Ольга Егорова.

Между двух огней

(страница 9 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Инга отключила звук и долго наблюдала за крошечными фигурками, хаотично передвигающимися по полю. Иногда камера давала крупный план – она видела мужские лица, уставшие, сосредоточенные. Видела лихорадочный блеск в глазах и упрямо сжатые губы. Крупный план сменялся обзором, и уставшие мужчины с горящими глазами и упрямо сжатыми губами снова превращались в игрушечных солдатиков, управляемых какой-то неведомой, лишенной разума, силой. В этой погоне за мячом не было никакого смысла, и со стороны она выглядела абсолютно нелепо. Особенно при полном отсутствии звука.
   Эта странная смена ощущений еще некоторое время занимала ее, но вскоре поиски наличия смысла в футбольной баталии отошли на второй план. Пока Павел на работе, у нее есть время, чтобы попытаться разобраться в себе и в том, что случилось несколько дней назад. Получится или не получится – это уже другой вопрос. Ощущение дискомфорта и постоянное чувство вины с течением времени никуда не девалось. Чем большей нежностью и заботой окружал ее муж, тем глубже становилось это чувство вины, тем тяжелее становилось с ним жить.
   С чувством вины, а не с мужем. С мужем-то как раз было очень даже легко.
   Что будет, ему мужу станет известно о том эпизоде в больнице? Что будет, если Павел узнает, как она провела ночь накануне его появления? Чем она занималась, пока он летел в самолете, сходя с ума от ощущения остановившегося времени?
   Он просто не вынесет этого, подумала Инга. Он не сможет этого пережить. Он слишком сильно любит ее, чтобы пережить измену. И дело даже не в словах любви, которые он твердит постоянно. За эти две недели она имела возможность неоднократно убедиться в том, насколько сильны его чувства. Каждый его взгляд, каждый жест, каждое прикосновение – все говорило о том, что центром вселенной и смыслом жизни Павла Петрова является она, его жена. Инга. Никакого другого центра и никакого другого смысла не существует.
   Инга зажмурилась, ощутив пробежавшую по телу стайку колючих мурашек.
   Нет, ни за что в жизни. Никогда он об этом не узнает. Она разберется во всем сама. Она не станет причинять ему боль, которую он не сможет вынести. Она попробует сама докопаться до истины.
   Почему она вела двойную жизнь? Чего не хватало ей, окруженной теплым и уютным коконом любви, заботы и ласки? Что могло заставить ее спустя всего лишь год после свадьбы начать тайком встречаться с другим человеком? Не думая о страданиях, которые она причиняет мужу, не заботясь о последствиях возможного разоблачения?
   Или, может быть, она все таки думала? Заботилась?
   Но тогда – почему? Почему, черт возьми, она завела себе любовника?
   Может быть, она была нимфоманкой, сексуально озабоченной девицей, нуждающейся ежесуточно в таком количестве оргазмов, которое не в состоянии обеспечить один мужчина со средними способностями?
   Глупость какая.
Куда же оно в таком случае подевалось, это ее нимфоманство? Может, его отшибло вместе с памятью? Вряд ли, подумала Инга, вяло улыбнувшись. Кажется, она сильно ударилась только головой, а другие места не очень-то пострадали.
   До встречи с Гориным, то ли Сергеем, то ли Андреем, она жила абсолютно безмятежно. Для чего нужно было рисковать этой безмятежностью, этим спокойствием, душевным и телесным комфортом? Какой в этом смысл?
   Остановив неподвижный взгляд на экране телевизора, Инга некоторое время наблюдала за игроками, бегающими по полю. В этот момент камера приблизилась, и она увидела залитое потом лицо молодого парня.
   Блеск в глазах и упрямо сжатые губы.
   «Я люблю тебя, а ты любишь меня, – тихо шепнула память голосом Горина. То ли Андрея, то ли Сергея. И добавила, уже совсем тихо: – Ты любишь – меня».
   Вот он, смысл, на поиски которого не стоило тратить столько времени. Инга горько усмехнулась: на самом деле, все абсолютно просто. По-другому не получается. Один ответ на сто вопросов, на все эти бесконечные «зачем» и «почему». Классический любовный треугольник, в котором третьим лишним оказался ее муж, Павел Петров.
   Павел Петров с взъерошенными волосами. В белой футболке с тонкими лампасами, в смешных широких трикошках. Павел Петров с его ласковым взглядом, с его неистребимой нежностью во взгляде и в прикосновениях, с его терпением и заботой. Павел Петров, который любит ее так, что сила и жар этой любви чувствуется на расстоянии. Любит – и даже не подозревает о том, что его любовь уже давно не нужна Инге.
   Ей вдруг стало так жалко его, этого большого и сильного человека. Так, как может быть жалко только ребенка, не подозревающего о страшной жестокости окружающего мира и абсолютно беспомощного перед этой жестокостью. Не готового к ней, не заслужившего ее.
   «Ты любишь – меня».
   Некоторое время она сидела без движения, с застывшим взглядом, пытаясь привыкнуть к этой мысли. Пытаясь принять ситуацию такой, какая она есть.
   Привыкнуть не получалось. И принять тоже не получалось.
   Что-то было не так. Как будто в этой цепочке причин и следствий до сих пор не хватало одного звена, и от этого края ее не могли соединиться, образовав целую замкнутую окружность. Какой-то нерасшифрованный подсознанием сигнал нарушал стройную мелодию правдоподобия, лишая ее благозвучности.
   В полной тишине она просидела, наверное, целый час, снова и снова пытаясь расшифровать этот не исчезающий, настойчивый сигнал подсознания. И наконец поняла, что именно не дает ей покоя.
   Нет ничего сверхъестественного в том, что она смогла полюбить другого человека, будучи замужем. Такое случается сплошь и рядом, и дело совсем не в том, хорош или плох Павел Петров. Павел Петров здесь вообще ни при чем. Дело только в ней, в Инге.
   Конечно же, она могла встретить и полюбить другого человека. Такое случается.
   Но вот чего она сделать не могла совершенно точно – это в течение двух лет скрывать свою связь от мужа. Она бы призналась ему. Призналась бы сразу после того, как это случилось. И выбрала бы из двух мужчин кого-то одного. Если бы этим мужчиной оказался Горин – она бы ушла от Павла. Если бы им оказался Павел – не было никаких отношений на стороне протяженностью в два года.
   Она знала, что поступила бы именно так. Это осознание было абсолютно прозрачным и четким, и оно было никак не связано с памятью. Оно существовало внутри отдельно от всего, его нельзя было отождествить ни с рассудком, ни с интуицией. В нем невозможно было усомниться.
   Карточный домик ее умозаключений рухнул. Смысл снова был потерян, как будто невидимая камера, фиксирующая события ее прошлого, снова отодвинулась, переключившись на обзорную съемку.
   Тогда, может быть, этот Горин ее просто загипнотизировал? Внушил ощущение давней привязанности, отключил ее подсознание, подавляя сигнал протеста, подчинил своей воле, воспользовавшись ее беспомощностью?
   В памяти один за другим промелькнули отрывочные эпизоды той ночи в больничной палате. Нет, подумала Инга, прижимая ладони к запылавшим щекам. Беспомощной в ту ночь она не была. Какой угодно, только не беспомощной. И сознание у нее было совершенно ясным, а никаким не затуманенным. И Горин этот совсем был не похож… на графа Калиостро. Никакого сигнала протеста он не подавлял, по той простой причине, что подавлять было нечего. Поэтому не стоит придумывать глупые оправдания. Все случилось по обоюдному согласию. И в каждую секунду этой близости Инга чувствовала, что она обнимает и принимает в себя не чужого человека. А проснувшись на следующее утро, она почувствовала себя счастливой.
   Ну не приснилось же! Не придумала же она все это!
   Или все-таки придумала?
   Может быть, и правда, нет никакого Сергея-Андрея, а есть только черепно-мозговая травма и ее последствия?
   Неужели она сходит с ума?
   От этой мысли стало холодно. Как будто она только что проглотила огромный и круглый комок льда, который застрял в горле и теперь начал медленно таять, распространяя по всему телу отвратительный мятный привкус.
   Лучше не думать об этом. Такие мысли до добра не доведут, это точно. Нужно заставить себя встать с дивана, пойти на кухню и выпить чашку крепкого горячего чая. Нужно согреться, а потом заняться какими-нибудь домашними делами. Помыть полы, например, а лучше затеять генеральную уборку с мытьем окон и перетряхиванием содержимого всех шкафов. Загнать себя так, чтобы к вечеру свалиться от усталости и заснуть без мыслей, а утром, проснувшись, снова затеять генеральную уборку с мытьем уже чистых окон и перетряхиванием…
   А ведь было в его появлении что-то странное, подумала Инга спустя секунду после того, как запретила себе думать об этом. И в его появлении, и в его исчезновении было что-то… неправильное. Первый раз он вошел через дверь, выглядел и вел себя как вполне нормальный... вполне существующий, если можно так сказать, человек. Потом она заснула. Допустим, в этом нет ничего странного – наверняка, среди таблеток, которыми беспрестанно пичкали ее в больнице, было и снотворное. Она заснула. А когда проснулась, в палате, кроме нее, никого не было. Его рассказ о том, как они встретились, превратился в отголосок ее сна, и в первые секунды после пробуждения невозможно было оттыкать грань между сном и реальностью.
   А может быть, ее и не было?
   В следующий раз он появился, материализовавшись из тени на потолке. И снова, проснувшись, она не увидела его рядом. Только зыбкое воспоминание, окутанное лунным светом, и…
   И халат на полу. И пакет с апельсинами, напомнила себе Инга. И запах на подушке.
   И хватит уже!
   Хватит тешить себя детскими страшилками. В самом деле, так и в психушку угодить недолго. Нужно принять ситуацию такой, какая она есть. Смириться и больше не думать об этом. Было – и прошло. Слава богу, без последствий. И это даже очень хорошо, что вылет из Праги задержали на целых четыре часа. Потому что если бы ее муж, Павел Петров, приехал в город на четыре часа раньше – он бы не стал дожидаться, пока наступит утро. Он бы примчался к ней сразу, ему было бы наплевать на охрану, на запрет посещения больных в ночное время. Если бы его не пустили – он запросто просочился бы сквозь стены. И что тогда?
   Даже страшно подумать.
   Поднявшись, Инга быстрым движением выключила телевизор. Противный мятный комок внутри продолжал таять, подпитывая чувство тревоги и смутной опасности. Нет, не стоит поддаваться этим ощущениям. Никакой опасности нет и быть не может. Эпизод исчерпан. Вероятность того, что они встретятся снова, что у этой загадочной истории еще будет продолжение, ничтожно мала. Горин не может прийти к ней домой, потому что она живет дома с мужем. Не может позвонить ей по телефону, потому что ее новый номер не знает никто, кроме мужа. И на домашний номер звонить тоже не станет, а если и станет, то все равно трубку всегда снимает Павел. И на улице подкараулить ее не сможет, потому что она не ходит по улице одна. Всегда ходит только с мужем. Так что…
   Так что Горин исчез навсегда.
   Он не сможет проникнуть в ее жизнь, как проник ночью в больничную палату через окно, взобравшись по дереву на высоту второго этажа. Под окнами квартиры, в которой живет теперь Инга с мужем, не растут никакие деревья. Только трава, укрытая снегом, и низкие кусты боярышника ростом в полметра от земли.
   А сама она искать его тоже не станет. Ни за что в жизни – не станет. Да даже если бы захотела – кого искать-то? Человека, даже имени которого толком не знает? То ли Сергей, то ли Андрей. А может, вообще какой-нибудь… Иннокентий. Это еще не известно. Да и фамилия у него – не Иванов, конечно, и не Петров какой-нибудь, но добрая сотня Гориных в городе наверняка наберется. А может, целых две сотни. Или даже – три сотни. Иголка в стоге сена, ветер в поле… Что там еще говорят в похожих ситуациях? Да и зачем ей его искать? Гораздо проще и безопаснее дождаться, пока с головой все станет в порядке. Пока загулявшаяся память не вернется восвояси. Вот, пожалуй, тогда она и подумает об этом снова. А сейчас – ни к чему. Совершенно ни к чему думать обо всех этих… приключениях.
   Инга поморщилась. Приключения – слово-то какое дурацкое! Дурацкое, и абсолютно не подходящее к ее нынешней жизни. Совершенно не уместное на фоне этих стен, сплошь увешенных фотографиями. Каждая фотография – в красивой деревянной рамке, внутри каждой рамки – она сама, Инга Петрова, в здравом уме и твердой памяти, со спокойной и счастливой улыбкой на лице. А рядом – такой же счастливый и такой же спокойный Павел Петров. Обнимает ее за плечи, держит за руку, целует в щеку или просто стоит рядом. Заботливый, трогательный, нежный, надежный, такой понятный – Павел Петров.
   Инга медленно обошла комнату по периметру. Как большой зал музея – от одного экспоната к другому. Пересчитала фотографии в рамках – всего их было одиннадцать штук. Подолгу задерживаясь возле каждой, всматривалась в свое лицо, пытаясь отыскать признаки грусти в собственных глазах. Уловить какой-нибудь сигнал бедствия. Симптом внутреннего дискомфорта. Свидетельство против кажущейся очевидной истины.
   Не было ничего. Ни признаков, ни сигналов, ни симптомов.
   Внутри каждой рамки ей было очень хорошо рядом с Павлом Петровым. Хорошо, спокойно и уютно.
   Какие к черту приключения?!
   Поры бы уже, наверное, заняться чем-нибудь более продуктивным. Например, приготовлением обеда или стиркой носков.
   Она улыбнулась, вспомнив, как дико расхохотался Павел в ответ на ее реплику про эти самые носки. И вместо того, чтобы перейти к «продуктивным» занятиям, потянулась наверх, к антресолям. Несколько дней назад именно отсюда Павел доставал их семейный альбом. Тогда она просмотрела его бегло, как просматривают глянцевые журналы на столике в парикмахерской, ожидая, пока закончится время воздействия краски, прокручивая в голове планы на выходные. Ощущение неловкости не покидало Ингу ни на минуту, пока она переворачивала страницы. Как будто она наблюдает в замочную скважину чью-то чужую жизнь. Заниматься этим при свидетелях не слишком приятно. Павел Петров сидел рядом, готовый в любую минуту прийти на помощь. Прокомментировать каждый снимок. Объяснить – что это за ресторан в Сочи, в котором они обедают, что это за парк в Алуште, в котором они гуляют. Напомнить, что мохнатого серого енота, которого она держит в руках на снимке двухлетней давности, звали Кузей. Рассказать, как этот енот, смертельно уставший и раздраженный к концу своего рабочего дня, попытался цапнуть Ингу за палец, как Инга выронила енота и как долго потом фотограф гонялся за енотом, пытаясь его поймать и вернуть на рабочее место.
   Павел готов был рассказать сотни других подробностей об этой жизни, которую Инга подглядывала в замочную скважину. Но она не стала его ни о чем спрашивать. А в тот момент, когда Павел забрал у нее альбом и вышел из комнаты, чтобы убрать его обратно на антресоли, чувство неловкости вдруг исчезло, и на какую-то долю секунды она ощутила вдруг эту чужую жизнь своей. Как будто, отпрянув от замочной скважины, увидела вдруг, что дверь открыта. Шагнула через порог и ощутила на губах соленые морские брызги, почувствовала во рту вкус и прохладу домашнего сочинского вина из темного винограда, вздрогнула от живого прикосновения южного ветра… Вспомнила все, даже енота, который на самом деле больно укусил ее за палец.
   Вспомнила – и тут же забыла.
   Доктор Истомин при выписке предупреждал ее о возможности возникновения таких вот кратковременных, длительностью не более нескольких долей секунды, иллюзий. Предупреждал – и велел не паниковать.
   «Не паниковать», – напомнила себе в тот день Инга.
   Теперь альбом снова лежал у нее на коленях, и подглядывать в замочную скважину можно было сколько угодно, не испытывая чувства стыда от присутствия нежелательных свидетелей.
   Только на этот раз все было по-другому. Оказалось, что за несколько дней, прошедших с момента ее первого знакомства с документальными свидетельствами прошлого, она успела очень аккуратно, по полочкам, разложить все то, что узнала о себе. И теперь, переворачивая страницы, уже невозможно было усомниться в том, что лица и пейзажи на них знакомые. С той же уверенностью ребенок, наслушавшийся рассказов взрослых о своем детстве, вспоминает, как в двухлетнем возрасте по недосмотру заболтавшейся по телефону мамаши едва не вывалился из окна пятого этажа. История, которую много раз он слышал в пересказе взрослых, обрастает подробностями предполагаемых ощущений, которые он испытал в тот момент, и превращается в собственное воспоминание.
   То же самое случилось теперь с Ингой. Фрагменты слились воедино, крепко-накрепко зацементировались подробностями предполагаемых ощущений и гордо объявили себя воспоминаниями. Попробуй, сдвинь с места такой основательный монолит! Даже и пытаться, наверное, не стоит…
   Медленно переворачивая страницы альбома, подолгу останавливаясь на каждом снимке, Инга пристально вглядывалась в лица, надеясь среди множества искусственных, чужих воспоминаний отыскать хотя бы одно настоящее, свое собственное.
   На большинстве фотографий они были вдвоем. Только иногда в кадр попадали чьи-то лица. В основном это были приятели Павла. В чем-то похожие друг на друга – с широкими улыбками, широкими плечами и легкой небритостью физиономий. Уверенные в себе, спокойные и надежные. Такие же уверенные, спокойные и надежные, как и ее муж. «Других не держим», – усмехнулся в тот день Павел в ответ на ее замечание о подмеченном сходстве.
   Было несколько фотографий Инги в одиночестве. На морском берегу, окутанной белой пеной набегающей волны. Среди цветущих каштанов в парке. Дома, на диване, с книжкой в руках, в пушистом махровом халате и с полотенцем на голове. На даче, в затрапезном спортивном костюме, с перепачканным сажей лицом, возле мангала с тлеющими углями. В темных очках, за рулем новенькой сверкающей машины. Той самой…
   Боже мой, подумала Инга. Сколько всего она забыла!
   Были и детские фотографии. Они занимали всего пару страниц, и было их немного – штук шесть или семь. Круглолицая девочка в платье с оборочками, прижимает к уху телефонную трубку. Та же, чуть повзрослевшая – в цирке, рядом с настоящим живым бурым медведем, наряженным в ярко-красную расписную жилетку и кожаный намордник. Девочка-подросток, с короткой стрижкой и упрямо вздернутым подбородком. И еще несколько фотографий с родителями и с бабушкой.
   Ни бабушку, ни родителей Инга не помнила.
   На душе стало тяжело, и она перевернула страницу.
   Здесь было несколько фотографий Инги в компании худенькой светловолосой девушки. Девушку звали Мариной Поздняковой, и она была единственной близкой подругой Инги Петровой. Так сказал Павел…
   Так сказала Павел, а значит, так оно и было на самом деле. Они познакомились на компьютерных курсах полтора года назад. Марина была убежденной противницей брачных отношений, но в остальном, как сказал Павел, оказалась вполне адекватной. Своего образа жизни она никому не навязывала, зато была душой компании и бесплатной тамадой на любых вечеринках. Составляя контрастную противоположность тихой интровертной своей подруге, она всегда воздействовала на Ингу самым положительным образом и была ей очень дорога.
   Так сказал Павел.
   Мысленно, в который раз уже, повторив про себя эту фразу, Инга скрипнула зубами. И что это за дурацкий рефрен? Естественно, кроме Павла некому было ей об этом сказать. Поскольку другого источника информации у нее не было.
   Пока – не было. Вот в чем дело! Вот чего добивалось ее загадочное подсознание, упорно заставляя повторять эту присказку. Ей необходимо поговорить с этой Мариной! Катастрофически необходимо! Черт возьми, как же она раньше до этого не додумалась? Еще в тот день, когда они смотрели альбом в первый раз, почему еще тогда ей не пришло в голову, что именно близкая подруга может оказаться именно тем человеком, который знает?.. Знает все то, чего не может в силу известных обстоятельств знать ее муж. Подруги – они на то и подруги, чтоб доверять друг другу свои секреты. Наверняка Инга Петрова доверила худенькой светловолосой Марине свой секрет… Иначе и быть не могло – кому же еще, кроме Марины? Наверняка эта тема муссировалась ими, как полагается, в бесконечных телефонных разговорах, долгими зимними вечерами – вдвоем, за десятой по счету чашкой чая или уже не первой рюмкой коньяка, в ожидании возвращения обманутого мужа…
   Думать об этом было неприятно. И все же, лучше знать, чем теряться в догадках. Нужно выяснить все как можно быстрее – чтобы дурацкое многоточие и бесконечные вопросительные знаки в забытом отрезке ее прошлого превратились наконец в точку. В большую, жирную и самоуверенную точку. Иначе она не успокоится! Только как найти Марину?
   В день выписки из больницы Марина звонила домой. Инга знала об этом, потому что ей сказал Павел. Но они с Павлом еще по дороге решили, что до поры до времени все визиты сочувствующих друзей и любопытствующих родственников придется отменить. Без срока давности. До тех пор, пока Инга сама не захочет увидеть кого-то.
   Возможно, этого никогда не случится, тоскливо подумала Инга в тот первый вечер. Ей совсем не хотелось в третий раз подряд испытывать эту тупую боль беспомощного и в то же время беспощадного неузнавания. Не хотелось снова слышать «о господи, Инга» – больше ни от кого.
   Теперь все круто изменилось. Только как сказать об этом Павлу? Как объяснить внезапно возникшее желание пообщаться с подругой, если только сегодня утром она скривилась при одной мысли о том, что Павел задумал пригласить кого-то в гости? Или не нужно ничего объяснять?
   Оказалось, что за эти две недели нераздельного существования она узнала своего мужа не настолько хорошо, как ей казалось. А если он что-нибудь заподозрит? Но это – только в том случае, если ему вообще есть, что подозревать. Судя по всему, никаких оснований для подозрений у Павла нет. А если они есть, и он их просто очень тщательно скрывает?
   Впрочем, тут же подумала Инга, можно ведь запросто обойтись и без него. Номер Марины наверняка имеется в ее записной книжке, которая все это время лежит на виду, на тумбочке в прихожей, рядом с телефонным аппаратом. Коричневый кожаный блокнот с оттиском египетских иероглифов и фактурным изображением фараона до сих пор не вызывал в душе никаких эмоций. У нее даже мысли не было в него заглянуть. Теперь эта мысль появилась, заставила ее вскочить с дивана и уронить на пол альбом с фотографиями.
   Альбом шмякнулся на пол разворотом вниз.
   Переплет не повредился, только одна фотография, вложенная между страницами, оказалась примятой. Инга слегка разгладила ее, отыскала в конце альбома пустой целлофановый конверт и заправила внутрь. Фотография была красивой и яркой, как открытка – необыкновенного сине-зеленого цвета море, круглый желток восходящего солнца вдалеке, над самой водой. Волосы у Инги подсвечены солнцем, кажутся золотыми. Павел рядом, держит ее за руку и спокойно улыбается. Семейная идиллия. Невозможно даже представить, что в жизни этих двоих присутствует кто-то третий. Третий здесь определенно был бы лишним…
   Усилием воли ей все-таки удалось заставить себя не углубляться пока в эту тему.
   Номер телефона Марины Поздняковой нашелся сразу.
   Он был записан почему-то на самой первой странице. Там, где по идее должны были записываться номера телефонов на букву «А». Видимо, подобное разумное разграничение казалось Инге бесполезным – пролистав несколько страниц, она обнаружила, что записи делались без оглядки на алфавит. Быстро пробежав записи глазами, она, конечно же, не обнаружила ни одного знакомого имени. И пояснения, часто встречающиеся в скобках рядом с номером телефона, ей тоже ни о чем не говорили. «Галя (Наташина)», «Толик (сосед Ирины)», Нина Михайловна (мама ДК)», «Вера (у которой кошка)»…
   Интересно, если бы Инга Петрова решила записать в блокнот номер телефона своего любовника, как бы она его обозначила? «Авдотья Ильинична, бабушка тети Светы, соседки дяди Игоря, у которого собака»?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное