Ольга Егорова.

Между двух огней

(страница 6 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Оглядываясь по сторонам, как вор, только что обчистивший чью-то пустую квартиру, стрелой мчусь обратно. От ворот парка до места наших ритуальных плясок метров двести – прибегаю это расстояние, как заправский спринтер, между делом совершая никем не зафиксированный мировой рекорд в беге на короткие дистанции. Моя скорость почти равна скорости ветра. Возле дуба замираю. Обхватываю обеими руками грудную клетку в том месте, где стучит сердце. Звук от этого почти не становится тише – этот набатный звон способен разбудить всю округу. Кое-как справляюсь все-таки со своим сердцем и подхожу к дереву ближе.
   Ствол искривленный и черный. Ветви шумят где-то наверху, и на них почти нет листьев. Еще раз оглядываюсь на всякий случай по сторонам – свидетели были бы сейчас совсем не кстати. Задерживаю дыхание, прислушиваюсь к звукам и не замечаю ни одного постороннего.
   Опускаюсь на колени. Трава под коленями сухая и жесткая, несколько колючих травинок царапают кожу через ткань брюк, но я не обращаю на это внимания. Вздыхаю, зажмуриваю глаза. Некоторое время жду наступления той особенной тишины, которая, я теперь знаю, должна сопутствовать молитве.
   Тишина наступает.
   Мне кажется, я даже вижу птиц, зависших в полете с парализованными крыльями.
   Времени у меня не много – я должен быть краток, чтобы уложиться в несколько отведенных секунд.
   И все же начинаю молитву с нелепого слова «пожалуйста».
   «Пожалуйста, – шепчу я, зажмурившись от первобытного страха. – Священный Дуб, сделай так, что бы она… Чтобы Инга… Не умерла… Чтобы она не умерла, даже если ей очень сильно этого… захочется…»
   Тишина обрывается.
   Впрочем, я успел сказать все, что было необходимо.
   Снова воровато оглядываюсь по сторонам, низко наклоняю голову и спешу домой.
   Прежде, чем войти в подъезд, по привычке смотрю на твое окно. Вижу, как дрогнули шторы. Замираю от ужаса, пытаясь придумать хоть какое-то оправдание своему странному ночному путешествию. Через секунду на подоконнике показывается кошка.
   В этот момент я впервые в жизни испытываю радость от того, что кошки не умеют говорить.
 //-- * * * --// 
   – Ну, успокойся. Успокойся, хорошая моя… Девочка моя…
   Уткнувшись носом в его серый джемпер, Инга рыдала. Джемпер уже был мокрым от слез, хоть выжимай.
   – Какого черта… Какого черта ты… Залез в окно… Среди ночи… Зачем…
   – Тише… Тише… Все хорошо, успокойся… Я здесь, с тобой…
   – Я тебе… кажется… вопрос задала…
   – Ну говорю же – они меня к тебе не пустили… Сказали, что часы приема уже закончены. Велели завтра приходить. Завтра, ты представляешь? Интересно, они подумали, прежде чем такое мне говорить? Я даже охранника подкупить пытался.
Сто рублей предлагал – не взял. И двести рублей не взял, и даже сто долларов не взял… Придурок…
   – Никакой не придурок. Нормальный охранник. Честный.
   – Честный! Я его как человека просил… А он… Он как…
   – Как охранник…
   – Ну, не плачь. Прошу тебя, не плачь. Я тебя сильно напугал, да?
   – Он еще спрашивает!
   – Я тебе апельсины принес… Ты любишь апельсины…
   – Да? И как это ты умудрился с целым пакетом апельсинов на дерево залезть? А потом еще и по карнизу…
   – Да ерунда, я с детства по деревьям, как обезьяна… И по карнизам тоже… Пакет я зубами держал. Только вот пальто мешало. Пришлось его снять.
   – Снять?
   – Ну да, снять. Там и оставил, под окном, на улице.
   – А если его украдет кто-нибудь?
   – Да кому оно нужно… Инга, прости меня. Я, просто растерялся, когда ты закричала. Я испугался, что кто-нибудь услышит. Прибежит в палату и выгонит меня. Я испугался… и напугал тебя… Неужели ты правда подумала, что я…
   – А что бы ты подумал на моем месте? Если бы к тебе в палату среди ночи забрался мужик и начал тебя душить?
   – Я бы подумал… Я бы подумал что этот самый мужик… который забрался ко мне в палату, наверное, просто очень сильно хочет меня видеть… Что он просто не может ждать до завтра… Это же целых десять часов, подумать только! Я бы подумал, что он мне апельсины принес…
   – Ну да, – Инга отстранилась и вытерла слезы краем пододеяльника. – Апельсины. Конечно же, апельсины…
   Пакет с апельсинами валялся на полу, источая слабый цитрусовый запах. Наклонившись, Инга потянулась вниз, взяла пакет и переложила его на тумбочку. Вздохнув, снова окинула взглядом своего ночного посетителя.
   Вид у посетителя был испуганный и немного жалкий. Совсем не подходящий для маньяка-убийцы. В волосах запутался желтый лист какого-то дерева – наверное, того самого, по которому он взбирался наверх, сжимая в зубах пакет с апельсинами. Впечатляющее зрелище, достойное самых бурных аплодисментов. Липа, которая росла под окном Ингиной палаты, часто вечерами стучала ветками в стекло. Предупреждала, наверное, об опасности. Пыталась объяснить – недалек тот день, когда по ее стволу будет взбираться этот самый маньяк с апельсинами. Апельсины – это так, для прикрытия истинных маньяческих намерений…
   Да уж. Теперь, когда на вязанном свитере Горина, в области плеча, образовалось темное пятно, пропитанное Ингиными слезами, подозревать его в преступных намерениях было как-то неловко. Странный все-таки человек… Взрослый мужчина, а ведет себя, как ребенок. И в глубине испуганных глаза – озерные искорки. Ждет, когда она окончательно успокоится, чтобы наконец от души посмеяться над тем, как она приняла его за убийцу. Или за насильника? Или за того и другого сразу? Совсем немного времени прошло с тех пор, как это случилось, а Инга отчего-то уже и не могла вспомнить, о чем же она подумала в тот момент, когда черная тень из ее сна превратилась в живого человека. Она просто испугалась… Испугалась так, что сердце рухнуло вниз и едва не выскочило из груди. И выскочило бы, наверное, если бы умело.
   – Ты всегда такой? – спросила она чуть погодя. Горин сидел уже на полу, на корточках, в своей излюбленной позе, только теперь уже не смотрел на нее снизу вверх, а сосредоточенно, наморщив лоб, очищал апельсин.
   – Какой? – бросив на Ингу короткий и абсолютно невинный взгляд, он снова вернулся к своему занятию.
   – Такой! Для тебя это нормально – лазить ночью по деревьям, пробираться по карнизу, входить не через дверь, а через окно и… Ай! Что ты делаешь?!
   Инга зажмурилась – брызги апельсинового сока попали в глаза. Глаза сразу защипало. Подорвавшись с места, он бросился к ней и зачем-то стал дуть ей в глаз. С ума можно было сойти от такой заботливости!
   – Да перестать ты в меня дуть! – пробормотала она, отстраняясь. – И сядь наконец, как нормальный человек, на кровать! И почему ты все время на полу сидишь на корточках? И… и я тебе, между прочим, вопрос задала. А ты на него не ответил.
   – Говорю же – через дверь они меня пускать не хотели. Поэтому и пришлось через окно, – терпеливо объяснил Горин и послушно опустился на краешек больничной кровати, отогнув уголок пододеяльника. – Вот. Я теперь нормальный?
   – Не знаю, – Инга, к своему удивлению, захотела улыбнуться.
   Резкие перепады настроения – первый признак нервного расстройства. И не известно еще, кто из них двоих более ненормальный. Горин, который залез к ней в окно с пакетом апельсинов в зубах, или она сама, которая то плачет, то смеется.
