Николай Гейнце.

Сцена из жизни

(страница 7 из 9)

скачать книгу бесплатно

   – Да что, ничего! Приехал это вчерась, страсть! Понеси всех святых вон, и тут Шмеля еще принесла нелегкая. Так так-то ругались, что у меня душа в пятки ушла. Думаю: погибли мы совсем, а потом, как наругались вдоволь, то отошли сердцем. Значит, потишали. Шмель ушел, я им подал ужинать, ну, подумали и стали тут кушать, а потом писать сели, я это, подождал, подождал, да сон меня склонил, а они знать так и не раздевались, потому меня не позвали. Утром встал, все тихо, дверь в спальню заперта, я и умчал к вам. Думаю, пока спят-то, сбегаю. А то, чай, гроза-грозой поднимется…
   Аким засмеялся и остановился.
   – А что осмелюсь я вас, Надежда Александровна, спросить, – после некоторой паузы снова начал он, – вы говорите подождать, нешто нас за правду порешили или поживем?
   – Поживете, поживете, иди, говорю тебе, иди… – отвечала Крюковская и вышла из кухни.
   Аким, покачивая головой и простившись с прислугой, отправился домой.
   Не успела Надежда Александровна возвратиться к Лососининой, как в передней снова послышался звонок и через несколько минут в дверях гостиной появилась Анфиса Львовна в сопровождении Бежецкого. Последний шел сзади и был сосредоточенно-серьезен.
   Крюковская побледнела как полотно.
   Дудкина бросилась здороваться с Натальей Петровной, ее старой знакомой по провинции.
   – Вы меня звали, Надежда Александровна, – приблизился Владимир Николаевич, подавая руку и удивленно кланяясь Лососининой. – Мне Анфиса Львовна сказала, что вы в постели, и что она боится за вашу жизнь. Я удивлен, что вижу вас на ногах и не ожидал встретить у вас гостей.
   На его губах играла холодная насмешка.
   – Ах, да что же мы стоим, я и не попрошу садиться, – растерянно начала она, не глядя ему в глаза. – Ах, да! И не познакомила вас.
   Она представила Бежецкого Лососининой.
   – Моя старинная подруга, – рекомендовала она ее ему.
   – Очень рад познакомиться, – с чувством пожал он руку Наталье Петровне.
   – Вот, Надежда Александровна, – затараторила Дудкина, – все ваши поручения аккуратно исполнила, дорогой гость уже здесь, а та барыня, за которой вы посылали, сама меня принимала в гостиной. Я вхожу в бархатной-то шубке совсем барыней, все лакеи на меня смотрят и рассыпаются, потому что вид у меня уважения достойный. Кто калоши снимает, кто платок, кто шубку, так все и бросились. Думают, первое лицо в городе приехало, а я это так неглиже, гордо вхожу, вижу, что они на меня смотрят, сбросила шубку и послала доложить. Попросили меня сейчас же в гостиную.
   Анфиса Львовна вздохнула.
   – И вспомнила я, какая у меня была гостиная. Она сама ко мне вышла и, прочитавши письмо, велела вам передать, что сейчас сама у вас будет.
   – Как, сама ко мне приедет? – вскочила с места Крюковская.
   – Да, так и сказала, просила только, чтобы никого у вас не было…
   – Наташа, голубушка, извини, пройди в столовую… Нам нужно переговорить… Анфиса Львовна, дайте, пожалуйста, Наташе кофе…
   – Сейчас, извольте с удовольствием и сама, кстати, напьюсь, очень я люблю кофе.
   Дудкина с Лососининой удалились.
   Бежецкий и Крюковская остались вдвоем.


   – Скажите, что все это значит? – сдержанно-холодно начал он. – Я очень удивлен, после того, что произошло вчера, нашему свиданью, Надежда Александровна, и вашей мнимой болезни.
   В голосе его прозвучала насмешка.
   – Нам теперь некогда, Владимир Николаевич, – порывисто отвечала она, – долго разговаривать и рассуждать.
После поговорим. Теперь я должна вам скорее объяснить, что сейчас сюда приедет мадам Дюшар.
   Владимир Николаевич даже вскочил с места.
   – Это не должно вас застать врасплох: приготовьтесь и скажите, что мне надо говорить… – продолжала она.
   – Мадам Дюшар? У вас? Что все это значит? Я, я здесь при ней, зачем?.. – уставился он на нее.
   Она смутилась.
   – Я, я… Да что долго говорить… Я так не могу… Я не помню сама, что вчера делала. Надо все исправить.
   – Не поздно ли спохватились, Надежда Александровна? – с горечью спросил он.
   – Нет, не поздно! Все можно исправить при поддержке мадам Дюшар, и я все исправлю. Не ожидала я, что она ко мне поедет, и это добрый знак. Значит, можно будет надеяться все переменить.
   – Да что переменить-то? Оскорбив человека, надругавшись вдоволь над его самолюбием – и справлять. Странно что-то! – горько улыбнулся он.
   – Нет, не странно. Вы сами во всем прошлом виноваты, зачем мало делом занимались, за что меня оскорбили? – пылко заметила она.
   – Ну, об этом не будем говорить, – перебил он ее. – Почему и зачем? Случилось так, и не я виноват, и теперь не вернешь. Вы позвали меня затем, чтобы упрекать, не так ли? – снова с горечью добавил он.
   – Не упрекать я вас позвала, а поправить беду – вспыхнула она.
   – Сами же напортили, да поправлять. Не верю я вам. Вы мне главное зло нанесли.
   Слезы брызнули у нее из глаз.
   – Не, не сердитесь на меня… Я виновата… Простите мне… Вы не знаете, что я вынесла за эти дни. Какую ужасную борьбу сама с собой, измучилась душой. Простите!
   Она зарыдала.
   Он стоял посреди комнаты, смотрел на нее и молчал.
   – Прости меня, – продолжала она, прерывая слова рыданиями, – если бы ты знал, как я тебя любила, если бы ты мог понять, чем ты был для меня… Я точно в угаре ходила… Месть… тоже упоение и опьянение… точно не я все это делала… Не помню ничего. Я больна, нравственно больна… Пожалей хоть меня… Я страшно страдала. Ты, Бог тебя знает, что делал, а я все видела, знала, молчала и одна со своими мыслями обезумела… В душу-то закралось, что не дай Бог тебе испытать.
   Она упала ничком на диван, на котором сидела, и зарыдала еще сильнее.
   – Прости меня, если я, не помня себя, тебе вредила… Пожалей, пожалей меня…
   – Опомнитесь, Надежда Александровна, – заговорил он, наконец, строгим тоном, подойдя к ней, – не делайте еще большего скандала. Сейчас к вам приедет Нина Николаевна, а вы на что похожи…
   Она опомнилась.
   – Ах да! Я и забыла.
   Она вскочила с дивана, хотела подойти к зеркалу, но зашаталась и не подхвати ее Бежецкий – упала бы на пол. Он бережно положил ее снова на диван.
   Она была без чувств.
   – Надя! Надя! Опомнись! Что с тобой, Надя! Боже мой, никогда с ней этого не бывало!
   Он приподнимал ее с дивана, тряс за плечи, но она не приходила в себя.
   – Опомнись, милая, поцелуй меня.
   Он целовал ее в закрытые губы.
   Ах, я проклятый!..
   – Прости мне… Забудь… Забудь… – прошептала она, приходя в чувство.
   – Я не сержусь на тебя… – поцеловал он ее. – Успокойся только, ради Бога. Я виноват тоже, сам виноват.
   Он сел с ней рядом.
   Она бросилась к нему на шею и снова зарыдала.
   – Я люблю тебя еще больше жизни, больше всего на свете. Не могу жить без тебя…
   – Ну, теперь и не расстанемся никогда. О прошлом поминать не будем. Оба мы делали глупости… Ну, успокойся…
   Он гладил ее по голове.
   Она плакала и смеялась одновременно.
   – Ты любишь меня? Скажи, не разлюбил?..
   – Я и сам не знаю, Надя! – задумчиво ответил он. – Иногда кажется, что очень люблю, а иногда, Бог знает, что со мною делается. Не хочу тебе лгать. Точно вдруг ненависть какая-то явится, а потом опять кажется, что люблю. Ты знаешь, я никогда не могу сам за себя отвечать. Сам себя иной раз не понимаю. Не могу с собой совладать. Одно только – не лгу никогда, а если увлекаюсь, то увлекаюсь искренне. Вот теперь кажется, что опять сильно, сильно тебя люблю и скажу опять по-прежнему: дорогая, ненаглядная моя…
   Очень крепко поцеловал ее.
   – Я виновата перед тобою, первый раз в жизни виновата, но это не повторится более, я дала себе слово не стеснять твою свободу. Буду довольствоваться тем, что есть. Не буду требовать того, что ты не можешь дать. Ты уже много до меня жил, а у меня ты первая привязанность. Оттого я тебя и сильней люблю. Счастлива тем, что опять с тобой. Все перенесу, как обещала прежде, помнишь в первый раз, и так же буду счастлива, только нужно все устроить, чтобы ты был опять покоен.
   Она восторженно глядела на него.
   – Кажется, что это невозможно! – печально проговорил он.
   – Нет, возможно! – Невозможного ничего нет, если сумеешь сделать, а я люблю и сумею. Уж я придумала, не мешай только мне. Сейчас приедет Дюшар, я скажу, что ты просил ее сюда приехать.
   – Нет!.. Этого нельзя… – быстро возразил он. – Сюда… к тебе… Я просил… Да что ты! Разве ловко мне?
   – Да, сюда, ко мне и ловко. К тебе неловко, а ко мне в дом – это приличнее.
   – Ну, и что же дальше?
   – А то, что она все сделает…
   Она улыбнулась.
   – Она к тебе неравнодушна, – продолжала она. – Не отпирайся… Я знаю… Мне нельзя сказать, что я, любя тебя, прошу – она тогда ничего не сделает, а ты скажешь, что для приличия только пригласил ее сюда с моего разрешения… Все будет сделано… Я оставлю вас вдвоем, и вы переговорите…
   – Какая ты хитрая.
   – Будешь хитрая, когда вся жизнь на волоске. Теперь я счастлива, счастлива… опять с тобой…
   Она обняла его и поцеловала долгим поцелуем.
   – Однако ты поправься, нехорошо, ты растрепана…
   Она подошла к зеркалу и быстро привела в порядок свою прическу.
   – Вот я и готова, – весело сказала она.
   На лице ее не было никакого следа волнения.
   – Быстрая перемена! – улыбнулся он.
   – Такая же быстрая перемена должна теперь совершиться и с тобой и не для меня, а для тебя самого, для твоего же счастья это необходимо. Делом, делом надо заниматься, дорогой мой! Все от этого зависит. Изменишься, и общество к тебе иначе отнесется. Ты послушай, что я буду говорить тебе…
   – Опять меня исправлять, – шутя заметил он.
   – Нет, избави меня Бог от этого. Я наверное знаю, что тогда бы ты меня окончательно разлюбил, именно за это и очень скоро. Я буду говорить только о тебе, ради твоего счастья. Ты должен понять одно, что любя, я не могу смотреть хладнокровно на твое нравственное падение. Для тебя хочу, чтобы тебя уважали, и не в силах выдерживать двусмысленных улыбок на твой счет. Я тебя люблю… Люблю со всеми твоими недостатками, пороками, таким, каков ты есть. Но другие должны уважать тебя, если ты хочешь ими управлять. Я хочу, чтобы уважали и преклонялись перед тобой, моим богом, моей слабостью… Если же это божество… эта слабость… оказываются безнравственны и низки… Что же я после этого, я, боготворящая тебя… Я должна тогда забыть честь и совесть и поступать во вред делу… От этого-то у меня такая ненависть и проснулась к тебе вчера. Я хочу любить в тебе мое лучшее «я», высшее существо против меня и окружающих нас людей, а вчера, какое было унижение! Где то обаяние и сила, которые меня преклонили и поработили перед тобой?
   – Но пойми, что этой силы нет, – нетерпеливо перебил он ее восторженный бред.
   – Неправда, она есть, – вскричала она с еще большим увлечением. – Есть она. Ты только не хочешь отвыкнуть от дурных привычек. Ты такой способный, умный и добрый. Душа у тебя отличная, отзывчивая, я помню, сколько раз при мне ты помогал бедным. Если бы ты захотел только, то мог бы встать во главе какого угодно общества, не только у нас. А ты возишься Бог тебя знает с какой дрянью. Например, Шмель. Вчера ведь уличили его, что он подчищает отчеты. Конечно – так нельзя.
   Она подошла к нему и взяла его обеими руками за голову.
   – Ну, смотри на меня, ведь я любя тебя говорю… Неужели нельзя заняться делом серьезно, без легкомыслия… Вспомни, как мы сошлись с тобой, что говорили, на что надеялись! Как мы могли бы быть счастливы! Ведь у нее одна идея, одно общее дело, будем работать вместе в одну сторону. Если опять выберут, надо бросить прошлое легкомыслие, глядеть на жизнь серьезнее и тогда ты увидишь, что больше этого не случится, все будут уважать, любить тебя, как я люблю…
   Он смотрел на нее, но уже скучающим взглядом.
   Она этого не заметила.
   В передней послышался звонок.
   – Вот верно и она… – сказала Надежда Александровна, быстро отскочила от него и поправясь еще раз у зеркала, пошла в залу навстречу приехавшей Дюшар.
   Это приехала она и входила уже в залу под густой черной вуалью.


   – Bonjoir, madame, – подала Нина Николаевна руку Крюковской, вошла в гостиную по ее приглашению и откинула вуаль.
   – Ах! Вы, монсеньор, здесь? – увидела она Бежецкого. – Я думала, что я буду одна. Я так просила.
   Владимир Николаевич молча поздоровался с нею.
   Надежда Александровна не дала ему времени заговорить и усадила гостью.
   – Я вам за Владимира Николаевича отвечу, – начала она с принужденным смехом, – вы, Нина Николаевна, вероятно, знаете, что случилось вчера. В «обществе» вышел скандал из-за Шмеля. Владимир Николаевич просил меня пригласить вас сюда приехать, боясь лишних разговоров, чтобы не сделать этим вам неудовольствие. Вы простите меня, если я осмелилась исполнить эту просьбу Владимира Николаевича и попросила вас сюда. Он так был расстроен, что я решилась, по дружбе к нему, исполнить его просьбу, даже не будучи с вами знакома. Вопрос в том, что вчера все «общество» ополчилось на Владимира Николаевича и во главе его Коган.
   – Я вчера же это слышала и жалела очень, что не знала раньше. Тогда-то можно было это предупредить. Может быть, ничего бы и не случилось, – с расстановкой проговорила Нина Николаевна. – Но мне ужасно странно, что я у вас по поводу этого, – с улыбкой добавила она.
   – Я всегда слышала о вас, – перебила ее Надежда Александровна, – как об очень развитой и гуманной женщине, и Владимир Николаевич также всегда говорил о вас с восторгом.
   Дюшар потупилась.
   – И еще говорил… Я скажу все, Владимир Николаевич? – обратилась к нему Крюковская.
   Тот покорно наклонил голову.
   – Говорил, что он считает за честь, что вы к нему всегда так дружески были расположены, что и теперь, он убежден, не откажетесь помочь ему подавить интригу Когана и Величковского. Он этого, скажу как член общества и актриса, вполне заслуживает.
   – Если только я могу что-нибудь сделать, то сделаю с удовольствием, – жеманно ответила Нина Николаевна, – я всегда ценила заслуги Владимира Николаевича перед «обществом» – вот откуда наше хорошее знакомство, надеюсь, мадам, что это останется между нами.
   – О! Вы в этом можете быть уверены вполне, Нина Николаевна… Если Владимир Николаевич доверил мне, то, вероятно, убежден, что отсюда это никогда не выйдет. Я многим обязана ему, а потому очень рада ему услужить, но перейдем к делу. Нужно взять господина Когана за бока, и это сделать можете только вы, Нина Николаевна. Он член в вашем благотворительном Обществе и, как я знаю, очень этим гордится и дорожит. Недавно я с ним каталась, – смеясь прибавила она, – он мне хвастался, что через вас и ваше общество получит скоро отличие и будет настоящим кавалером. Если что можно сделать для Владимира Николаевича, то через него. А затем вы меня извините, Нина Николаевна, ко мне неожиданно сейчас приехала одна моя старинная приятельница, которую я давно не видала, и мне нужно кое о чем распорядиться… Я распоряжусь и сейчас же вернусь. Pardon, – встала Крюковская…
   – Ах! Пожалуйста, не стесняйтесь, только прошу вас, чтобы ваша приятельница на знала, что я здесь. Пожалуйста, чтобы это не разнеслось…
   Надежда Александровна ушла.
   – Как мне странно, – презрительно огляделась Дюшар, – я здесь… я… у актрисы. Но это, мой дорогой, только для вас. Надеюсь, нас никто здесь не подслушивает? – обратилась она к Бежецкому.
   – Никто!.. Merci, что приехали сюда… – взял он ее руку и поцеловал. – Вы этим доказали, что действительно я могу относиться к вам, как у другу. У меня большая неприятность, un grand desagrement. Я просто не знаю, что делать? Помогите мне как-нибудь побороть моих врагов. Я только на вас и могу надеяться. У меня нет другой поддержки.
   – Так только это нужно… Давно бы сказали… С этим народом я скоро справлюсь. Во-первых, если Коган ваш враг, так завтра же может быть вашим другом, – засмеялась она. – Он у меня теперь в руках… Entre nous soit dit, от меня зависит представить его к тому украшению, которого он с таким нетерпением жаждет.
   Она сделала жест около шеи.
   – Я председательница общества, стоит мне ему только слово сказать, и он все что угодно сделает. Я сейчас же за ним пошлю, он сам будет ездить к вам просить и устраивать, но…
   Она остановилась и пристально посмотрела на него.
   – Что это значит, что вы здесь у этой… мадам Крюковской, у актрисы… Fi donc! Это не наше общество. Я ужасно боюсь, – добавила она, понижая голос и оглядываясь, – она разболтает, будет хвастать, что я к ней приезжала, так неприятно, si desagreable!
   – Нет, quelle idee, об этом не беспокойтесь, – поспешил уверить он ее. – Я боялся вас к себе просить, тотчас после вчерашней истории. И к вам тоже ехать – скорее бы разнеслось. Вы будьте покойны, отсюда не выйдет c'est plus convenable… Я понимаю вашу жертву и ценю. Вы для меня сюда приехали. С вашей стороны, это в самом деле подвиг. Merci за это… merci.
   Он с нежной улыбкой крепко поцеловал ее руку.
   Она поцеловала его в лоб и встала.
   – Я теперь уеду, неловко долго оставаться. Когана к вам пришлю сегодня же et je lui ferais une petite reprimande, все Бог даст, устроится, как было. Вы завтра вечером ко мне приезжайте кушать чай как ни в чем не бывало. Au revoir! – подала она ему руку, которую он поцеловал, – я вас жду завтра. Je serais seulle a la maison.
   Она лукаво улыбнулась.
   – Кланяйтесь мадам Крюковской! Пожалуйста, только, чтобы никто не знал, что я здесь была.
   Владимир Николаевич проводил ее до передней.
   – Уехала? – спросила его Надежда Александровна, когда он возвратился в гостиную.
   Она была в шляпе, перчатках и с муфтой.
   Он утвердительно кивнул головой.
   – И обещала сделать все под мой диктант? – рассмеялась она.
   – Уехала и все обещала.
   – Теперь ты понял, что я сделала? – положила она ему руки на плечи.
   – Понял, – поцеловал он ее руку поверх перчатки, – и плут же ты! Сама напортила, сама же и устраивает…
   – Да, сама расстроила, сама и устрою. Не могу против тебя чувствовать себя виноватой. Но ты понимаешь, какие это люди? Куда ветер подует. Пешки, неспособные сами думать и передвигаться. Разве можно делать какое-нибудь дело с такими людьми. Все у них основано на личном расчете. Умей только поймать их за этот конец – води на поводе, куда угодно и верти ими, как пешками. И это общество! Разве могут они быть способны создать что-нибудь прочное и полезное? Не доросли еще до этого и долго не дорастут. Божек им нужен, игрушка красивая. Из-за этого они себя продадут, свою совесть, все… Можно ли от них чего-нибудь ждать хорошего?.. Жить-то с ними и то не стоит. Так вот уж… с тобой я связалась и распутаться не могу, а то бросить только стоит… Ну, а теперь прощай.
   – Ты куда едешь?
   – В «общество» вертеть других дураков, а то на эту одну аристократическую белиберду положиться тоже нельзя. Там теперь идет репетиция. Поеду бунтовать актеров, и скоро ты опять будешь блестеть и сиять прежним ореолом славы и величия…
   Она с хохотом поцеловала его.
   – Вертит людьми, – захохотал и он, – и ей же еще это не нравится, издевается над ними, весело, что другие под ее дудку пляшут. Самовластная женщина!
   – Весело!.. Нет, друг, не весело, – злобно засмеялась она. – А то меня злит, бесит, что такие куклы могут иметь влияние на серьезные дела и имеют, да еще думают, что способны на что-то! Туда же, развитой, интеллигентной женщиной себя считает. Благодетельница рода человеческого!
   – Сама заставляет ее мне помогать и сама ругает, что ее послушались. Ревнивица ты, больше ничего, – со смехом заметил он.
   – Да ругаю, потому что это унижает человека, а вовсе не ревную. Однако мне пора. Прощай.
   – Да и я с тобой. Мне только проститься с Натальей Петровной.
   Последняя на зов Крюковской вошла в залу.
   Бежецкий крепко, с чувством, пожал ее руку и ощутил ответное пожатие.
   Это не ускользнуло от Надежды Александровны.


   Прошло около недели.
   Надежда Александровна провела все эти дни в беспрерывных хлопотах! Она интриговала, просила, убеждала, подзадоривала.
   Дело вторичного избрания Бежецкого – цель предпринятой ею работы – было, что называется, на мази.
   Но чего только не наслышалась она о любимом человеке за это время в ответ на ее ходатайства за него.
   При ней не стеснялись, так как она делала вид, что хлопочет не за него, а за дело.
   Разбитая и нравственно, и физически, возвращалась она обыкновенно к себе.
   – Так неужели он вор? – вспоминала она, оставшись наедине сама с собой, слышанные ею разговоры. Все говорили! В ушах точно звон идет! Вся кровь у меня прилила к лицу… Обидно… Унизительно… Эта история с дочерью подрядчика… Разорвал векселя, а ее не принял. Да ведь не мог же он принять! Не успел, а не украл – старалась она найти оправдание своему кумиру.
   – Я их убеждала в том, что не украл, что он не вор, и, кажется, убедила, – продолжала она соображать, – но как было тяжело лгать. Убеждать в том, во что сама перестаешь верить – это пытка! Пообещала каждому лакомый кусочек! Подкупила всех – каждого его личным интересом! Я-то убедила их, они поверили… а я… изверилась и разубедилась в конец.
   К такому угнетенному нравственному состоянию Крюковской присоединилось еще вскоре, не ускользнувшее от ее наблюдения, новое увлечение Владимира Николаевича Натальей Петровной Лососининой, бывавшей у нее почти ежедневно.
   Она заметила даже, что они, не стесняясь, назначают в ее отсутствие свидания в ее квартире. Она, раз возвратившись домой, застала их tete-a-tete.
   Ее подруга, видимо, благосклонно принимала эти ухаживания, надеясь, при возвращении Бежецкому его прежнего положения, о чем, как она знала все хлопотали, пробраться при его помощи на сцену «общества поощрения искусств».
   Надежде Александровне при этом открытии стало положительно гадко.
   В озлоблении на него, она вновь вспомнила слышанные о нем пересуды.
   – Неужели он мог быть вором? Человеком, которому я принадлежала. После этого, что же чистого, не загрязненного могло остаться во мне?
   Она содрогнулась.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное