Нина Васина.

Черные розы для снайпера

(страница 3 из 30)

скачать книгу бесплатно

   – Мне так показалось. Мы с этой фотомоделью пожали друг другу руки, она назвала свое имя. Полина. Я не знала, что у вас в отделении проблема с этой Фаталией, я бы хотела, чтобы ты мне помог, разговорил ее. Но без напряга. А ты такой скованный.
   – Будешь тут скованным. Я раньше, когда ее допрашивал, магнитофон включал, пока меня током не шибануло. Полгода назад вертел в задумчивости в руках дырокол, а как руку себе прошил – не помню. Теперь ни на секунду не забываю, что надо все делать осторожно, никаких электрических приборов, ничего острого, горячего, и оружие с себя снимаю.
   – Ладно, бравый законник, – улыбнулась Ева. – Как же ты это объясняешь?
   – У меня есть множество версий на этот счет, но лучше ее отвезти домой, пока она не рассердилась. Машину поведешь ты.
   – Это почему?
   – Потому что все жертвы, – конечно, которые нам известны, – му-жи-ки! – Последнее слово Карпелов выговорил медленно, громко и по слогам.
   В машине Соня заснула, забравшись на заднее сиденье с ногами и уложив голову на колени Карпелова.
   – Ох ты, муха-цокотуха, – пробормотал Карпелов, пряча руки за спину.
   Ева ехала по городу медленно, у светофоров начинала тормозить заранее, хотя пустые дороги светились длинными черными лентами мокрого асфальта и никто не стоял у переходов.
   Возле подъезда с мигающей над входом неисправной лампой у Евы с Карпеловым произошел спор. Карпелов наотрез отказывался брать на руки уснувшую маленькую женщину и нести ее на второй этаж. Будить ее он тоже отказывался, осторожно отодвинулся, уронив рыжую растрепанную голову на сиденье. Ева растолкала Соню и уговорила ее выйти из машины.
   – На лифте! – заявила Соня, нажав кнопку.
   – Двигай ножками, – сказала на это Ева, улыбнувшись побледневшему Карпелову.
   – Мороженое! – вспомнила у дверей в квартиру Соня и топнула ногой.
   Карпелов застонал, а Ева сказала, что у тех, кто ест мороженое в четыре утра, слипается не только это самое место, но и все остальное.
   Перед дверью на втором этаже Соня стала искать в карманах ключи, уронив на пол несколько небольших картонок. Карпелов нажал кнопку звонка. Ева подняла две карточки и зацепилась взглядом за почерк, которым мелко и тщательно была исписана плотная бумага. Задумчиво повертела ее в руках.
   – Как зовут твоего психолога? – спросила Ева, протягивая карточки Соне.
   – Не помню. Она, кажется, латышка.
   – Детка моя! – закричала открывшая дверь женщина в халате и с маской на лице. – Персияночка моя родная, что с тобой сделали? – Она судорожно ощупывала зевающую Соню. – Тебя били?!!
   – Ну что вы, в самом деле, ну что с ней сделается! – успокаивал мамочку Карпелов. Он тянул Еву за руку вниз.
   – Что вы сделали с ее лицом? Прекратите преследовать мою дочь! Я подам на вас в суд! – кричала мамочка.
Ева потянула дверь за ручку и захлопнула ее.
   – Хочу мороженого! Заткнись, идиотка, и вымой свою зеленую рожу! – кричала из-за двери Соня.
   Карпелов спускался вниз, наступая на каждую ступеньку двумя ногами.
   – Да что ты такой суеверный? – смеялась Ева.
   – Станешь тут суеверным. Почитай ее дело, почитай. И про мороженое я забыл! И за поручень держаться нельзя.
   – Я никогда не держусь за поручень, – успокоила его Ева.
   – Я тоже больше не держусь. Особенно в этом месте. Как там было написано в протоколе? «Держась за перила при спуске вниз в момент выноса мусорного ведра к мусоропроводу, получил травму путем всаживания в ладонь огромной щепки, что впоследствии привело к ампутации правой верхней конечности. Считаю появление щепки проявлением злонамеренности гражданки Талисмановой». Сосед с третьего этажа, – объяснил Карпелов удивленной Еве, стоящей на площадке внизу, – забросал нас заявлениями. Сонечке не нравилось, что он подслушивает под дверью, когда они с матерью ругаются. И все!
   В машине Карпелов длинно вздохнул и сказал, что ночь отличная, а жизнь – вообще прекрасна и удивительна.
   Ева молча улыбалась.
   – Нет, пойми, я ведь даже чисто профессионально всегда готов к неприятностям. Я знаю, что меня в любой момент подрежут или подстрелят, но не думаю об этом! А рядом с Сонечкой!.. Жизнь становится совершенно непредсказуемой и очень желанной. Фактор неизвестности. Ладно, как живешь, Ева Николаевна?
   – Карпелов, – задумчиво проронила Ева, уставившись в окно, – ты думашь, мы живем? Может, тебя подстрелили еще в прошлом году. А я утонула в сундуке в Черном море, такая голая-голая, зато в золоте и бриллиантах.
   – Все может быть, – легко согласился Карпелов. – Насчет тебя – не знаю, а я-то, я-то! Видела, как руки на допросе прятал? Боюсь глупо умереть, боюсь. Значит, еще живу. Не хочешь говорить про жизнь, скажи, чем зарабатываешь?
   – Звонок, выезжаю, стреляю – отчет.
   – Ладно, снайперишь, значит. А что любишь?
   – Люблю?.. Хорошее оружие люблю, люблю, когда дети засыпают у меня на руках, женщин люблю, мужчин тоже иногда. Терпкое вино, крепкий чай, быструю езду, розы люблю, но только спелые. Дождь в ладонях, снег в волоса-а-ах! – Ева зевнула и потянулась.
   – Тогда, – предложил Карпелов, доставая термос и прекращая ее неожиданные романтические излияния, – остановимся конкретно на быстрой езде и крепком чае?


   В пять часов двенадцать минут отличного летнего утра Ева Николаевна смотрела, задумавшись, на спящую Далилу. Она захватила рукой ее жесткие прямые волосы цвета спелой пшеницы, свесившиеся с кровати, и провела ими по лицу.
   – Почему ты сидишь на полу? Ложись, еще можно поспать, – пробормотала Далила.
   – Далила, я по делу. У тебя в группе есть маленькая рыжая женщина, Сонечка Талисманова?
   Далила резко села, не открывая глаз, пробормотала «профессиональная тайна» и упала на подушку.
   – Исполнительная ты моя, – вздохнула Ева, вставая с пола. – А музыку можно включить? Мне нужно подкачаться и к восьми уже быть на другом конце города. Объясняться по поводу неудачного выстрела. – Ева достала из шкафа тренажер и раскладывала его.
   – Убью-у-у, – простонала Далила, пряча голову под подушку.
   В голубятне во дворе мальчик открыл металлическую решетку, выпустил голубей, свистел и размахивал футболкой, не давая птицам садиться. Голуби спирально уходили вверх бело-розовой стаей, подсвеченные поднимающимся солнцем.

   В семь часов пятнадцать минут Климентию Фаберу позвонил режиссер киностудии «Шик» и сообщил, что никто из приглашенных дублерш не может на шпагате раздавить промежностью апельсин.
   – Я не огу говоить, – выдавил Фабер, тяжело поднявшись с огромной кровати и направляясь с телефоном в ванную.
   – Прекрасно! – почему-то обрадовался режиссер. – Может быть, сейчас вы меня наконец выслушаете!
   Пока Фабер в оцепенении рассматривал в зеркале свое опухшее лицо, посиневшую верхнюю губу и почему-то увеличившийся нос, режиссер, не скрывая истеричных нот в голосе, подробно описал, что бы он хотел сделать со сценаристом фильма «Красивая пуля». Фабер запомнил, что самым важным было – посадить этого сценариста на шпагат и долбить его книгой по голове до тех пор, пока он не раздавит своей промежностью подложенный ему апельсин.
   – Ко-оче! – повысил голос Фабер, потому что, даже представив великого писателя Велиса Уина сидящим в шпагате над апельсином, он не развеселился. Приподняв пальцами верхнюю губу, Фабер постарался сковырнуть пластинку. Пластинка сидела прочно.
   Открыв краны и положив телефон на полочку у зеркала, Фабер встал под душ. Он сплюнул и внимательно пронаблюдал, как розовая слизь проскользнула по дну ванны. Выключив воду и вытершись, Фабер взял телефон и успел как раз к заключительной части. Режиссер выдохся, устал и изменил тон.
   – Я приеду, – пообещал Фабер, зажмурился, применил усилия и сдернул пластинку. Стало легче. Делая губами упражнения, Фабер подошел к кровати и обнаружил, что его подушка раскрашена розовыми подтеками.
   Он одевался, когда телефон зазвонил опять. Восемь десять – Фабер застегивал часы на руке.
   Писатель Лев Иванович Пискунов – псевдоним Велис Уин – очень обрадовался, застав его, «ведь обычно в полвосьмого вас уже нет дома!» – и так далее, так далее.
   Фабер переключился на другой телефон, нажал кнопку динамика, и зычный голос великого писателя разнесся по спальне, обволакивая ее, как заблудившийся туман. Лев Иванович Пискунов, став известным писателем, избавился от суетливости и быстроты речи, жестикуляции и мимики. Теперь он говорил очень медленно, добиваясь значительности длинными паузами, голос иногда понижал – в особо важных, по его разумению, местах, лицом был неподвижен, улыбался скупо и как бы по принуждению, руки занимал предметами – ручкой, журнальчиком, зажигалкой. Он не смог избавиться от привычки грызть ногти, поэтому прятал обкусанные пальцы. Фабер сидел на кровати, завязывал шнурки и прислушивался к пульсации крови под верхней губой – при наклоне головы вниз десна болела больше. Он так ясно представил себе высокого рыхлого Льва Ивановича – его редкие белые волосы, затянутые сзади в хвостик, белые брови, бесцветные глаза, почти всегда полузакрытые, как будто он дремлет, двигающийся во время разговора нос уточкой, – что даже быстро оглянулся.
   – Поэтому я счел необходимым привлечь вас, Климентий Кузьмич, в качестве арбитра по нашему спору. Учитывая значение, которое я придаю конкретной сцене с апельсином, призываю вас к снисходительности и нахожусь в полной уверенности, что именно этот скрытый прием сексуального возбуждения зрителя добавит ритма фильму, кстати, с моей точки зрения, весьма посредственному и оторванному от высокой художественности романа.
   – Лев Иванович! – перебил писателя Фабер, обнаружив, что без пластины слова даются легче. – Я не поменяю режиссера, если вы к этому ведете.
   – Боже упаси! – понизил голос до шепота Лев Иванович. – Мне достаточно будет того, что вы хотя бы намекнете ему о необходимости прислушиваться к автору сценария.
   – Пока что ни одна статистка не смогла раздавить апельсин промежностью.
   – Проза жизни, ну какая же проза! – заметил на это писатель. – Полное отсутствие воображения у режиссера, ну мне ли объяснять, как достигается ритмика ирреальности в кино! А если бы он снимал фильм про женщину, превратившуюся в бабочку, ему с таким примитивным подходом пришлось бы перепробовать всех женщин планеты на предмет окукливания и отращивания крыльев!
   – Не понял, – забеспокоился Фабер, – это из сценария?
   – Это образ, метафора! – взвыл Велис Уин, превысив допустимый барьер повышения голоса. – Пусть снимет отдельно это самое… и раздавленный апельсин, он же специалист, он знает, как это делается!
   Климентий Фабер стал подробно выяснять, что именно имеет в виду писатель под словами «это самое», довел Льва Ивановича до визга и наконец первый раз улыбнулся, когда писатель, игнорируя удачно подобранное режиссером слово «промежность», назвал это место неприлично и грязно.
   Тем не менее, уходя из квартиры, Фабер прихватил с собой книжку Велиса Уина «Женщина и апельсин», по которой Велисом же был написан сценарий к сериалу «Красивая пуля».
   У дантиста Фабер пролистал свой блокнот и сделал пометки для секретаря: почти все встречи придется отменить. За полчаса, пока его рот заполняла пропитанная лекарством вата и трубочка слюноотсоса, он внимательно прочел сцену с апельсином.
   Героиня романа Велиса Уина – следователь Управления внутренних дел, приводящая всех героев-мужчин в состояние оцепенения своей привлекательностью, по степени подготовки не уступающая боевой технике, снайпер и почти проститутка, – забавлялась у себя дома на ковре с апельсином. Сначала она подбрасывала его животом, потом катала на спине, потом села на шпагат, опираясь на пол одной рукой, а другой возбудила себя, тиская собственную грудь, до такой степени, что в экстазе раздавила промежностью апельсин, брызнувший во все стороны соком. Вернувшись к началу сцены, Фабер внимательно отследил по тексту, как женщина достает апельсин, катает его по лицу, потом по себе. Она его не чистила!
   Фабер закрыл глаза и стал вспоминать, сколько конкретно редакторов работает в его издательстве. Открыв глаза после длительного вздоха, он стал искать фамилию редактора и обнаружил надпись «Книга печатается в авторской редакции».
   Стоматолог прописал полоскания, припугнул начавшимся воспалительным процессом и милостиво разрешил снимать пластину, если появятся неприятные ощущения при отеке. Фабер согласился на укол.
   По дороге на киностудию он остановился у лотка на улице и выбрал самый большой и самый маленький из имеющихся апельсинов. Молоденькая продавщица открыв рот смотрела, как владелец джипа, отваливший ей крупную купюру за два апельсина – он взял ее за руку и не позволил их взвесить, – положил эти апельсины на некотором расстоянии друг от друга на верхней ступеньке входа в обменный пункт. Зайдя сбоку ступенек, мужчина сосредоточенно развернул газету, накрыл апельсины и, тщательно прицелившись, сел сначала на один – медленно и осторожно, а потом – с размаху – на другой.
   Фабер поднял газету и провел рукой сзади по брюкам. Он наклонился и внимательно рассмотрел апельсины. Маленький, с которым обращались ласково, сплющился, и только. Большой треснул и чуть подтекал желтоватым соком сквозь трещину в пупырчатой кожуре.
   Фабер уехал, оставив апельсины на ступеньке и оцепеневшую девушку у лотка.
   В машине Климентий Фабер, владелец крупного издательства, двух книжных магазинов и киностудии, акционер нефтяного концерна, нескольких газет и телевизонного канала, попытался закурить, но обнаружил, что его рот воспринимает сигарету как совершенно неприятное инородное тело. К собственной киностудии он подъехал разъяренный.

   В кабинете начальника регионального управления пахло заваренной мятой. Стакан с желтоватой жидкостью, чуть парившей и распространявшей резкий запах, стоял на столе между папками, сам начальник сидел, массируя грудь с левой стороны. Ева отметила нездоровый цвет его лица и отекшие глаза.
   – Ну, написали? – Голос у начальника глуховатый. Ева вздохнула, ее раздражение прошло. Она приехала в управление полтора часа назад. Только в девять тридцать ее вызвали в кабинет.
   – Хотите валидол?
   В сумочке должен был валяться тюбик. Далила часто шутила, что по содержимому ее сумочки можно точно определить, чем она занимается: сначала пугает людей, а потом тут же успокаивает сердечными средствами.
   Крупный пожелтевший указательный палец постучал по столу. Ева подошла и положила листок исписанной бумаги.
   Ей не предложили сесть, и двадцать две минуты Ева простояла перед столом начальника, отмечая время на больших напольных часах. Наконец начальник перестал мять грудь и отложил ее объяснительную.
   – Где вы официально числитесь, я уже запутался? – Он раскидывал папки. – Не могу найти на вас данные.
   – Разведуправление Федеральной службы.
   – Тайны! – раздраженно собирал папки пожилой мужчина. – Распоряжения только по телефону, секретные агенты! – После этих слов начальник грязно выругался.
   Ева молчала, жалости к уставшему и больному мужчине как не бывало. Его тяжелое дыхание, удушающий запах мяты, и вдруг – тонкий перезвон часов.
   – Свободны! – Начальник не поднимал головы, подкалывая ее объяснительную к другим бумажкам.
   – Разрешите обратиться. – Ева почти не надеялась на положительный ответ.
   Однако начальник кивнул, продолжая возиться со скрепкой.
   – Имею некоторые соображения по поводу человека, захватившего заложника. – Ева заметила, как сидящий перед ней мужчина сильно сжал челюсти. Играя желваками, он кивнул головой, вздохнул и наконец поднял на нее глаза. – Разрешите ознакомиться с делом?
   – Вы – Ева Николаевна Курганова, разведены, трое детей. Образование высшее юридическое. Работая в органах внутренних дел, неудачно пользовались оружием во время допросов, за что были отстранены от работы. Конфликтны. Где вы сейчас официально числитесь? Налоговая полиция? Страховое общество?
   – Страховое общество, – пробормотала Ева.
   – Угадал. В своем секретном отделе находитесь на скамье запасных. Почему?
   – Личная просьба, – отрапортовала Ева. – У меня маленькие дети.
   – Понятно. Дети, значит, маленькие. В особо опасных делах не участвуете, выезжаете на отстрел, риск почти минимальный. И вот вы на отстреле влепили пулю точно в лоб заложнице, которую террорист приподнял над подоконником, чтобы вас обмануть.
   – Она была мертвая, – успела вставить Ева.
   – Заключение экспертизы, – повысил голос начальник, – по всей форме будет только к вечеру. Отчего и когда она стала мертвой. Я сейчас прохожусь по фактам. Какие у вас соображения по фактам?
   – Судя по внешним признакам – сердечный приступ. Меня настораживает способ, которым террористка ушла. У вас под носом. Простите, – поправилась Ева, заметив, что начальник опять стиснул зубы, – у нас под носом. Профессионально. Чисто – ни одного отпечатка. Разрешите узнать, что она хотела, захватывая заложника.
   – Нет, – сказал начальник.
   – Разрешите идти?
   – Идите, – ответили ей.
   Мужчина напряженно смотрит в закрытую дверь, слушает перестук каблучков по коридору, качает головой, раскрывает папку с делом Кургановой и напряженно читает с конца, шевеля губами. Через десять минут он узнает, что Ева Николаевна Курганова, русская, старший лейтенант, разведенная, за последнюю операцию была представлена к повышению, но это отменили, потому что агент военной разведки, которого она «работала», покончил с собой. Имеет троих детей. Старшего мальчика вывезла из стамбульского публичного дома, годовалые близнецы – дети ее умершей сослуживицы. Семью свою – детей и няню – прячет в деревне. Зарегистрирована в службе по борьбе с терроризмом и в отделе по борьбе с наркотиками как снайпер, удачно выполнившая все задания. В Федеральной службе безопасности работает в разведке – отдел аналитических разработок. В качестве порочащих ее связей упоминалось близкое знакомство с режиссером порно– и кровавых фильмов Покрышкиным, предположительный контакт с наемным убийцей Хрустовым В. С., а бандита Самохвалова Ф. И. по кличке Федя Самосвал она зарезала в Турции в публичном доме Хамида-паши, сам факт пребывания Кургановой в котором достоин расследования. Кроме этого, упоминались ее прошлогодние фотографии в журнале для мужчин, нерасследованное убийство офицера Федеральной службы, соучастие в перевозе через границу наркотиков и так далее, так далее… Дело Евы Николаевны Кургановой начиналось с ее работы в органах внутренних дел, там красавица внесла свою долю принципиальности, отстреливая на допросах осужденных и подследственных. Начальник управления еще раз пролистал все с начала до конца, но интересующих его подробностей убийства Евой Кургановой киллера Слоника так и не нашел. Об этом в деле не было ни слова. Он задумался и пожал плечами. Он уже два года не мог понять, кто же устраивал Слонику побег из тюрьмы, а потом убил его. Тогда, по свежим следам, выходило, что это сделала женщина, офицер следственного отдела по особо тяжким преступлениям. Поспешность, с которой пресекалось всякое распространение информации, связанной с побегом и гибелью киллера, говорила о больших видах органов безопасности на эту женщину: место киллера номер один долго не пустует, а это прежде всего должен быть отличный снайпер. Почему же она до сих пор на скамье запасных? Почему она увешалась детьми и порочащими ее связями?..

   Въезд на киностудию обсажен высоким разросшимся кустарником, по обеим сторонам длинной дорожки стоят фанерные павильоны, центральное здание – стекло и металл, гордость Фабера – светится зеркальными окнами, цоколь обложен грубым серым камнем, крыша асимметричных ярусов из красной черепицы. Фабер пристраивает машину, отметив, что сегодня приехало много народу. В прохладном коридоре, на лестнице и в павильоне, где проходят съемки сериала «Красивая пуля», пахнет апельсинами. Фабер удивленно разглядывает пол, забросанный оранжевой кожурой. В дверях в павильон он сталкивается с исполнительницей главной роли, она в бешенстве, в глазах – слезы.
   – Лидочка, вытри сопли, – раздражение у Фабера еще не прошло.
   – Хорошо вам говорить, Климентий Кузьмич!
   Ладошки у Лидочки маленькие, но сильные, она цепляется за его рукав и судорожно со всхлипом вздыхает.
   – Вы только посмотрите на эту… Как ее? Прототипа!
   – Кто привел? – спрашивает Фабер освобождаясь.
   – Писатель ваш привел. Это же лошадь, Климентий Кузьмич! Лошадь!
   Фабер проходит на съемку, щурится от ярких осветительных ламп и сразу выхватывает из знакомой толпы киношников чужеродное тело. На стуле позади оператора сидит, закинув ногу на ногу, крупная худощавая женщина и громко смеется, отставив руку с «беломориной».
   – Что у вас тут? – спрашивает Фабер, отыскав грустного режиссера.
   – Писатель привел женщину из милиции для ознакомления с типовым поведением.
   – Ну и?..
   – Вот. Матерится и хохочет после каждой реплики героини. Я устал.
   – А почему у тебя везде кожура валяется? Вы что, теперь апельсины всей съемочной группой давите?
   – Все давят, – кивнул режиссер. – Давят, потом чистят и едят или сначала чистят, потом давят, потом едят… Осветителю удалось добиться очень кадрового разбрызгивания. Два ящика апельсинов за два дня.
   – Режиссер! Слушай, режиссер! – Женщина из милиции подзывала его, не вставая. – Твоя актриса четыре секунды достает из кобуры оружие! Ее три раза убьют, режиссер! – Она встала и подошла. – Отдай-ка мне ее на пару дней, пусть поработает в отделении, чтобы в образ войти!
   – Вы можете сесть на шпагат? – спрашивает женщину Фабер, прикрывая ладонью рот и разглядывая вытянутое, вполне привлекательное лицо, темные глаза и крупный нос над яркими обветренными губами. Около сорока, поджарая. На голову выше его.
   Женщина улыбается, достает следующую «беломорину». Фабер потянулся за зажигалкой, но женщина быстрым движением выдернула откуда-то из-под мышки пистолет и приставила к его животу.
   – Пук! – сказала она, прикусив зубами папиросу. – Шпагат, говоришь? Я могу пяткой припечатать в лоб вашего главного по музыке так, что он даже движения моей ноги не заметит. – Она притянула руку Фабера к себе и сжала. Фабер щелкнул зажигалкой, удивившись сильному и горячему прикосновению ее ладони.
   Режиссер закатил глаза.
   – Почему именно его? – Фабер отыскал глазами высокого нескладного звукорежиссера. В наушниках, с трагической грацией в движениях длинных рук, он слушал, закрыв глаза, музыку за пультом.
   – Да он тут у вас один выше меня. Видный мужик. Ты же про шпагат спрашивал, отвечаю! А вообще, ребята, очень даже клево! Заводит. Что интересно, в Москве года два назад работала в органах одна умная и красивая молодка. Я тут полистала ваш сценарий, почти про нее! Кто у вас будет сидеть в конце творческой жизни? – спросила вдруг она, покусывая губу, чтобы сдержать неуемный смех.
   – В каком смысле? – напрягся режиссер.
   – Ну, я спрашиваю, кто на эту лажу деньги дает? Кто главный по бабкам?
   – Я директор, – сознался после паузы Фабер.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное