тиииин…

Это море перекатывает на языке мое имя и забавляется, встряхивая в воде песок и камешки. Я смеюсь, играя с ним, дразню волны и отбегаю подальше, когда они подбираются слишком близко. Белая пена облизывает берег и мои ноги. Мне весело, мне очень весело! В первый раз в жизни меня привезли на море, и я был удивлен, насколько этот мир отличается от того, к которому я привык.

До трех лет меня решались вывозить только в Баден. Там был густой, биологически скорректированный лес и в нем причудливые, медленно двигающиеся тени деревьев, с которыми тоже можно было играть, хоть и не так увлекательно, как здесь с морем. Там жили специально обученные звери и птицы. Там было безопасное и закрытое от чужих глаз пространство…

А здесь все было по-настоящему. Бескрайнее море и небо, свободный ветер, горизонт насколько хватало взгляда. И то, как я это чувствовал.

Море и небо дышало и двигалось со мной в унисон. Или это я угадывал их ритм и не желал отставать?

Мне было три года, и я еще не задумывался, почему я такой, какой есть.

Я просто чувствовал эмоциональную наполненность мира вокруг, и она делала меня счастливым… или несчастным, в зависимости от ситуации.

Играя с морем, я не чувствовал никакой агрессии. Все, что было в нем страшного или опасного, находилось так далеко от меня, что пугаться совсем не следовало. А то, что близко, – я знал, совсем не опасно. Чувство вечного голода, исходившее от мелких рыбок и птиц, не могло мне угрожать. Мир был растворен в шорохе песка и воды. А я растворялся в мире. Пока пронзительный звук не заполнил его.

Кричала моя мать. Я знал это совершенно точно.

* * *

Молодая женщина, спотыкаясь, бежала по песку, неловко путаясь в складках длинной кружевной юбки. Широкополая шляпа норовила слететь с головы, и женщина придерживала ее рукой. Медовые вьющиеся волосы трепал ветер. Тонкая фигура в белом, казалось, сейчас улетит, подхваченная теплым сильным бризом. Но она не улетала. Ее тонкое лицо выражало ту степень материнской озабоченности, что может, в конце концов, вызвать раздражение у кого угодно. Несмотря на то, что лицо было красивым, эта гримаса почти стирала его природное обаяние.

Маленький мальчик, игравший с прибоем, это чувствовал и потому не спешил поворачиваться на крик или еще хоть как-то выказывать свою реакцию на появление матери…


Я чувствовал ее приближение с разочарованием и неудовольствием. Это было уверенное предчувствие того, что меня опять лишат свободы и целого мира вокруг. Но уже тогда я знал, что пока не могу с этим спорить.

Для споров с целым миром в детстве обычно не хватает силенок. Да и дальше – я почему-то знал это еще тогда – все будет не так уж просто.

Последняя волна ткнулась мне в ноги, окатывая до колен, и отползла, дружелюбно и спокойно шипя. Волне было все равно, но она была не против поиграть еще.

Она, но не моя мать.

Меня подхватили на руки и оттащили подальше, нашептывая что-то привычно-успокаивающее. Но меня не надо было успокаивать, и я довольно резко вывернулся. Я слышал голос матери, чувствовал ее, опять отчего-то расстроенную – похоже, бабушка снова выговаривала ей в своей обычной манере, что-то насчет ее положения в доме. А я не мог ничем помочь. Я мог только со-чувствовать.

Хотя этот термин я придумал много позже.

Я не мог тогда сказать матери, как я ее люблю, и что бабушка мне тоже не нравится, и, самое главное, чтобы она не расстраивалась из-за пустяков. Я мог только обнять ее колени и посмотреть в лицо снизу вверх. Правда, от такого моего взгляда она всегда вздрагивала и старалась отстраниться. Она боялась меня, и я это чувствовал детским своим, сходным со звериным, чутьем. Она не очень-то понимала, что же такое у нее получилось и что из этого вырастет. Но я был ее ребенок, и не любить меня она не могла.

У нее были такие же медово-золотистые волосы, как и у меня, и голубые глаза. Склонность к авантюрам тоже передалась мне от нее. А вот телосложением я пошел в отца и все его семейство. Мать была хрупкой и тонкокожей, почти полупрозрачной, словно созданной из розоватого фарфора. Тогда как отец передал мне из своего генного набора молочную кожу, не сгорающую на солнце, и мышцы, при малейшем переборе нагрузки раздувающиеся как на дрожжах, норовя сделать из меня Геракла или, того хуже, Гефеста. С этим справляться было труднее всего, но мне пока удавалось.

Характер отца строился на созерцательности и практицизме, мать же была склонна к романтике и фантазиям. Они совсем не походили друг на друга, и, наверное, именно это и сделало возможным их союз. Но разительное отличие моей матери от всего, к чему привык отец, не могло не сказаться на их совместной жизни. Отцовский клан не очень-то жаловал его вторую контрактную жену. Контракт в результате не был продлен, а я, получив генетическое наследство с обеих сторон, да еще и в нагрузку все семейное древо по отцу, остался странной, вывихнутой ветвью на этом древе спокойствия и размеренности.

От первой жены детей у отца не было. Горячая итальянка гордо хлопнула дверью, оставив в памяти отца несколько очень заковыристых выражений, которые я потом счел одной из лучших своих находок в области ругательств.

LII граф Кристиан Магнус фон Тойфельберг страстно мечтал о детях.

И я был его первым удачным проектом. Так он сам любил меня называть. Матери это не нравилось, мне же было все равно, ведь я чувствовал, что на самом деле стоит за этими словами. С тем же успехом он мог говорить «мой любимый сын», эмоции от этого не менялись. А для меня с самого начала были важны именно они. С них я начинал понимать мир. С непонятных, не очень уверенных ощущений, рождающихся где-то в теле и появляющихся в сознании уже набравшими силу и плотность знания-уверенности. Они могли быть любых цветов и вкусов и влияли на мое самочувствие всегда, сколько я себя помню. И именно с них все и началось.

Мать меня любила и побаивалась, отец гордился, и этого ему было достаточно, но вот бабушка…

О, это была примечательная женщина, и в детстве я был твердо уверен, что она ведьма. Достаточно было поглядеть, с какой легкостью она проворачивала все семейные интриги, чтобы убедиться в этом. Я никогда не забуду ее черные пронизывающие глаза, когда она вцеплялась взглядом в мои зрачки, как будто что-то выискивая на их дне. И кто знает, может быть, она что-то все же находила там?

Но бабка никогда не успевала вывернуть меня наизнанку своим взглядом. Когда я был еще совсем мал и беспомощен, я просто начинал кричать – она не выносила шума. Став же взрослее, я не давал ей дотронуться до себя и убегал раньше, чем ей снова захотелось бы нанизать меня на свою визуальную вилку. Я чувствовал, что она тоже хочет понять, что же получилось из союза ее сына и этой женщины – моей матери. И ее раздражение от этих неудач было таким же кислым и острым, как лимон, посыпанный перцем. Никогда не пробовал такое блюдо, но во вкусе этой ее эмоции был уверен всегда.


Море и солнце ласкали меня, пока мы с матерью шли по хрустящему песку к распахнутым воротам нашей летней резиденции. Белый кружевной костюм, развевающийся на ветру, и широкополая шляпа, которую она смешно придерживала рукой, – это, как стоп кадр, навечно врезалось в мою память. Более четких воспоминаний о моей матери у меня не было, хотя я очень старательно копался у себя в голове, чтобы найти еще хоть что-то такое же яркое.

Когда мне снилась мать, мне всегда снилась эта наша поездка: море, песок и шепчущая мне свои тайны вода, пронизанная солнцем.

Я любил эти сны.

Прозрачно-синее южное небо Франции залило мне глаза, когда я запрокинул голову вверх, и вспыхнуло под веками черно-белым солнцем. Мать крепче сжала мои пальцы в своей руке и потянула меня вперед, чтобы я шел быстрее. Но мне не хотелось уходить в тень, мне хотелось играть с волной и слушать, как она шепчет мое имя: «Маааррррттиииинн».

Несколько странно разрезанных кадров немого кино из сна.

…Мать сидит перед зеркалом и, закалывая свои густые вьющиеся волосы в несложную прическу, что-то говорит мне. И мое сердце бьется часто-часто, мне отчего-то больно, но я знаю, что плакать нельзя, потому что я уже взрослый и на меня возлагают большие надежды. Но мне кажется, что мое сердце сейчас разорвется, и я не выдерживаю и падаю рядом с матерью на колени, утыкаясь в складки ее длинной юбки. Вцепляюсь в нее и разражаюсь рыданиями. Мать не может успокоить меня. Я не хочу успокаиваться. Я знаю, что она скоро уйдет от нас. Срок ее контракта подходит к концу, и отец не хочет продлевать его – по настоянию моей бабки. По условиям я должен остаться с ним, а мать может со мной встречаться, как только пожелает. Но я знаю, что она уже не пожелает, потому что это будет так же разрывать ей сердце, как и мне сейчас.

…Лицо отца я вижу в зеркале. Он входит в мою комнату, не постучав, потому что подозревает меня в чем-то недостойном и хочет поймать на неожиданности. Но ничего нет, и, задав пару незначительных вопросов, он уходит, отставляя после себя запах цитрусового одеколона и удивление, смешанное с радостью. Он просто не знает, что я чувствую его мысли. Я усмехаюсь, глядя на себя в зеркало. Моя инициация прошла успешно три года назад.

…Тогда я, бесшабашный одиннадцатилетний мальчишка, впервые вошел под своды старинных катакомб нашего фамильного замка. Конечно, соблюдая правила безопасности, ходить сюда не рекомендовалось. И, конечно же, именно сюда я и хотел попасть последние пять лет, как только узнал об этом месте. И более того, я знал, что эти сулящие безграничные приключения коридоры еще не все переоборудованы под хозяйственные нужды.

Обычно подземную часть замка отдают под гаражи и мастерские, но у нас все получилось иначе. Потом я узнал, почему, и пожалел, что я не знал этого раньше. Но тогда это было для меня подарком судьбы и самым крутым приключением, о котором я мог мечтать. Ну, не считая схваток с пиратами и заманчивой идеи уйти в разбойники.

Холод и сырость почти сразу же пробрали меня до костей, и я понял, что эта штука совсем не выдумка писателей и сценаристов. Но храбро решив, что тем лучше для настоящего приключения, я пошел дальше.

…Белый кружок света от маленького карманного фонаря скользил по стенам. Сначала это была привычная гелевая, тоннельная, отвердевшая формозаливка. Минут через сорок быстрой ходьбы облицовка стен стала постепенно меняться. Она сделалась более старой, и я постарался сдержать фантазию, чтобы даже не пытаться представить себе, сколько надо мной уже метров земли и камня. Нельзя было позволить чувствовать сплетающиеся и движущиеся корни деревьев, нельзя ловить тонкие ощущения подземных животных и насекомых, нельзя смешивать реальность и мои чувства. Это могло плохо закончиться. Например, банальным обмороком. Это я уже проходил, когда, играя, увлекался и старался прочувствовать сам и передать другим то, что должно было быть во время игры. Сейчас же я просто шел навстречу своим приключениям и старался изо всех сил не упустить ни мгновенья сладкой жути от охватывающей меня тьмы и тишины. Я уже прошел, почти пробежал используемую и более-менее оборудованную под современные нужды зону, где мне несколько раз приходилось прятаться от рабочих и слуг, и оказался под сводами старой части катакомб.

…Я считал шаги и старательно помечал светящимся маркером все пройденные мной повороты. В какой-то книге я вычитал, как легко заблудиться под землей, и там же давались практические советы, как этого не сделать. Было бы глупо пренебречь чужим опытом, это я уже знал, несмотря на юный возраст. Пол под ногами становился все более неровным. Я шел уже более часа. Совершенно забыв о том, что меня, возможно, хватились и мне наверняка влетит за долгое отсутствие, я завороженно шел вперед и думал только о том, что же будет за следующим поворотом.

Мне стоило не большого труда сбежать от репетиторов, я так делал не один раз, но сейчас я, кажется, решил влипнуть всерьез. Перерыв в занятиях был не более часа, а я шел уже гораздо дольше. А ведь надо было и возвращаться…

Но сейчас мне было все равно. Катакомбы притянули меня к себе безвозвратно. Я еще не знал тогда о странном завораживающем очаровании подземных строений, но уже почувствовал его на себе в полной мере. Я думал, как бы так устроить, чтобы остаться здесь жить навсегда.

…Коридоры не кончались, и появлялось все больше поворотов и ответвлений. В конце концов я захотел есть и, присев рядом со стеной на какой-то каменный обломок, вытащил из кармана куртки прихваченные из буфета энергетические фруктовые пластинки. Пару бутербродов и пластиковую флягу с кислородной водой я решил приберечь на потом. Я уже всерьез рассчитывал на то, чтобы не выбираться отсюда как можно дольше, и плевать мне было на последствия.

Пластинки таяли на языке, оставляя приятный легкий вкус сока, и я, прислонившись к выеденным временем кирпичам, предался фантазиям. Фонарик я выключил и, закрыв глаза, представлял, что сейчас происходит наверху. Отцу ничего еще, конечно, не сказали о моей пропаже, но бабка наверняка уже в курсе. Мой старший компаньон наверняка в панике, а младший думает, насколько ему влетит на этот раз, и прикидывает, поделюсь ли я с ним тем, за чем удрал. Репетиторам все равно, и, может быть, они даже тихо вздохнут с облегчением, что им не надо по сотому разу разжевывать мои бесконечные «почему?» и «а если?».

Не заметив как, за этими мыслями я заснул. Полная темнота и тишина забрали мое сознание и заполнили его собой. Убаюкивая и уводя куда-то, куда я никогда не отваживался заглядывать, несмотря на все вопросы, которые мучили меня уже очень давно и которые даже я сам, бывало, отгонял от себя в страхе и неуверенности, что я хочу знать ответ. Мое подсознание всплывало на поверхность сна, как огромный фантастический монстр, и протягивало ко мне свои щупальца-мысли, наполняя их формой и смыслом.

…Медленно темнота под моими веками стала светлеть, и я начал узнавать проступающее сквозь этот свет лицо. Это было лицо моей бабки. Глаза ее были неестественно раскрыты и как будто слепы. Постепенно проявилась и сама фигура. Она двигалась, парила в воздухе, ловя что-то перед собой вытянутыми руками с постоянно шевелящимися пальцами. Как будто она хотела что-то нащупать, что-то найти. Губы ее беззвучно шевелились, и весь вид напоминал сейчас мне ужасные сказки про старых ведьм.

Бабка моя никогда не выглядела старой, хотя ей было уже далеко за сотню. Ведь любые достижения медицины и косметологии были доступны, и она этим, конечно, не пренебрегала. Внешностью она пошла в нашу женскую линию по отцу, а точнее, в нашу французскую прапрапрапрародительницу. Когда-то хладнокровный немецкий граф без ума влюбился в горячую француженку и увез ее в свой замок, отдав вместе с сердцем еще и приличное состояние. Молодая графиня и сама была не из простой семьи, и кроме ее южных генов в фонд семьи Тойфельбергов перешло неплохое приданое.

Но сейчас моя бабка была совсем не похожа на себя, зрелую подтянутую женщину с черными смоляными волосами и пылающими, как южная ночь, глазами. Сейчас она была похожа на ту нашу прапра… если бы та смогла дожить до ее лет. Волосы были седы, и кожа на лице имела неприятную дряблость, а рот… когда я увидел ее беззвучно раскрывающийся рот, я закричал в ужасе…

И проснулся. Сердце колотилось, виски были мокрыми, но я обрадовался тому, что проснулся, и тому, что кричал я, кажется, только во сне. Мне совсем не хотелось вспоминать причину моего пробуждения. И я постарался изгнать из своей памяти последний кадр сна.

Я сидел у холодной стены, и меня бил озноб. Руками я вцепился в камень, на котором сидел. Меня трясло с такой силой, что мне вдруг показалось, будто камень сдвинулся.

И тут я услышал шум. Кажется, прислуга все-таки вышла на мой след.

Несмотря на то, что я был до дрожи напуган сном, попадаться мне все еще не хотелось. Неожиданно сильно затекшее тело не очень-то собиралось мне повиноваться, и попытка вскочить с камня закончилась для меня подвернутой ногой и неприятным открытием, что бежать я, кажется, уже не смогу. Но когда я падал, я умудрился задеть свое каменное сиденье таким образом, что вот теперь точно заметил – оно двигается. Вне себя от паники и ужаса, я толкнул камень сильнее, и он поддался, сдвигаясь и открывая пахнувшую сыростью глубину колодца. Я включил фонарик, чтобы понять, куда собираюсь бежать на этот раз. Открывшаяся шахта была вовсе не так глубока, как мне показалось на первый взгляд, и имела какое-то подобие полусгнившей деревянной лестницы. Из глубины даже не пахло канализацией.

Один конец лестницы упирался в шершавые стенки рядом с моими руками, а другой виднелся на высвеченном фонариком дне. Не раздумывая, я сполз на ступеньки и, приложив все усилия, поставил камень на место. Оказывается, изнутри он двигался на чем-то вроде шарнирной системы – несколько, конечно, тугой, но исправно работающей.

Как мне удалось ее запустить, ума не приложу.

Шум из ближайшего тоннеля слышался почти рядом, что уже совсем отключило осторожность и оставило только одно желание – удрать как можно дальше.

Закрывая свое убежище, я успел заметить скользнувшие по стенам лучи мощных фонарей. Не раздумывая, я до конца захлопнул своеобразную крышку, разделяющую «там» и «здесь». Усилие было таким резким, что шаткая конструкция лестницы не выдержала, и я, услышав предательский скрип и треск, потерял опору и полетел вниз, успев только подумать, что если сломаю ноги, то вряд ли теперь вообще выберусь отсюда.

Ноги я не сломал, хотя изрядно отшиб ступни и колени с ладонями.

И вот тогда я пожалел, что так мало внимания уделял спорту и соответствующей экипировке. Был бы на мне сейчас какой-нибудь костюм из тех, что так любят таскать мои сверстники не только на тренировках, но и в обычной жизни. Что-нибудь такое, из легкоатлетического обмундирования. Я бы вряд ли мог получить какие-то ушибы. Обувь самортизировала бы падение, а куртка и перчатки защитили бы руки. И, кто знает, может быть, какой-нибудь из прибамбасов, что входят в такие костюмы, помог бы мне сейчас решить проблему с моим выходом обратно? Но я не любил следовать всеобщей моде, и потому моя одежда сейчас никак не подходила для таких экстремальных прогулок. Джинсы и полусапоги для верховой езды мало способствовали путешествию по катакомбам, а шелковая рубашка и куртка из тонкой кожи почти не защищали от промозглого холода каменного подземелья. Все это я понял очень быстро, когда выяснилось, что подняться обратно по стене к камню-входу мне уже не удастся. Я только зря изранил руки об обломки лестницы и острые камни кладки. Стены здесь были совсем не такие ухоженные, как в коридоpax наверху. Поняв, что единственный путь к спасению мной утрачен, и все еще не желая себя обнаруживать, и даже не задумываясь, как бы я мог это сделать, я стал исследовать место, в которое попал.

Фонарик высветил металлическую, в облупившейся краске, обратную сторону люка метрах в трех у меня над головой. Мне оставалось только вздохнуть и похвалить себя хотя бы насчет захваченной еды и воды. От квадратной площадки, на которую я свалился с лестницы, шел всего один коридор, и я было огорчился, подумав, что, наверное, мое приключение все-таки окончено. Но, к моему облегчению, метров через десять он разветвлялся еще на два. А потом тот, который я выбрал, крайний слева, еще на три, а дальше больше. В конце концов я почувствовал, что нахожусь как будто в каком-то огромном каменном кишечнике и что, вполне возможно, здесь и погибну, а потом щербатые камни сомкнутся надо мной и переварят, как некий очередной обломок, невесть как выпавший из стен. Мне очень быстро стало страшно по-настоящему. И вот теперь мне наконец-то захотелось вернуться как можно быстрее.

Прошло около полутора часов, как до меня дошло, что, кажется, мои приключения мне уже не нравятся. Хотя сам я тихо удивлялся такой резкой перемене во мне. Но моя интуиция всегда была сильнее. Она редко объясняла мне что к чему, но всегда тащила в нужную, как потом оказывалось, сторону. Если я, конечно, не сопротивлялся. Здесь я сопротивлялся ей целый час и потом очень пожалел об этом. Потому что когда я начал искать то место, откуда пришел, то выяснилось, что мой светящийся маркер не может долго держаться на этих отсыревших стенах. Разумеется, ведь он был не из профессиональной экипировки и не рассчитывался на любые поверхности. Но откуда мне было знать, что мои значки смогут держаться всего лишь около сорока минут, а потом впитаются в сырой вековой камень и исчезнут, оставляя меня в темноте и неизвестности? Я понял, что теперь не знаю, куда мне надо идти. И когда я понял это окончательно, меня охватил ужас.

Ужас пронизал меня до костного мозга, и я сполз на пол, царапая куртку о стену. Поворот был последним из отмеченных. Я нашел его с крестом уже угасающего маркера. Мне бы следовало бежать вперед в надежде поймать еще хотя бы один, но мои ноги стали ватными, и я в оцепенении просто плюхнулся на пол, где меня и накрыло окончательное осознание того, во что я вляпался.

Я заблудился, окончательно и бесповоротно.

Самым ожидаемым было бы сейчас закричать или разреветься. Но я знал, что кричать бесполезно, а плакать я себе запретил еще тогда, когда понял, что расстаюсь с матерью навсегда. Тогда это были мои последние слезы. И сейчас я просто застыл в шоке и страхе. И мысли мои тоже застыли, как впавшие в анабиоз, лишь на окраине сознания редкими искрами проблескивали задавленные эмоции.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41

Поделиться ссылкой на выделенное