   Ужас какой-то.
   – У меня такое ощущение, что ты теперь от меня никогда не отстанешь, – сказала она слабым голосом в пустоту.
   – Не отстану, – подтвердил он, и не подумав обидеться. – И не рассчитывай. И вообще, с чего это я должен от тебя отстать? Если ты меня не помнишь – это еще не значит, что всего того, что было между нами, не было. Оно было. И поэтому я от тебя никогда и ни за что не отстану. А когда ты все вспомнишь, ты мне еще спасибо скажешь.
   – Скажи хоть, как тебя зовут, – обреченно вздохнула Инга.
   Он протянул ей дольку апельсина. Поднес к губам. Инга, взбунтовавшись против этого интимного жеста, вырывала дольку у него из рук и донесла до рта самостоятельно.
   – Вообще-то меня зовут Андрей. Но ты называешь меня Сергеем.
   – Это как это? – она едва не поперхнулась апельсином, услышав такую нелепость. – Если Андреем – то почему Сергеем? Это что за ерунда такая?
   – И никакая не ерунда, – довольный произведенным эффектом, Горин улыбался. – Имя Андрей тебе не нравится. Так звали твоего одноклассника, который однажды выдавил тебе на голову целый стержень синих чернил. Знаешь, обыкновенный стержень, который бывает в шариковых ручках. Если из стержня вытащить сам шарик, и потом надавить на него… Не помнишь?
   – Да что ты несешь?
   Горин в ответ пожал плечами.
   – Ты сама рассказывала. Он выдавил тебе на волосы целый стержень чернил, и тебе потом пришлось подстричься коротко-коротко. Отрезать свои длинные косы, потому что отмыть чернила было невозможно. Ты тогда училась во втором классе, и было тебе восемь лет. Ты была очень красивой девочкой, похожей на принцессу. А когда подстриглась, стала похожей на мальчика. С тех пор ты возненавидела этого Андрея и заодно всех Андреев на свете. Поэтому и придумала мне новое имя…
   Следующую дольку апельсина он тактично вложил ей в ладонь.
   – … Вернее, это я сам его придумал. Когда ты призналась, что ненавидишь всех Андреев на свете. Я предложил тебе звать меня Сергеем. Или по фамилии. Чтобы ты меня не ненавидела.
   – Я что, на самом деле такая… странная?
   – Ты необыкновенная. Совершенно необыкновенная, – с гордостью завил Горин. Как будто в самом существовании такой вот необыкновенной Инги была его личная заслуга. И добавил: – Ешь апельсин. Зря я, что ли, рисковал здоровьем своих зубов? Пакет, между прочим, тяжелый был. Кило триста. Хотя эта тетка наверняка меня обвесила грамм на двести. Но даже кило сто – это не шутка для зубов, не привыкших к таким нагрузкам. Как ты считаешь?
   – Я никак не считаю. Я не пробовала никогда таскать в зубах пакеты с апельсинами. Знаешь, даже в голову не приходило. Хотя, конечно, утверждать с уверенностью я не могу, поскольку не помню…
   Ей снова захотелось улыбнуться. Она некоторое время раздумывала над тем, можно или нельзя улыбаться, разговаривая с человеком, который еще пять минут назад вроде бы собирался лишить тебя жизни. Хотя, как выяснилось, вроде бы и не собирался этого делать. Хотя, опять же, еще ничего не известно. Можно или нельзя? Не будет ли эта улыбка первым и очевидным признаком надвигающейся шизофрении? Но потом решила, что долгие и упорные размышления на эту тему сами по себе являются не менее тревожным признаком. Перестала размышлять – и все-таки улыбнулась. Очередную дольку апельсина она взяла из его руки, склонив голову в насмешливом поклоне. Вся эта чепуха, которую он нес, не останавливаясь, на самом деле подействовала на нее как-то успокаивающе. И теперь вдвоем с Гориным, то ли Сергеем, то ли Андреем, ей стало почти уютно.
   Как будто они и правда были знакомы давным-давно.
   Наверное, правда, подумала Инга, наблюдая за тем, как плавно скользит лунный свет вниз по подоконнику, расстилаясь на плиточном полу ковровой дорожкой. Сама луна уже исчезла из прямоугольника, очерченного оконной рамой, и теперь заглядывала в окна и пугала народ где-то на другом конце земли.
   – Послушай, а может быть, ты лунатик? Может, это ты все во сне проделывал? Говорят, лунатики часто во сне по крышам и по карнизам…
   – С апельсинами?
   – Непременно с апельсинами! Настоящие лунатики – только с апельсинами! А те, что без апельсинов – это неправильные лунатики… А ты – правильный…
   – Ага, – с готовностью подтвердил Горин. – Точно, я – правильный лунатик. Правильный и продвинутый, действую в полном соответствии с передовыми технологиями лунатизма… Слушай, а что мы будем делать, если я сейчас вдруг проснусь? Представляешь, как я испугаюсь? Начну кричать, звать на помощь и требовать, чтобы меня отнесли обратно в мою кровать…
   – Какой ужас. Лучше не просыпайся, – посоветовала Инга. – Или проснись потом, когда в свою кровать вернешься.
   – Ладно, – согласился Горин. – Проснусь потом. Только не в кровати, а в кабинете. В кабинете можно проснуться?
   – Можно. Это же твой кабинет. Ты не испугаешься, если в нем проснешься. Может, только удивишься немного.
   – Решено. Буду просыпаться в кабинете. Может, ты для верности позвонишь и разбудишь меня, чтобы я не проспал?
   – Непременно позвоню. Если только сама не буду спать в это время после бессонной ночи.
   – Всегда завидовал тем, кто может себе позволить спать допоздна, – мечтательно вздохнул Горин. – Знаешь, я такая сова.
   – Я тоже сова. Кажется, – усмехнулась Инга. За три дня пребывания в больнице она еще ни разу не проснулась к утреннему обходу врачей.
   – Сова, сова, – подтвердил Горин. – Такая же, как и я. Знаешь, мы с тобой вообще во многом похожи.
   – И в чем же? Расскажи.
   – Ну, во-первых… Мы любим апельсины.
   После этих слов повисла долгая пауза.
   – А во-вторых?
   – Во-вторых… Во-вторых – не знаю. Но разве этого не достаточно?
   – Ты все-таки странный, – серьезно сказала Инга.
   – Я странный, – охотно подтвердил Горин. – А еще я упрямый, как осел. Непробиваемый, как бетонная стена. Наглый, как танк. Не всегда, но очень часто…
   – А какие-нибудь положительные качества, кроме самокритичности, у тебя есть? – с усмешкой перебила Инга.
   – Есть. Масса положительных качеств. Например, я добрый, как… Как не знаю кто! И надежный. Как… кредитная карточка Сбербанка. Или как лапша Доширак. И даже еще надежнее. И еще я…
   – Галантный, как средневековый рыцарь, – подсказала Инга, принимая из его рук последнюю дольку очищенного апельсина.
   – И еще я люблю тебя. Знаешь, это самое главное.
   Не глядя, он поднялся и отошел, чтобы выбросить в мусорное ведро шкурки от апельсина. Инга нахмурилась. Ну это же надо было так все испортить! Чувство легкости и зыбкое ощущение давней привязанности в миг испарилось, уступив место напряженности и настороженности. Зачем он опять это сказал? И что она теперь должна сказать в ответ на эти слова? Чего он ждет от нее? Ответного признания? Благодарности? Озарения? Или всего сразу?
   «Память вернется к вам», – послышался нестройный хор голосов старшего и среднего медицинского персонала. От этого хора Ингу уже тошнило, потому что она улавливала в нем слишком много фальшивых нот. Нет, так дело не пойдет, подумала она, сердитым взглядом наблюдая за тем, как ее посетитель извлекает из пакета еще один апельсин. От расстройства ей даже расхотелось этого апельсина – хотя еще минуту назад она сама собиралась попросить, чтобы он почистил еще один.
   – Сколько сейчас времени? – спросила она, отвернувшись к окну.
   – Часа два, я думаю. Может, начало третьего. Самое время для прогулок.
   – Самое время для чего?
   – Для прогулок, – ответил он невозмутимо. – Сейчас мы с тобой съедим еще один апельсин перед дальней дорогой – и отправимся бродить по ночному городу. По нашим любимым местам…
   – Что?! Ты что, предлагаешь мне… сбежать ночью из больницы?
   Горин в ответ кивнул, старательно изображая на лице полное отсутствие всяких эмоций.
   – Через… окно?
   Снова молчаливый кивок в ответ и лицо Сфинкса.
   – И ты считаешь, что это… Ты думаешь, что я… Слушай, а проваливай-ка ты отсюда! – хрипло зашипела Инга. – Я тебя не звала, между прочим! И я понятия не имею, какие отношения нас с тобой связывали в прошлом! И вообще, связывали ли нас какие-то отношения! Ты врываешься ко мне в палату среди ночи, затыкаешь мне рот, пытаешься меня задушить, а потом несешь кукую-то чушь и кормишь меня… апельсинами! Ты… Ты сумасшедший просто! И если ты думаешь, что я…
   Он стоял напротив, прямой и совершенно неподвижный, как будто застывший. И ее злые слова, которые сыпались камнепадом, словно бы отскакивали от него, ударялись о стену и растворялись в пустоте совершенно бесследно. Как будто в нужное время этот странный человек умел покрываться специальным защитным панцирем – весь, с ног до головы, и этот невидимый панцирь надежно предохранял его от самых тяжелых и самых опасных ударов.
   Ударов, которые для незащищенного человека могли бы оказаться смертельными.
   Инга не могла остановиться. Она все шипела, с трудом сдерживая себя, чтобы не перейти на крик – остатки благоразумия подсказывали, что не стоит этого делать. Что появление охраны в палате нежелательно в любом случае. От злости она побелела и стиснула многострадальный край больничного пододеяльника так, что хрустнули суставы.
   А он стоял напротив и не говорил ни слова.
   Наконец она выдохлась. Выдохлась и замолчала совершенно внезапно. Как будто и в самом деле все это время бросала в него камнями. А теперь, оглядевшись по сторонам в поисках очередного «снаряда», обнаружила, что боеприпасы кончились. Ни одного не осталось.
   Сейчас он уйдет, подумала Инга.
   Но он не уходил. Стоял все так же, вытянув руки по швам, без всякого напряжения, и молча ждал. Чего ждал – непонятно.
   – Ты… Ты почему не уходишь? – спросила она испуганно. – А?
   Вместо ответа он вдруг посмотрел на нее с такой жалостью, что Инга опешила. А потом медленно подошел, уселся возле кровати в своей любимой позе на корточках и тихо прошептал:
   – Девочка моя… Бедная моя девочка…
   И уткнулся снова носом в ее коленку, которая опять оказалась абсолютно голой, не защищенной ни халатом, ни пустым больничным пододеяльником.
   Окончательно растерявшись от такого его поведения, она смотрела снова сверху на его макушку, и видела крошечный островок белой кожи на голове, и даже отметила про себя, что макушка у него неровная, не по центру головы, что она смещается немного вправо. А потом вдруг неожиданно для себя положила обе руки ему на голову, и вместо того, чтобы убрать ее – как убирают кастрюлю, взявшись за обе ручки – стала гладить его по волосам.
   И гладила долго-долго. Медленно пропускала между пальцами короткие и жесткие пряди, наблюдала, как они выпрямляются, как упрямо и быстро возвращаются в свое вертикальное положение, как причудливо играет в них лунный свет, делая их то черными, то серебряными. Ей почему-то снова хотелось плакать, и не хотелось больше ни в чем разбираться, раздумывать над тем, являются или не являются такие вот перепады настроения тревожным признаком надвигающейся шизофрении.
   И без того было понятно, что являются.
   Не надо, ох, не надо было ему смотреть с такой жалостью. Не надо было говорить, что она его бедная девочка. Надо было прореагировать как-нибудь более… нормально. Наорать на нее в ответ, или ударить ее, или хотя бы выйти из палаты, громко захлопнув дверь, добавив при этом что-нибудь… Что-нибудь традиционное. Ну например: «Ты еще пожалеешь!». Или что-нибудь в этом роде. Вполне подобающее ситуации. Тогда и не пришлось бы ей сейчас гладить его по волосам, и не пришлось бы снова ловить губами слезы. Странные слезы непонятного происхождения.
   Лежала бы она себе в палате тихо-мирно и покорно ждала, когда вернется ее память. И дождалась бы, наверное, когда-нибудь. Ведь говорят же врачи – «память вернется к вам». Если говорят – значит, знают, что вернется. Не зря же столько лет корпели над учебниками в своих медицинских институтах. Наверняка в них, в этих учебниках, подробно описано, как, когда и каким образом возвращается к людям потерявшаяся память. Почему эта память теряется и почему она вдруг находится. Нужно просто потерпеть, дождаться этого светлого момента. А плакать совершенно ни к чему.
   Но она все равно плакала. И думала о том, что все эти учебники – настоящая ерунда, что на самом деле никто не может знать, как, почему, а главное, куда исчезает память, когда она вернется и вернется ли вообще. Что все эти утешения – лишь пустые слова, и нужно быть готовой к худшему, нужно начинать жизнь с чистого листа, привыкать чувствовать себя младенцем, а главное, смириться с тем, что ты больше не можешь любить человека, которого любила в своем забытом прошлом. Потому что у тебя не осталось памяти об этой любви.
   Единственный выход – начать любить сначала. Попытаться влюбиться снова, посеять в душе зерна этой любви и наблюдать, как они всходят.
   И начинать нужно с малого.
   Например, прикоснуться пальцами к волосам человека, которого ты любила в своем забытом прошлом. Нужно прислушаться к своим ощущениям, разобраться в этих ощущениях, привыкнуть к ним и запомнить их. Бережно и надежно сохранить в душе, прикрепив на всякий случай табличку с надписью: ощущения от прикосновений к волосам человека, которого ты любила в своем забытом прошлом.
   И если случится повторная амнезия, то эта табличка ей очень сильно пригодится. Она просто посмотрит на нее и больше уже не будет ни в чем сомневаться.
   Хотя прежде, чем прислушиваться к ощущениям и вешать на них табличку, не мешало бы для начала поверить, что этот человек, к волосам которого она сейчас прикасается, испытывая при этом целую гамму необъяснимых словами чувств – и есть тот самый, из забытого прошлого.
   В этом-то и заключалась вся сложность простого на первый взгляд мероприятия.
   Сейчас, когда этот человек сидел перед ней на корточках, уткнувшись носом в ее коленку, не поверить было невозможно.
   После того, как в ответ на ее приступ бешеной злости этот человек назвал ее своей бедной девочкой и посмотрел на нее с такой жалостью – особенно невозможно. Категорически невозможно.
   – Я тебе верю, – выдохнула она голосом, хриплым от перегоревшей злости. Голосом, похожим на остывшую золу.
   Он не шевельнулся в ответ, продолжал сидеть, как замороженный.
   – Эй, – снова окликнула Инга. Ей было важно знать, что он услышал ее слова. – Я тебе верю!
   Ей хотелось назвать его по имени, но из смутных полушутливых его объяснений она так и не поняла, как к нему обращаться. Поэтому, подумав немного, повторила в третий раз:
   – Я верю тебе, – и добавила робко: – Горин…
   Он поднял наконец голову. Ладонь скользнула по его гладкой, чисто и аккуратно выбритой, щеке. Он потерся носом о ее ладонь, закрыв на секунду глаза. Ладонь беспомощно упала на кровать. Кончики пальцев защемило, закололо острыми иголками. Пришлось сжать пальцы в кулак и снова разжать. Стало немного легче.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное