Ольга Егорова.

Между двух огней

(страница 7 из 21)

скачать книгу бесплатно

   – Знаешь, – послышался наконец его голос. – В начале лета, в июне, мы с тобой отдыхали на горнолыжном курорте. И однажды тебе пришло в голову спуститься не с той трассы, где спускаются новички, а с другой… С другой «горки», как ты ее называла. Я долго тебя отговаривал, но ты не послушалась. В результате ты конечно же упала, сломала лыжу и повредила ногу. Хотя травма оказалась пустяковой, ничего страшного. Но в первый вечер тебе было очень больно, несмотря на то, что врач уколол тебе какое-то сильно действующее обезболивающее. Мы заказали ужин в номер и весь вечер никуда не выходили, потому что тебе было больно наступать на ногу. Ты полулежала на кровати, а я сидел на полу. Почти вот как сейчас. Обнимал твою ногу и дул на твой ушиб. И ты говорила, что боль проходит, когда я дую. Поэтому я дул очень долго, у меня даже закружилась голова. А ты тогда сказала, что будешь всегда меня любить. Что бы ни случилось – будешь любить всегда. Только ты ведь не знала, что может случиться… такое. И я тоже. Не знал…
   Сейчас он меня поцелует, с ужасом подумала Инга.
   Сердце в этот момент превратилось в иголку, в длинную, заостренную с двух сторон спицу, раскаленную добела, и стало колотиться в груди нещадно, протыкая насквозь все, что попадалось ему на пути. Было ужасно больно.
   Сейчас он меня поцелует, подумала она сквозь эту боль, и я не буду сопротивляться. Потому что я сама ужасно хочу этого. Хочу и боюсь. Но хочу все же сильнее, чем боюсь.
   Чтобы было не так страшно, она закрыла глаза. Зажмурила крепко-крепко, и не открывала до тех пор, пока этот поцелуй, самый первый и самый страшный, не закончился.
   Он длился очень долго, и ей на него не хватило дыхания. А после вдоха, долгожданного, но короткого и судорожного, она сразу поняла, что немедленно умрет, если сейчас же, сию секунду, не наткнется в темноте на его губы, не приникнет к ним с жадностью, потому что целовать его губы оказалось намного важнее, чем вдыхать кислород. Она обхватила его за горячую шею, и руки сами потянулись вниз, и наткнулись на шерстяной ворот джемпера – она едва не закричала от злости на этот некстати случившийся джемпер, по-хозяйски припрятавший от нее его горячую, гладкую, такую необходимую сейчас ее рукам кожу. Пробравшись внутрь обманным путем, снизу, жадно и быстро насытилась новыми ощущениями и со стоном потянула вверх ненужный джемпер, который почему-то никак не хотел сниматься, застревал на горле, не пропускал подбородок и делал все, что можно, для того, чтобы только остановить это безумие.
   Джемпер упал наконец на пол, беспомощно растянувшись, раскинув в стороны глупые серые рукава. Следом за ним полетели в воздух оставшиеся предметы одежды, попадали на пол вперемежку больничный халат в цветочек и отутюженные брюки с идеальными стрелками.
   Открыв на секунду глаза, она увидела, как снова закачались над головой тени на потолке.
В этот момент рядом со своим сердцем она почувствовала биение другого, такого же горячего, раскаленного добела, и острого, как спица. Она ощутила это сердце сквозь кожу и мышцы и почувствовала, как оно прикоснулось в самой глубине к ее сердцу. И слилось с ним в одно, большое. А потом стала общей и обнаженная горячая кожа, и кровь, бурлящая в венах, и хриплое дыхание.
   Тени на потолке заметались в какой-то сумасшедшей пляске. Этот танец теней был похож на костер с языками холодного черно-белого пламени.
   Именно так, наверное, и выглядит пламя пожара – если снимать его на черно-белую пленку.
 //-- * * * --// 
   Проснувшись утром, она долго лежала на спине, с открытыми глазами, без мыслей. Прислушивалась к звукам посыпающегося за окном города. Из приоткрытого окна доносились голоса людей и детский плач. С проезжей части, расположенной вдоль корпуса центрального отделения, были слышны автомобильные гудки и далекий звон трамвая.
   Запах свежей апельсиновой кожуры витал в воздухе, перемешиваясь с легким, едва различимым, запахом мужского одеколона.
   Думать об этом сейчас не хотелось.
   В это четвертое утро своего пребывания в больничной палате Инга в первый раз проснулась так рано. Розовый свет утреннего солнца проникал в палату косыми лучами, и каждый луч был наполнен красноватой, с медным отливом, пылью. Потянувшись в постели, она перевернулась на бок – и увидела на полу, рядом с кроватью, синий больничный халат в цветочек.
   Теперь не думать об этом было уже невозможно.
   Прикрывая грудь пододеяльником, как будто бы ей было перед кем стыдиться, она потянулась вниз, подняла халат, накинула его и быстро застегнула. Улыбнувшись, попыталась придумать название тому, о чем было невозможно не думать.
   Случилось что-то непоправимо хорошее.
   Да, именно так. Хорошее. И совершенно непоправимое.
   Интересно, подумала Инга, я всегда была сумасшедшей или сошла с ума несколько часов назад, а до этого была нормальной? Не помешало бы поинтересоваться об этом у своего лечащего врача. У доктора Истомина, который вот-вот, кстати, должен уже появиться в палате с утренним обходом и бессмертными обещаниями насчет возвращения памяти. Если он почувствует цитрусовый запах, перемешанный с запахом мужского одеколона, у него могут возникнуть вопросы.
   Хотя она вправе на них не отвечать. Потому что цитрусовый запах, перемешанный с запахом одеколона, никак не касается доктора Истомина. Это ее личный, ее собственный запах, первая частичка нового прошлого, первое живое воспоминание, которым она пока еще не хочет ни с кем делиться.
   Инга зажмурилась и спрятала лицо, уткнувшись в подушку. Все-таки, ей было немного стыдно. Наверное, в своей прошлой забытой жизни она не была асоциальной личностью, и предрассудки были в той или иной степени ей свойственны. Наверное, она была знакома с нормами общественной морали, и не всегда чувствовала себя уютно, нарушая их.
   Нормы общественной морали, повторила она мысленно, и тихо рассмеялась. Смех утонул в наволочке, насквозь пропитанной «аморальным» запахом. Было чертовски приятно лежать на подушке, вдыхать этот запах, и не торопясь, прокручивать в памяти эпизоды недавнего помешательства.
   Где-то в глубине, на самом дне размякшей от неожиданной близости живого и настоящего счастья души, притаилась легкая тень тревоги. Даже не тень, а скорее, невнятное и расплывчатое, пунктирное очертание пережитого накануне страха. Отголосок опасного состояния ясности рядом с призраком, парящим над головой. Теперь, при свете утреннего солнца, тот страх казался глупым и беспочвенным. Нет такого человека, которому время от времени не снились бы кошмары. В ее состоянии ночной кошмар – явление вполне нормальное и закономерное, и рассматривать его следует только как следствие пережитого нервного потрясения, рядовой симптом нервного расстройства. К тому же, нельзя сбрасывать со счетов и лунный свет, который обладает способностью действовать угнетающе на психику людей, пребывающих и в более стабильном эмоциональном состоянии.
   Искать объяснения случившемуся было бы глупо. Она и не пыталась этого делать, поняв наконец, что в ее ситуации единственным и правильным может быть только следование интуиции. Бесполезный разум можно отключить ненадолго, поскольку причинно-следственные связи и объективный анализ ему сейчас недоступны. Нужно положиться только на внутренние ощущения, на то самое шестое чувство, прислушиваться к нему и идти туда, куда оно покажет тебе дорогу.
   Интуитивная память всегда сохраняется у человека. Механическая травма не касается подсознания, оно живет до тех пор, пока жив человек, и покорность ему – единственный выход из лабиринта. Любая попытка действовать, опираясь на логику, приведет в тупик.
   Поэтому, решила Инга, она не будет опираться на логику. Она пошлет ее к черту вместе с недоступными причинно-следственными связями. Вместе с голосом рассудка. Помашет ручкой и расстанется без сожаления. Она больше не хочет тупиков в своей жизни. Идти вперед с завязанными глазами все же интереснее, чем топтаться на месте, упираясь лбом в неподвижную бетонную стену.
   В конце концов, ничего другого ей не остается.
   Потянувшись в кровати, она сочно зевнула. Возведенная на пьедестал интуиция капризным голосом потребовала от нее кофе. Горячего, сладкого, с молоком и непременно с воздушной пенкой, на поверхности которой будут лопаться, преломляя розовый утренний свет, коричнево-рыжие пузырьки.
   Кофе с пенкой в больнице не подавали.
   Что-то заставило ее протянуть руку к пакету. Пакет лежал на тумбочке, и в нем оставались нетронутыми еще три больших тонкокорых апельсина. Под апельсинами обнаружилось несколько глянцевых, скользких на ощупь, прямоугольников.
   Кофе. Растворимый. С молоком и с сахаром.
   Конечно же, нужно доверять интуиции.
   Неожиданная находка развеселила Ингу. Получается, если чай – то крепкий и без сахара. Если кофе – то сладкий и с молоком. Это уж точно. И сколько бы там еще ни блуждала ее память по больничным коридорам, теперь она знает про себя это наверняка.
   И у нее даже есть тому свидетель. Человек, который принес ей эти пакетики, знал, что проснувшись, Инга захочет горячего сладкого кофе. С коричнево-рыжими пузырьками. Он принес ей эти пакетики, потому что знал ее привычки. Привычки той самой Инги Петровой, с которой он, вероятно, знаком намного лучше, чем сама Инга Петрова, временно свободная от своих воспоминаний.
   Обнаруженная страсть к растворимому кофе в пакетиках показалась ей не слишком аристократичной. Но от этого ее ценность отнюдь не уменьшалась. Пусть кто-то скажет, что это плебейская привычка. Что растворимый кофе – это напиток не богов, а проводников в поездах дальнего следования, дальнобойщиков и челночников, коротающих годы в бесконечном маршруте «за товаром». То, что она, Инга Петрова, не бог – совершенно понятно и вовсе не оскорбительно.
   А вот то, что она не проводник из поезда дальнего следования, не челночник и не дальнобойщик – это еще не известно. Вполне возможно, что как раз проводник. Или челночник. Или даже дальнобойщик. Первая и единственная женщина-дальнобойщик в отечественной истории Инга Петрова.
   За рулем КАМАЗа с длинным и тяжелым прицепом представить себя было все-таки сложно.
   Надо было бы поинтересоваться у Горина насчет таких мелочей. И насчет всего остального надо было тоже… поинтересоваться. Жаль, времени не было…
   Новая волна воспоминаний поднялась откуда-то из глубины и разлилась по всему телу раскаленной лавой.
   Прижав на секунду ладони к пылающим щекам, она снова тихо засмеялась. Поднялась с постели и пригладила волосы. Расправила мятый халат, нашарила под кроватью тапочки и вышла в коридор. Пакетик с кофе нырнул в карман и слегка топорщился в нем в ожидании момента своего превращения в чудесный напиток. Нужно было спуститься вниз на один этаж и пройти через вестибюль в противоположное крыло корпуса. Оттуда уже доносились смешанные запахи утренней пшенной каши, которую Инга терпеть не могла, и тушеной капусты, которую готовили, видимо, уже на обед. Звон тарелок и чашек, бойкие голоса поварих и мяуканье местной кошки Дульсинеи, серой и костлявой, больше похожей на ветряную мельницу, чем на возлюбленную странствующего рыцаря. Инга видела эту кошку однажды, прогуливаясь бесцельно по больничным коридорам.
   В столовой она попросила себе стакан с кипятком и чайную ложку. Ей все выдали и велели не забыть принести обратно после завтрака. Инга кивнула и задержалась в столовой еще на некоторое время – соблазн ощутить желанный аромат оказался слишком велик. Осторожно высыпав серо-коричневый порошок в стакан с кипятком, она размешала кофе чайной алюминиевой ложкой и вдохнула.
   Так и есть. Она совершенно точно любит растворимый кофе с молоком.
   Обратный путь – от столовой в палату – она проделала осторожно. Слегка кружилась голова – то ли от бессонной ночи, то ли от пережитых эмоций. Стакан, наполненный до краев, Инга несла бережно, стараясь не расплескать ни капли. Обратный путь показался ей очень длинным – из-за головокружения, и еще потому, что очень хотелось кофе. Не выдержав, она все же остановилась на лестнице между этажами и отпила один глоток.
   Чудесно. Ради такого удовольствия можно всю жизнь работать проводником в поезде дальнего следования. Замечательная профессия.
   Приоткрыв дверь палаты, Инга сразу почувствовала, что-то не так. Вздрогнула и едва не расплескала кофе, увидев возле окна силуэт мужчины.
   Видимо, она ошиблась номером. Или ошиблась этажами.
   Она ошиблась, а кто-то другой успел за время ее отсутствия перенести в эту чужую палату тот самый пакет с апельсинами и кофе, который еще несколько минут назад находился в ее палате. И положить его на тумбочку.
   Мужчина, стоящий у окна, обернулся.
   Это был другой мужчина.
   – Извините, – прошептала она одними губами.
   Хотя уже успела понять, что извиняться ей не за что – на самом деле она ничего не перепутала. Ни этаж, ни номер палаты. И ее пакет с апельсинами никто не трогал.
   В несколько шагов он одолел пространство, их разделяющее. Подошел близко, почти вплотную. Взял у нее из рук стакан с кофе и зачем-то поставил его на пол. А потом тихо сказал:
   – О господи. Инга.
   Она уже слышала эти слова.
   Она смотрела вниз, на остывающий на полу кофе. И думала о том, что это, наверное, такая традиция – прежде, чем перейти к разговору по существу, каждый ее посетитель непременно должен сказать:
   «О господи. Инга».
   И глубоко вздохнуть.
   Так, как сделал это сейчас другой мужчина.
   Он взял ее за плечи, притянул к себе. Она безвольно уткнулась носом в его плечо и почувствовала его запах.
   Запах был незнакомым.
   Интуиция молчала, не подавая никаких сигналов. Ни одного, даже самого слабого, сигнала.
   Оказалось, что надеяться на нее можно далеко не в каждом случае.


   Зима наступила за одну ночь.
   Потерявшая бдительность, заснувшая крепким сном осень так и не смогла уже выбраться из-под снежного покрова, оказавшимся для нее непосильно тяжелым. Теперь вместо желто-коричневых, скрюченных ветром, дождями и угасающим солнцем листьев в окна стучала мелкая снежная крупа. Первый снег был сердитым и колючим, он и не думал таять, как полагается нормальному первому снегу, на следующий же день. Лежал на тротуарах и крышах домов, идеально белый и чистый, невозмутимо отражал лучи солнца, которое оказалось для него совсем не опасным. И только на дорогах, под колесами не знающих пощады бесконечных машин, превращался в серую кашу, разлетаясь мстительными брызгами в стекла, чавкая под ногами прохожих и пачкая все вокруг.
   С неба все падал и падал новый снег. Несколько дней подряд, без перерыва, как будто в этом году зима решила подстраховаться, чтобы не попасть, как это обычно случается в начале ноября, в плен межсезонья.
   Лежа утром в постели, уже не во сне, но еще и не наяву, Инга слышала, как снег стучит в окно. Прислушавшись, в этих звуках можно было различить паузы, длинные и короткие, и череду беспрерывных ударов, которая обрывалась всегда внезапно. Точки и тире сменяли друг друга, как в азбуке Морзе.
   Но понять, что же хочет сказать снег, было невозможно.
   Проснувшись, она почти сразу забывала об этом, оказываясь во власти совершенно иных ощущений.
   За две недели пребывания дома она так и не избавилась от странного чувства, возникающего в первые минуты начала нового дня. Испуганно оглядывалась по сторонам, отмечая совершенно обычные предметы обстановки – бледно-желтые стены, пейзажи в деревянных рамках, люстра на потолке, туалетный столик в углу, напротив – небольшой стеллаж с книгами. «Где я?» – эта мысль была первой, она сопутствовала ее пробуждению, как фраза «С добрым утром», и каждый раз, засыпая, она почти молилась о том, чтобы утром этот кошмар не повторился.
   Но он повторялся снова и снова. Четырнадцать ночей, проведенных в этой спальне, ничего не значили.
   Спустя четырнадцать лет, думала Инга, наверное, будет то же самое.
   Страх проходил быстро. Всего несколько секунд страха – и быстрое, приятное, теплое спокойствие, согретое ароматом кофе, всегда доносящимся из-за полуоткрытой двери.
   Там, за дверью, коридор. Коридор длинный, и в самом конце его поворот направо. Большая кухня с большим окном и тюлевыми занавесками. С одной стороны – ряд встроенных шкафов с плитой и мойкой, приятного светло-бежевого цвета. С другой стороны – круглый деревянный стол на массивных резных ножках. И четыре мягкие табуретки, тоже на резных ножках, с сиденьями, обитыми красивым гобеленом.
   На плите турка. Возле плиты – Павел Петров. Темные прямые волосы, доходящие почти до плеч, еще не расчесаны и только слегка приглажены. Легкая тень пробивающейся щетины на щеках и на шее. Белая футболка с тонкими лампасами на плечах, синие спортивные трикошки – широкие, как штаны турецкого султана. Босые ноги с ровными и круглыми, похожими на крупный розовый жемчуг, пальцами. Внимательный и спокойный взгляд, сосредоточенный на поднимающейся вверх кофейной пене.
   Павел Петров варит кофе на двоих, чтобы принести прямо в постель. На маленьком подносе две маленькие фарфоровых чашки. На фарфоровых блюдцах серебряные кофейные ложки. Сахар-рафинад в фарфоровой сахарнице. Густые сливки в фарфоровом кувшинчике. И два высоких бокала из тонкого стекла со свежевыжатым апельсиновым соком. Всегда сверкающие и запотевшие по краям от того, что сок очень холодный.
   Павел Петров – ее муж.
   Четырнадцать дней подряд по утрам он просыпается ровно на несколько минут раньше, чем просыпается Инга. Он чувствует сквозь сон, как наступает момент ее близкого пробуждения. Он чувствует это по ее изменившемуся дыханию, и по тому, как она начинает ворочаться в постели. Он открывает глаза, замечает легкое подрагивание ее ресниц и поднимается с кровати. Слегка касается сонными губами ее помятой щеки – прикосновение невесомо и почти не ощутимо, оно не может нарушить ее хрупкий утренний сон. Надевает свои широкие трикошки и белую футболку. На ходу приглаживая волосы, используя растопыренные пальцы правой руки вместо расчески, идет на кухню, бесшумно открывает шкаф, в котором стоит банка с перемолотыми душистыми зернами «Арабики».
   Он варит кофе по какому-то особенному рецепту. Кофе получается густым, ароматным и нереально вкусным. Сравнивать этот волшебный вкус и этот запах со вкусом и запахом растворимого кофе из одноразовых пакетов по меньшей мере некорректно.
   Оказалось, что Инга никогда не работала проводником в поезде дальнего следования. И первой в истории женщиной-дальнобойщицей тоже никогда не была.
   Ее муж, Павел Петров, всегда появляется в комнате одинаково. Сначала в проеме приоткрытой двери появляется его голова с растрепанными волосами. Появляется улыбка на его лице, и вслед за ней – поднос, белая футболка и спортивные трикошки. Они поженились три года назад, и все эти три года, каждое утро, он приносил в спальню поднос с горчим кофе. Инга знала это наверняка, хоть и ни разу не спрашивала об этом.
   Она была благодарна ему за утренний кофе, за утреннюю улыбку, за белую футболку и растрепанные волосы. За то, что он, Павел Петров, был такой до невозможности домашний, такой по-детски влюбленный, такой старомодно-романтичный. А больше всего – за то, что он никогда не пытался выяснить, в каком километре обратного пути находится ее заблудившаяся память. За то, что он вообще никогда не обсуждал с ней случившееся. Не подсовывал ей нарочно никаких предметов, нерушимо связанных с ее прошлым, не наблюдал с тревогой и надеждой за ее реакцией. Он вообще вел себя с ней так, как будто она была вполне нормальным и здоровым человеком. Отвечал на все ее вопросы совершенно невозмутимо, не обнаруживая никаких признаков трагизма. А если она не задавала никаких вопросов – никак не пытался ее спровоцировать. Несмотря на то, что доктор Истомин при выписке настоятельно советовал ему вести себя как раз противоположным образом.
   В тот день Инга подслушивала их разговор в ординаторской.
   «Вполне возможно, – задумчиво сказал доктор Истомин ее мужу, Павлу Петрову, – что потеря памяти в ее случае является в большей степени не следствием механической травмы, а следствием эмоционального потрясения. Того, которое она пережила во время аварии. Но нельзя исключать, что это потрясение случилось и раньше…»
   После этих слов доктор Истомин сделал небольшую паузу, ожидая, видимо, что его собеседник подержит разговор. Но Павел Петров промолчал. Если он и знал о каком-то потрясении, случившимся с его женой раньше, то предпочел об этом не распространяться.
   «Амнезию может вызвать любой достаточно сильный эмоциональный шок, – продолжал Истомин. – Такая амнезия называется психогенной. Мне кажется, что в случае с вашей женой амнезия как раз психогенного характера. Налицо диссоциативная реакция…»
   «Что такое диссоциативная реакция?»
   «Это реакция, при которой представления больного о самом себе и прошлом опыте отделяются от основного потока сознания. Органические причины…»
   «Что такое органические причины?»
   «Органические причины – это повреждения головного мозга. В данном случае – сотрясение. Так вот, органические причины тоже нельзя сбрасывать со счета…»
   «Как долго это продлится?»
   «Трудно сказать. Видите ли, я сейчас не спроста начал этот разговор о характере заболевания вашей жены. Потому что причина потери памяти во многом и обуславливает длительность заболевания. И если мои предположения верны… То есть, если в данном случае мы имеем дело с амнезией, характеризующейся как состояние психогенного бегства… Это диссоциативное нарушение, при котором больной забывает всю свою прошлую жизнь и утрачивает свою идентичность…»
   «Что значит – утрачивает свою идентичность?»
   «Это значит, забывает, кто он. В нашем случае все эти признаки характерны. Состояние психогенного бегства обычно вызывается тяжелым эмоциональным шоком или длительными личными переживаниями… и длится иногда довольно долго».
   «Как долго?
   «Я не могу ответить на этот вопрос. Недели, дни, месяцы. Может быть, годы. Реакция абсолютного отторжения прошлого способна привести к тому, что человек может начать новую жизнь в совершенно ином окружении. Это я говорю для того, чтобы вы поняли…»
   «Я понял. Ей не требуется начинать новую жизнь в ином окружении. У нее будет прежнее окружение и… прежняя жизнь. Но ведь должны же существовать какие-то методы… таблетки… Неужели никак нельзя повлиять…»
   «Конечно, они существуют. Вашей жене потребуется длительный курс реабилитации. Прием препаратов – пентотала и амитала натрия. Я выписал рецепт. Кроме лекарственных средств, существуют психотерапевтические методы. Гипноз, например. Иногда он оказывается эффективным. Но иногда не приносит никакой пользы. В вашем случае необходимо помнить, что любая незначительная деталь может привести к отрывочной или полной реабилитации. Фактором, провоцирующим возвращение памяти, может стать повторное переживание состояния эмоционального шока, породившего защитную реакцию… Если попытаться восстановить первичную ситуацию стресса…»
   В этот момент Инга услышала, как с громким звуком отодвинулся стул. Истомин замолчал, поняв, что собеседник считает тему разговора исчерпанной. Снова послышался голос Павла Петрова, ее мужа.
   «Моя жена не переживала никаких психологических шоков, доктор. Ни перед аварией, ни задолго до нее. Ее жизнь была абсолютно спокойной и… размеренной. В ней не было никаких потрясений. Абсолютно никаких потрясений. Так что, боюсь, ваше предположение о природе ее заболевания ошибочно. Кроме… органических, я правильно выражаюсь? – причин, нет и не может быть никаких других…»
   Инга отошла в сторону, услышав тяжелые шаги Павла Петрова по кабинету. Дверь приоткрылась и захлопнулась почти сразу. Но в этом коротком промежутке уместились слова, которые она успела услышать:
   «А если вы ошибаетесь? Если вы чего-то не знаете о ее… жизни?»
   Прозвучавший вопрос остался без ответа. Вернее, ответом на него стал сердитый и резкий хлопок двери.
   Зря он так, устало подумала Инга. Истомин, конечно, зануда, но в принципе неплохой человек. И наверное, неплохой врач.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное