Ольга Степнова.

Своя Беда не тянет

(страница 3 из 23)

скачать книгу бесплатно

   – Понимаешь, как это ни несуразно звучит, у нас в инспекции существует план, его спускают сверху, и зачастую, чтобы поставить галочку о проделанной работе, на какие только ухищрения не приходится идти! Наши иногда писающего пацана в кустах ловят и тащат на учет ставить, для галочки. Но самое ужасное, это план по группировкам. Где взять преступные группировки подростков для галочки, если их нет? Вот мы их и выдумываем, чтобы наверх отчетность отправить. Иногда до смешного доходит. Идешь на дискотеку дежурить, смотришь, ага, Вася Пупкин поздоровался за руку с Ваней Попкиным – ура, группировка! Парням потом в армию идти, в институт поступать, их любой по компьютеру пробьет – бац! – член преступной группировки. Мы-то, инспектора, знаем, что это фигня полная, но для других – член! Короче, кроме придуманных, не было у нас группировок, хоть тресни! До недавнего времени. И вот неделю назад в городе началось такое! Слышал про Андрея Хабарова?
   Я кивнул. Слышал я про Андрея Хабарова, жуткая история. Он учился в соседней шестой гимназии, в одиннадцатом «а». Недели две назад город облетела новость, которая повергла в шок не только взрослое население, но и самых невпечатлительных деток. Хабаров пригласил свой класс на загородную дачу родителей, чтобы отпраздновать день рождения. Поздно вечером подвыпившие подростки возвращались в город и пошли на электричку. Хабаров со своей девчонкой решили не подниматься на мост вместе со всеми, а пошли через пути. Встали на рельсах, чтобы пропустить встречную электричку и не заметили, что сзади идет товарняк. Машинист товарняка сигналил отчаянно, но парень, решив, что гудит электричка, оттащил девчонку назад, под колеса товарняка. Машинист предпринял экстренное торможение, но было уже поздно. В последний момент Андрей понял, что происходит, и буквально выкинул девчонку из-под поезда. Она осталась жива, Хабаров погиб. Все это видели его одноклассники с моста, и они поделились на тех, кто забился в истерике, и тех, кто буквально отскребал Андрея от поезда. Трагедия эта потрясла весь город и почему-то обросла такими подробностями, которые превратили Андрея в безусловного, стопроцентного героя, пожертвовавшего собой ради любимой девушки.
   – Так вот, – продолжила Ритка, – спустя несколько дней, после того, как шестая гимназия отрыдала на похоронах Хабарова, в городе стали твориться странные вещи. Вечером, когда стемнеет, на улицах появляются группы подростков с белыми повязками на рукавах, на которых нарисован черный крест. Они нападают на людей с криками: «Ты, гад гнилой, живой, и, падла, землю топчешь, а Андрюха, молодой, здоровый, в земле гниет, червей кормит!» И нападают они, главное, только или на пожилых, подвыпивших, с виду бомжеватых людей, или хромых, увечных... Двое из них уже умерли в больницах от побоев, успев перед смертью рассказать, кто их избил, но описать никого не смогли: темно было, подростки все на одно лицо, в черных, надвинутых на глаза шапочках ...
   – Вот тебе и подарок для галочки, – я озадаченно почесал затылок. – Ты считаешь, что в этой компании есть и мои охламоны? Голову даю на отсечение, моих там нет!
   – Верю, – кивнула Ритка. – Только что у тебя там с мужским одиннадцатым «в»? Ведь это бывшая восьмая гимназия, которая по соседству с шестой, очень уж они там между собой дружили...
   Я снова почесал затылок и еле удержался, чтобы не попросить у Ритки сигарету.
   В середине учебного года приключилась грустная, но забавная история.
Одна из гимназий – восьмая, вдруг получила вожделенный статус «женской». Не в силах ждать следующего года, дирекция и учителя, в порыве творческого вдохновения, взяли и расформировали классы, а точнее, отправили всех своих мальчиков подыскивать себе новые школы. Превращение восьмой гимназии в «женскую» было обставлено с помпой, как очень важное событие в городе. Неделю все средства массовой информации умильно рассказывали и показывали, какое уникальное учебное учреждение появилось в городе. И форма-то у девочек: пилоточки, галстучки, манжетики; и предметы-то: кулинария, танцы, этикет. Вот только к директорам других школ зачастили замотанные мамаши, умоляя их взять доучиться своих сыновей хотя бы до конца года.
   После того как я был схвачен за руку в коридоре очередной взмыленной родительницей, я пошел с ней к Ильичу и убедил его набрать пару старших и пару младших классов из мальчиков, пообещав, что буду вести у них почти половину предметов. Ильич повздыхал, поохал, намекнул на прохудившуюся крышу, старые трубы и отсутствие в школе евроремонта, но пообещал что-нибудь придумать. После этого я каждую родительницу тащил к нему, и он, покивав, посочувствовав от души, в конце беседы с хитрым видом двигал по столу бумажку, где был распечатан расчетный счет, на который нужно было перечислить деньги на ремонт крыши и замену гнилых труб. Еще совсем недавно Ильич беззастенчиво брал родительские деньги налом и прятал в сейф, но с тех пор как по телевизору часто зазвучали слова «операция чистые руки», он, не разобравшись, что они имеют отношение только к правоохранительным органам, срочно сменил схему взимания «спонсорской помощи» с родителей. Если же какой-то родитель все же сильно желал расплатиться немедленно и наличными, то Ильич под диктовку заставлял писать его расписку о том, что деньги переданы школе «строго добровольно, в качестве спонсорской помощи». Когда я первый раз прочитал такую расписку, то чуть не помер со смеху – внизу была приписка: « данная расписка написана по собственному желанию, без всякого принуждения».
   Ильич, озадаченный моим хохотом, осторожно спросил:
   – Что, Петька, что-то не так?
   – Глеб, – поправил я. – Глеб, Владимир Ильич. Все, в принципе, так.
   – Ну и ладненько! – довольно потер Ильич коротенькими ручками.
   В общем, появилось в нашей школе, в середине учебного года четыре мужских класса – пятый, четвертый, восьмой и одиннадцатый. В одиннадцатом «в» я взял на себя классное руководство, хотя мне выше крыши хватало моего неблагополучного десятого «в». С родительских денег, собранных в честь такого прибавления, я отжал у Ильича средства на оборудование в школе тира, убедив его в том, что ни в одной школе военно-патриотическое воспитание, входящее в программу предмета ОБЖ, не будет обставлено с таким размахом. Я две недели ездил ему по ушам фразой «патриотическое воспитание требует применения различных форм и методов работы». Наконец, он завопил: «Делай, как хочешь, только отстань!» и выдал деньги на тир. Ни в одной школе не было тира, а в нашей был. Я страшно этим гордился.
   – Значит, ты считаешь, что твои парни здесь не при чем? – спросила Ритка.
   Я вскочил со стула и заходил по учительской. Все это мне очень не нравилось.
   – Понимаешь, Ритка, я считаю, что парни из одиннадцатого «в» не могут быть при чем. Исключительно благополучные дети. Они, скорее, сволочные карьеристы, чем ночные разбойники. У них в голове только отличный аттестат, хорошие характеристики и набор экзаменов, которые нужно сдавать. Нет, никто из них не подходит на роль мстителя. Нет, – подумав, отрезал я, – никто не подходит. А почему есть подозрения на моих?
   – Да нет особо никаких подозрений, – вздохнула Ритка. – Никто из избитых не может описать нападавших подростков. Люди-то, как правило, пожилые, больные, иногда подвыпившие. Твердят только: белые повязки с черными крестами.
   – Я понаблюдаю за новенькими, – пообещал я, чтобы успокоить Ритку.
   – Понаблюдай, Дроздов!
   – Сазонов.
   – Тьфу, да какая разница! Тебе легче на Дроздова откликаться, чем всех переучить!
   – Мне, Ритка, легче переучить, чем откликаться.
   – Ну, ладно, – Ритка затушила сигарету и встала. У нее был такой несчастный вид, что я не удержался и спросил:
   – Что, сильно от начальства влетит, если с группировкой не разобраться?
   – Не то слово, – Ритка снова села и вытянула из пачки еще одну сигарету. – Не то слово, Дроздов, тьфу, Сазонов! Галочка галочкой, а группировку мы должны обезвредить. Дается установка на дискредитацию лидера.
   – Это как?
   – Чтобы разбить группировку, нужно выявить лидера и дискредитировать его в глазах членов группы.
   – Это как?
   – Обычно, это наговор на лидера. Работаем с операми из уголовки. Они вызывают пацанов к себе и говорят, что их любимый Вася Пупкин дал показания, всех сдал, и машут перед носом мифическим протоколом допроса. Иногда получается – пацаны ломаются и начинают колоться. Иногда начинаем работу с родителями. Узнаем, есть ли бабушки-дедушки где-нибудь в деревне и просим на время отправить чадо к ним в гости. Иногда тоже получается. Все в гостях – и нет группировки.
   – Ясно. А за галочку премия? – усмехнулся я.
   – Какая к черту премия. Если ты группировку разбил, тебя, по крайней мере, не ...
   Ритка не успела закончить глагол, который не имел права звучать в стенах школы, но очень точно отражал сущность работы инспектора по делам несовершеннолетних и его отношения с начальством.
   Фрамуга задребезжала шатким стеклом, на столе забряцали карандаши в стакане. Ритка вскочила, и, не затушив сигарету, бросилась к двери.
   – Опять трясет! Давай быстрей эвакуироваться, Дроздов!
   – Сазонов, – поправил я и пошел за ней.
   – Один хрен, эвакуация, – пробормотала Ритка. Стремительно добежав до гардероба, она схватила свою шубу и, поднабрав еще скорости, первой выскочила из школы. Я видел, как она понеслась к своей крошечной «Оке», припаркованной у школы.
 //-- * * * --// 
   Выслушав рассказ Возлюбленного, я понял две вещи: по крайней мере, один из нападавших был из моей школы, по меньшей мере, имя одного из группы мне известно – Игорь. «Игореха, стреляй!»
   Женька встал из-за стола, достал из-под лежака какое-то свое тряпье и, обмотав им ноги как портянками, напялил кирзовые сапоги.
   – Ну, спасибочки, – сказал он и взял со стула замусоленную телогрейку. – Пойду я.
   – И куда ты с такой рожей? – хмуро спросил я. – Тебя сразу в ментовку заметут и навесят все глухари за последние полгода. Для галочки.
   Женька натянул на себя женскую трикотажную шапочку, островерхую, с немыслимым ярким узором.
   – Да не, я дворами пойду, доберусь до домов двухэтажных, деревянных, там замков кодовых на подъездах нет, и подвалы – роскошь, а не подвалы, теплые, с электричеством, и наших там еще нет, не расчухали. Я, можно сказать, единственный квартиросъемщик. Пойду я потихонечку, жаль, что только спасибо тебе и могу сказать. – Он несимметрично улыбнулся своей распухшей, лилово-синей физиономией, помахал мне рукой-лопатой и вышел за дверь осторожно и быстро, чтобы не впустить в комнату холодный воздух.
   Нужно повесить в дверной проем брезентовую штору, чтобы мороз не лез, когда дверь отрывается, подумал я и вылил сахарную воду из стакана в помойное ведро под умывальником. Давно у меня на душе не было так паршиво.
   Я вышел на крыльцо и посмотрел Возлюбленному в след. Он шел медленно, нелепо размахивая руками, высоко и неуклюже поднимая ноги, словно боясь повредить свежевыпавший снег.
   Он был страшен как смерть, этот Женька Возлюбленный. Он был плохо одет. От него пахло сырым подвалом и немытым телом. Он возбуждал щемящее чувство вины, от которого хотелось вылезти из собственной шкуры. Хотя в том, что он стал таким, виноват только он, а никак не общество, и уж ни в коем случае не я. Если бы он попросил у меня денег, или хотя бы съел весь пакет сушек, это чувство вины, может, и не взяло бы меня за горло. Но он просто закрыл за собой дверь – аккуратно и быстро, чтобы в мое жилище не проник холодный воздух. И как это ни смешно, я почувствовал себя лично ответственным за его разбитую морду, отбитые почки, и то, что он чудом не замерз в кустах, потеряв сознание.
   – Эй! – крикнул я Женьке. Он не понял, что это ему, и продолжал шагать, высоко поднимая ноги.
   – Возлюбленный! – заорал я, и это слово странно прозвучало в пустом, заснеженном школьном дворе.
   Женька застыл на секунду и резко обернулся.
   – Куда ты шагаешь? – крикнул я, злясь на себя. – Ворота там. Ключ у меня.
   – Да я перелезу, – махнул рукой-лопатой Женька. – Чего тебе бегать?
   – Ходи сюда, – приказал я, и Женька потрусил ко мне, высоко задирая ноги в кирзовых сапогах.
   – Ты бы, брат, зад не морозил, мне этот забор перемахнуть как два пальца ... обплевать, – запыхавшись, сообщил он мне радостно.
   – У тебя же почки отбиты и ноги болят, – буркнул я и пошел зачем-то к воротам, хотя ключей у меня с собой не было.
   – Да ух ты господи, справился бы, – бежал за мной Женька вприпрыжку.
   Мы подошли к воротам.
   – Ключи забыл, – хлопнул я себя по карманам и пошел обратно в сарай.
   Женька попрыгал за мной.
   – Да через забор я, чего ноги топтать...
   В сарае я взял ключ от ворот, положил его в карман, но никуда не пошел, а сел на лежак. В конце концов, подумал я, я в этом сарае только ночую. Ну, иногда между уроками прибегаю сюда, чтобы попить кофе или чай – уж больно они в столовой паршивые.
   – Знаешь, – сказал я Женьке, – я в этом сарае только ночую. Иногда кофе пью днем. Куда ты попрешься с такой рожей? Оставайся.
   Женька вытаращился на меня глазом, который мог открыть.
   – А можно? – шепотом спросил он.
   – Я же говорю, оставайся, – раздраженно ответил я. Терпеть не могу чувствовать себя благодетелем. Не дай бог, руки кинется мне целовать. Но Женька не кинулся. Он сказал:
   – Ты это, не думай, я не нахлебник. Если в школе чего надо... Хочешь, я территорию от снега чистить буду?
   – Хочу, – сказал я. – Принесу тебе из школы лопаты. Ты только пока не высовывайся с такой рожей. Тут дети ходят, и учительницы... того, дамы все-таки.
   Женька закивал и стал усиленно тереть свой единственный худо-бедно открывающийся глаз. Я испугался, что его прошибла слеза, схватил ключ от школы и выбежал из сарая.
 //-- * * * --// 
   Я люблю школу утром. Когда коридоры пустые, звуки шагов гулко отлетают от стен и уносятся вверх, на третий этаж. Когда технички гремят ведрами и возят мокрыми тряпками по полу, делая его блестящим и чистым, словно миллион ног не носились по нему вчера вечером. Я чувствую себя королем в этой утренней, пустой школе, и жду, когда хлопнет входная дверь, и первые ученики поднимут гомон в раздевалке. Девчонки оккупируют все зеркала, а пацаны походят-походят, да найдут повод начать дружески-боевые действия друг с другом. Я очень люблю школу утром. Только утром тут бывает какой-то особенный запах, до сих пор не знаю, что это такое – может, это просто запах свежевымытого пола? Только утром бывает ощущение, что новый день принесет что-нибудь неожиданное и приятное. Например, охламоны из десятого «в» выучат, наконец, по датам ход Великой Отечественной войны, а то беда у них с датами. Я с трудом смог вдолбить им сорок первый и сорок пятый года, остальные же вехи этой войны они озвучивают даже с цифрой «тысяча восемьсот». В общем, есть, над чем работать. И это радует.
   Открыв школу, я стал командовать техничками, распорядившись, особенно тщательно промыть спортзал и помещение тира. Тиром я особенно дорожил. Пацаны визжали от восторга, когда помогали мне его обустраивать – продумывать ловушки и отражатели для пуль, устанавливать мишени. Помещение под свою идею я выклянчил у Ильича на первом этаже, и все, что было связано с тиром, обставил особой, важной атрибутикой: оружие выдавалось только под роспись, комната была на сигнализации, на двери дорогущий кодовый замок. А также я взял за правило каждый раз, когда закрывал тир, опечатывать его.
   Я содрал бумажную полоску с двери, открыл замок, и впустил в тир техничку с ведром и шваброй. Мытье полов здесь происходило исключительно под моим присмотром.
   – И чего ты меня всегда караулишь? Что, думаешь, я твои ружья попру и торговать ими пойду? – раздраженно проворчала под нос баба Капа, начиная возить плохо отжатой тряпкой по полу.
   – Тряпочку получше отжимайте, – посоветовал я ей. – Каждый должен делать свое дело хорошо.
   – Вот и делай. Я же не учу тебя патроны вставлять.
   – И слава богу, что не вы меня учите вставлять, только тряпочку все равно получше отжимайте, а то сохнет долго и разводы остаются.
   – Это у тебя разводы, а у меня – узоры, – пробурчала баба Капа.
   Странные люди, эти женщины. Даже если ей без двух дней сто лет, даже если ей можно играть Бабу Ягу без грима, и даже если ее статус определяет ведро и тряпка, все равно последнее слово должно остаться за ней. Бабе Капе плевать, что я не последнее лицо в школе, правая рука директора, и вообще, незаменимый человек. Она тоже и правая рука, и незаменимый человек. Потому что, помыв полы, бежит вниз, исполнять обязанности гардеробщицы. А кто пойдет махать тряпкой за пятьсот рублей в месяц, а потом весь день таскать тяжелые дубленки учеников за то же количество рублей?
   Я промолчал, не дав ей больше возможности тренировать свое остроумие. Устал я от женского юмора.
   Дождавшись конца уборки, я закрыл тир и пошел в учительскую. Там, у зеркала, уже крутилась новая учительница рисования и музыки Марина Анатольевна. Она устроилась в школу недавно и была самой молодой, самой хорошо одетой, самой стройной и самой красивой учительницей города. Еще она была самой натуральной блондинкой, и никогда не закалывала длинные волосы. По-моему, она искренне не понимала, почему я – единственный в школе мужик востребованной внешности и возраста, до сих пор не извелся от любви к ней. Впрочем, сегодня она пошла на абордаж.
   – Глеб, – намеренно грудным голосом обратилась она. Марина была единственным человеком в школе, который никогда не называл меня Петей, потому что в школу пришла, когда я уже стал Глебом. – Глеб, я зацепилась. – Она подергала задранной вверх рукой.
   Я посмотрел, за что она там зацепилась, и вынужден был признать, что самая-самая не врет. На запястье у нее красовался золотой браслет, а на нем висюлька – якорек, выполненный до безобразия натуралистично, с запилами в виде рыболовных крючков с обеих сторон. Этими крючками она намертво запуталась в своих распущенных волосах. Может, она и специально это сделала, но не оставлять же девушку с задранной рукой ходить по школе. Я стал осторожно отцеплять якорь, распутывая светлые волосы.
   – Глеб, ты не знаешь, какой идиот утащил с подоконника мой кактус? Это очень редкий вид, ему нужна солнечная сторона и особый режим полива. Я принесла его из дома, потому что у меня все окна на север, вдруг смотрю, нет моего кактуса.
   – Не знаю, – пожал я плечами. – Мне показалось, он вечно сухой, думал, может, домой кто забрал поухаживать.
   – Поухаживать! – фыркнула Марина. – Зальют ведь, заразы! Его зимой ни в коем случае нельзя поливать. Тогда он зацветет. Раз в сто лет.
   – Можно не дождаться, – вздохнул я, борясь с паутиной светлых волос.
   – А может, повезет, – продемонстрировала Марина оптимизм, легкость характера и добрый нрав, чуть приблизившись ко мне, но я сделал вид, что не заметил маневра.
   Я тянул очередную длинную светлую прядь, когда дверь учительской открылась. Я обернулся и увидел на пороге ... Беду. Тонкая дубленочка распахнута, джинсы заправлены в сапоги на шпильке, короткие волосы вздыблены каким-то особым, художественным, дорогим манером, и очки – она подхватила их мизинцем, словно надеялась, что все увиденное ей просто померещилось без нужных диоптрий.
   Сердце мое забыло, что должно биться. Я отбросил Маринины волосы, будто случайно схватил оголенный провод, и не придумал ничего лучшего, как вытереть вспотевшие ладони о штаны.
   – Ну, ну, – сказала Беда.
   – Ну и ну, – добавила она.
   – Ну-ну, – заело ее как кучера в разговоре с норовистой лошадью.
   – Это Марина, – сказал я зачем-то.
   – Ну-ну, – Беда стащила с носа очки, сдула с них воображаемую пыль и закрыла дверь. В коридоре раздались ее энергичные шаги.
   – Что это за дылда? – спросила самая красивая учительница города.
   – Это моя жена.
   – Ой.
   – Ничего, – простил я ее и помчался вслед за Бедой.
   Не заладилось, думал я, скачками преодолевая расстояние до лестницы.
   – Эй! – крикнул я ее дубленочной спине. – Стоять!
   Она послушалась и, не оборачиваясь, спросила:
   – Ну?
   – Это Марина, – опять брякнул я. – Баковая группа.
   – Какая?
   – Швартовая. Якорь у нее там.
   – Где?
   До сих пор я считал, что она понимает мои шутки, но...
   Не заладилось, снова подумал я.
   – Не делай гнусных намеков.
   – Я?! – она захлебнулась возмущением, обернулась, и уставилась на меня.
   – Это Марина, – снова зачем-то сказал я, словно это имя стопроцентно меня оправдывало.
   – Мне нет дела, как зовут твою швартовую группу, – с металлом в голосе сказала Беда, развернулась и умчалась по ступенькам вниз, оставив в воздухе аромат незнакомых, дерзких духов.
   Я не стал ее догонять. Я гордый. Я надоел и я ушел.
   Права была баба Капа – у нее узоры, а у меня разводы.
   Какого черта Беда приперлась в учительскую?! Она никогда не приходила в школу, только в сарай.
   Я вернулся в учительскую и выплеснул злость на Марину.
   – Ты это, монисты попроще на себя цепляй. А то, не дай бог, где-нибудь в уединенном месте зацепишься.
   Но это было только начало дня. Перед тем как прозвенел звонок, меня схватила за руку Лилька-трудовичка. Неделю назад она вышла замуж и с тех пор ходила томная и загадочная.
   – Петь, а Петь! Ты забыл закрыть свой сарай. Я видела. Шла мимо – замка нет.
   – Я не Петь. У меня там нечего брать.
   Лилька женственно пожала плечами и красиво пошла по коридору с видом пресыщенной женщины, которую мужики достали своей тупостью.
   Навстречу мне из-за угла вылетел Ильич. Он был красный и тяжело дышал. У Ильича новый бзик – он решил худеть и укреплять сердечную мышцу. Ради этого он отказался от моих шоферских услуг, оставив свою «аудюху» в мое полное распоряжение. Теперь он встает ни свет ни заря, и в стиле спортивной ходьбы чешет от своего дома до школы. К школе он подходит уже никакой: красный как рак, ловит ртом воздух, кричит, что устал, как ломовая лошадь, плюхается в директорское кресло и кемарит в нем, пьет кофе и снова кемарит.
   Ильич стянул с себя черную трикотажную шапочку, вытер ею вспотевшее, несмотря на мороз лицо, и сказал:
   – Петька, у тебя сарай открыт. Я мимо пробегал, видел.
   Не сбиваясь со спортивного шага, он направился в свой кабинет, мягко перекатываясь с пятки на носок.
   – У меня там нечего брать, – сказал я ему в спину и не успел два шага сделать, как ко мне бочком подошла Машка-отличница. Она носила тугие косицы, несмотря на то, что училась в десятом, и всегда напрягала меня наивным взглядом.
   – Глеб Сергеич, – робко начала она, – я шла в школу и обратила внимание, ну, в общем, я увидела, что ваше жилище не закрыто. Обычно там висит замок, а сегодня... Наши ребята, конечно, хорошие, не залезут, но из других школ такие заходят...
   – Спасибо, Маша, – прервал я ее, и решил, что после первого урока обязательно закрою Женьку на замок, иначе мне житья не дадут.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Поделиться ссылкой на выделенное