Николай Гейнце.

Сцена из жизни

(страница 6 из 9)

скачать книгу бесплатно

   – Видно, – думал Алексей Алексеевич, идя вслед за ними, – в нынешнем году слетит господин Бежецкий – это не прежнее время. Баба замешалась, а во всякой гадости ищи женщину, а она тут и есть. Будет теперь знать, как мне не додавать денег. За постройку прошлого года мне не додали, а в нынешнем другого архитектора взяли. Я ему удружу.
   Все трое вошли в зал.


   Заседание в самом деле было бурное.
   По прочтении отчета, со всех сторон послышались возгласы.
   Громче всех раздавались голоса Петрова-Курского и Городова.
   – Неправда, неправда, вы подтасовали счета! – слышались крики.
   – Это оскорбление личности! – старался перекричать Шмель, читавший отчеты.
   – Вашей рукой счета переправлены. Какой вы эконом! – раздался громкий голос Городова.
   – Вам самому хочется в экономы попасть, по этой причине я и не гожусь, – отпарировал Борис Александрович.
   – Не ваше дело, чего я хочу, но во всяком случае брать жалованье с общества не стану, – наступал на него тот.
   – Я и не беру. Неправда. Не беру.
   – Господа, господа, потише, замолчите! – вступился Бежецкий.
   – Не хочу я молчать. Вы, конечно, будете за него заступаться. Куда годны такие распорядители? – горячился Михаил Николаевич.
   – Перестаньте, Городов! – перебил его Владимир Николаевич.
   – Не делайте скандала, Городов! Зачем скандал? – увещевал его Бабочкин. – Не живется покойно! – добавил он как бы про себя.
   – Господа, что же вы молчите! Наши деньги летят, а все молчат! – воскликнул Городов.
   – Вы оскорбляете, – начал было Шмель.
   – Не оскорблять, а выгнать вас за это надо! – крикнул Михаил Николаевич.
   – Выгнать, выгнать! – послышались сначала робкие голоса, а потом они стали все смелее и громче.
   – Вот скандал! – захлебывался с восторгом Вывих. – Что завтра я напишу, что напишу!
   – Вон, вон! – послышалось несколько голосов.
   – Да, вон, нам воров не надо! Баллотировать.
   – Баллотировать, баллотировать! – подхватили голоса.
   – Постойте, постойте, господа! Вы меня этим оскорбляете, – заявил Владимир Николаевич.
   – Господа, не оскорбляйте его недоверием. Это нехорошо! – заявила Щепетович, сидевшая около Бежецкого.
   – Так не молчать же всем из-за того, что вы оскорбляетесь, – возразила громко Крюковская, окинув ее злым взглядом, – дело важнее вас.
   Бежецкий с ненавистью посмотрел на нее.
   – Правда! Правда, Надежда Александровна! – закричал Сергей Сергеевич.
   – Мы верных отчетов требуем, – вступился Городов.
   – И вы обязаны их дать, – в упор сказала Владимиру Николаевичу Крюковская.
   – Имеем на то право! – высказался Чадилкин.
   – Юридическое право, – подтвердил Михаил Николаевич.
   – Имеем право, имеем право! – послышались крики.
   – Конечно, имеете, и требуйте, господа! – обратилась к собранию Надежда Александровна.
   – Требуем! Требуем! – раздались крики.
   – Вам что до других за дело? Не мешайтесь в историю, – прошипел сквозь зубы, обращаясь к ней Владимир Николаевич.
   – Я о деле говорю, – каким-то неестественным голосом крикнула она, – оно мне дороже всего.
Напрасно думаете, что я уж и на это права не имею и разум настолько потеряла, что и об искусстве забыла. Оно для меня выше всего и, конечно, выше ваших личных интересов.
   – Да, дело выше личностей! – подтвердил Сергей Сергеевич.
   – А у нас о нем не думают. Я один только думаю, – кричал Городов.
   – Да никто не думает и даже те, кто управляет. Это для общества постыдно, господа! – крикнула снова Крюковская.
   – Надо это изменить, господа! – заявил вышедший вперед Исаак Соломонович. – Общественное благосостояние выше всего, и требует…
   Он не успел договорить, как его перебила Лариса Алексеевна.
   – Исаак Соломонович! На пару слов.
   Они отошли в сторону и стали разговаривать вполголоса.
   – Да, господа, пора нам опомниться наконец. Что делаем, мы деятели деятели «общества поощрения искусств»? Что мы поощряем?
   Надежда Александровна указала головой в ту сторону, куда отошли Коган и Щепетович.
   – Кого на сцену принимаем? Зачем собираемся сюда? Неужели затем, чтобы в карты играть, пить у буфета и беспечно и весело прожигать жизнь? А о главной цели – об искусстве, вспоминать, как о мираже. Надо проснуться, мы ходя спим, все спим.
   – Общественное благосостояние требует, – снова заговорил Коган, оставив Ларису Алексеевну, – требует…
   – Чтобы во главе стоял человек, занимающийся делом, – подсказывал ему Чадилкин.
   – Да, делом, исключительно делом! – подтвердил Петров-Курский.
   – Что, господа, долго разговаривать, баллотировать этот вопрос и все тут.
   – Баллотировать, баллотировать! – подхватили почти все хором.
   – Господа, прошу слова, прошу слова! – силился их перекричать Бежецкий.
   Все постепенно смолкли.
   – Несмотря на все мое желание быть полезным обществу, я вижу, что при настоящем положении дел, при таких беспорядках и при том, как ко мне относятся, я ничего сделать не могу и если общество желает меня оскорблять недоверием, сам попрошу уволить меня от ведения дел и звания председателя, или подчиниться моему умению и опытности. При таких условиях я могу управлять.
   Он вызывающе посмотрел на собрание вообще, а на Крюковскую с особенности.
   Когда он кончил, со всех сторон послышались крики:
   – Браво, браво! Пора, давно пора уйти!..
   Владимир Николаевич был поражен.
   – Что это значит, господа? Браво и пора уйти. Я не понимаю… – растерянно начал он.
   – А то, что вам пора уйти, – громко в упор кинула ему Надежда Александровна.
   – Пора уйти. Пора! – раздались подтверждающие крики.
   – Он не понимает, так растолкуйте ему… – со смехом кричали одни.
   – Не хотим Бежецкого председателем! Что церемониться! – вопили другие.
   – Это значит, что общество по обсуждении ваших поступков желает выбрать другого председателя, – выделился из толпы и важно произнес Коган.
   – Что я вам говорила. Не слушали добрых советов, до чего довели, за дело! Доигрались, чем кончилось! – подошла и вполголоса начала говорить Бежецкому Крюковская.
   – Оставьте меня!.. – он с ненавистью посмотрел на нее.
   Кругом все еще продолжали шуметь.
   – Если это так, – громко, после некоторой паузы, начал он, – то мне действительно остается только поблагодарить за оказанную мне в прошлом честь и отказаться. Я ясно вижу, что против меня велась интрига – сильная интрига. Я оклеветан и твердо убежден, что впоследствии общество оценит мои заслуги и раскается в своем поступке против меня, но тогда уже будет поздно…
   Голос, в котором слышались злобные ноты, дрогнул.
   – Я не приму этой чести, – продолжал он. – Засим, мне остается только раскланяться, взять шляпу и уйти… и я ухожу…
   Он гордо выпрямился.
   – Лариса Андреевна, вашу руку, я вас ввел, я и уведу, – обратился он к Щепетович.
   – Извините – насмешливо отстранилась она от него, – я обещала поужинать с Исааком Соломоновичем.
   Он не сказал ей ни слова, снова раскланялся перед собранием и медленной, гордой походкой вышел.
   За ним с быстротой кошки, схватив портфель под мышку, выскочил из залы Шмель.
   – На отказ нарвались! И тут отказ! – нервно расхохоталась Крюковская, указывая головой на Щепетович медленно проходившему мимо нее Бежецкому.
   – С богом, счастливый путь! – раздались ему вслед насмешливые крики.
   – Скатертью дорога! Мы и без них справимся, – хохотал Городов.
   – Давно было это пора! – вторил ему Петров-Курский.
   – Догадался, как проигрался! – покатывался со смеха Чадилкин.
   – Уж начали издеваться! – презрительно оглядел толпу Бабочкин.
   – Господа, теперь сведя счеты с прошлым, нужно подумать о настоящем, – возбужденным, ненатуральным голосом начала Надежда Александровна. – Надо забыть все, что было, и приняться за новое. Искусство должно быть у нас на первом плане, нашей единственной целью! Мы должны отрешиться от наших личных интересов и желаний, работая для общего дела. Для этой цели все надо принести в жертву. Что теперь делать? Кого выбирать? – вот вопросы.
   – Надо просить занять пост председателя господина Величковского. Я тогда материально поддержу общество… Поддержу! – с важностью заявил Исаак Соломонович.
   – Величковского! Величковского! – закричали почти все.
   Он был избран единогласно.
   После долгих отговорок, совещаний со своей племянницей, он согласился.
   – А мне опять не удалось попасть, а хлопотал, ну все равно – хотя бы в экономы, – проворчал сквозь зубы Городов.
   Общее собрание кончилось.
   Все перешли в буфетные залы, обступили Величковского и беспрерывно приносили ему поздравления, жали руку.
   – Теперь мы, знаете, поставим мою пьесу? – заискивающим голосом говорил ему Сергей Сергеевич.
   – Неправда, прежде мой дебют в Адриене Лекуврер, – заявляла Дудкина, отстраняя Курского от Ивана Владимировича.
   – Прежде всего надо перестроить сцену! – подступил к нему Чадилкин.
   – Нет, до переделки поставим мою пьесу. Да еще, Иван Владимирович, могу я надеяться быть экономом? – подошел Городов.
   – Господин Величковский, господин Величковский, у меня на нынешний год контракт есть – я служу, – пищала Щепетович.
   – Да, Иван Владимирович, Лариса Алексеевна служит, – подтвердил Коган. – Пожалуйста, не забудьте, завтра вы у меня обедаете. У меня вина недавно из заграницы присланы. Мой погреб стоит…
   Его перебил Вывих:
   – Я завтра привезу вам мою статью прочесть о вашем выборе. В котором часу прикажете?
   Появилось, по требованию Когана и других, шампанское.
   Начались тосты.
   Надежда Александровна стояла все время как окаменелая, но вдруг встрепенулась. Она взяла с подноса лакея бокал шампанского.
   – Пожелаем Ивану Владимировичу серьезно и хорошо поставить наше дорогое дело. Пусть наш общий, единодушный выбор его председателем послужит прочным звеном к успеху дела и его процветанию. Пью за дело, господа!
   Она выпила залпом бокал, но вдруг зашаталась и упала в страшном истерическом припадке.
   Нервы ее не выдержали.


   На другой день Надежда Александровна Крюковская, проснувшись довольно рано и с тяжелой головой, стала смутно перебирать в своей памяти происшествия вчерашнего вечера.
   Она занимала уютную квартирку на Николаевской улице, ее спальня и будуар, отделанный розовым ситцем, ее небольшая зала, уютная гостиная и маленькая столовая представляли, каждая отдельно взятая, изящную игрушку.
   Впрочем, в описываемое нами утро в глазах самой хозяйки вся эта веселенькая квартирка казалась тоскливой и мрачной. Происходило ли это от серого раннего петербургского утра, глядевшего в окна, или же от настроений самой Надежды Александровны – неизвестно.
   – Что я сделала, что я сделала, – мысленно говорила она сама себе, одеваясь, – отомстить ли хотела и отомстила, или же за дело стояла и отстояла?
   Она к своему ужасу должна была сознаться, что главным стимулом ее вчерашних поступков на общем собрании была месть оскорбленной женщины.
   – Я погубила его и из-за чего? Из-за личного мелкого чувства – ревности. Громкие фразы мои вчера об искусстве, об общем деле – были красивым домино, которым я задрапировала свое грязное, дырявое платье, свои низкие себялюбивые побуждения.
   Она почувствовала к себе почти ненависть.
   Наряду с этим перед ней возникал образ любимого человека, опозоренного, одинокого, всеми покинутого, без средств, без места. А она, она чувствовала, что любила его до сих пор, любила теперь еще более, после того, как была почти единственной виновницей, главной причиной, что его вчера забросали грязью. Она сознавала, что имела влияние в «обществе», и не перейди она вчера так открыто, с такой страстью на сторону его врагов – неизвестно, какие были бы результаты общего собрания.
   – Я его погубила, я его и спасу… – уверенно воскликнула она. – Я ему напишу; вызову сюда. Поеду сегодня же ко всем. Напишу также Дюшар – она имеет влияние на Когана. Вдвоем они сила… Все поправим.
   – А если он не приедет? – задала она себе вопрос. – Не может быть, я напишу, что я больна. Он сжалится! А здесь, здесь, я вымолю у него прощение… я подчинюсь всецело его воле, я буду отныне для него переносить все, все прощать, на сколько хватит сил. Без него я жить не могу, я теперь поняла, поняла ясно, я люблю его, люблю безумно.
   Она схватилась обеими руками за голову.
   – Боже мой, что с моей бедной головой! Но она должна быть свежа для него, и будет.
   Она сделала над собой неимоверное усилие и почти спокойно села к письменному столу писать письма.
   Окончив работу, она позвонила.
   В будуар вошла Дудкина.
   – Вы звонили, Надежда Александровна, и уж встали? А я думала, вы Почиваете после вчерашнего-то. Ну слава Богу, что не больны! Уж я за вас так боялась, так боялась, несколько раз ночью приходила. Ведь как вас вчера на истерике-то трясло. Вы дама нервная, нежная – точь-в-точь, как я.
   – Вы, Анфиса Львовна, расположены ко мне?
   – Да что это вы спрашиваете? Вы моя благодетельница, у себя приютили, место доставили, сына на казенный счет определили, да расположена ли я?
   – Не то, не то, – перебила Крюковская, – а вот что. Если вы меня любите, хотите успокоить, возьмите это письмо, поезжайте с ним к Владимиру Николаевичу, отдайте и скажите, что я очень больна, и непременно, слышите, непременно настоите, чтобы он с вами ко мне приехал. Вы сумеете это сделать, если захотите. Но, пожалуй, если будет отказываться, соврите ему что-нибудь, – добавила она после некоторого раздумья, отдавая письмо.
   – Хорошо, моя родная, хорошо. Совру. Эх, кабы в прежнее время, уж наврала бы я с три короба, а теперь все у меня что-то нескладно выходит. Не умею обворожить, – вздохнула Лариса Львовна.
   – Да это все равно, умеете ли вы обворожить, или нет! Поскорее только. Постойте. Вот что еще. Передайте и это письмо.
   Она отдала ей и другое.
   – Что это смотрю я, голубочек мой, как вы себя беспокоите. Нисколько свою красоту не жалеете и не бережете. Я вот не так делала. Разве эти кавалеры стоят, чтобы из-за них себя мучить. С вашей-то красотой вы всегда себе протекцию найдете, да еще какую. Плюнули бы вы, право. Не такого еще красавчика подхватим, бриллиантами осыплет. Ах, какие у меня были бриллианты – по ореху! – патетически закончила Дудкина.
   – Ах, что мне за дело до ваших красавцев, бриллиантов и орехов, – со страданием в голосе воскликнула Крюковская, – не надо мне их! Поезжайте лучше скорей, да заезжайте и по этому адресу, отдайте это письмо и попросите ответа. Это не Сергиевской улице; фамилия Дюшар. Там швейцару отдадите.
   Надежда Александровна встала и нервно заходила по комнате.
   – Поезжайте же, пожалуйста, поскорее! – повторила она, видя, что Дудкина не трогается с места.
   – Не подождать ли часок? Очень рано, все спят еще, может быть; а через часочек я и отправлюсь, кстати, я напудрюсь и папильотки успею развить, – заговорила последняя.
   – Ах, что мне за дело до ваших папильоток! – крикнула Крюковская. – Чего ждать, совсем не рано. Не могу я ждать. Какая вы, право, мямля! Досадно даже. Поезжайте, или я пошлю горничную.
   – Да еду, уже еду, голубчик вы мой, – направилась Анфиса Львовна быстрыми шагами к двери, – знаю ваше нетерпение – сама испытала.
   Надежда Александровна молча продолжала ходить по будуару.
   – Я надену вашу шубку – интереснее будет, – остановилась Дудкина в дверях, – моя-то плоха. Ах, голубчик, какую раз мне шубу один кавалер подарил!
   – Надевайте все, что хотите, – нетерпеливо топнула ногой Крюковская, – только поезжайте, Анфиса Львовна, скорее, а то дома, пожалуй, не застанете.
   – Еду, еду, радость моя.
   Дудкина поспешно скрылась.
   – Боже мой, как она порой нестерпима со своими воспоминаниями! Сумеет ли она уговорить Володю? – думала Надежда Александровна.
   В передней раздался голос.
   – Это еще кто?
   Она вышла в гостиную.
   – Наталья Петровна Лососинина, – доложила вошедшая горничная.
   – Наташа! – воскликнула Крюковская. – Проси, проси.
   Она выскочила в залу.
   Туда же входила высокая, полная, но стройная темная шатенка с выразительным красивым лицом, хотя и носившим отпечаток далеко не регулярной жизни, но этот отпечаток придавал еще большую прелесть томному взгляду глубоких прекрасных глаз, окруженных красноречивой бледной синевой.
   Ей было не более двадцати пяти лет.
   Наталья Петровна Лососинина была женой одного знаменитого провинциального актера-комика, обладавшего громадным талантом, но страшного пьяницы; сначала она ездила с ним по провинции, где сошлась и подружилась с Крюковской, но уже несколько лет, как рассталась с мужем.
   Подруги расцеловались, и хозяйка увлекла приехавшую в гостиную.
   – Садись, пожалуйста, Наташа. Какими судьбами сюда, к нам. Я тебе ужасно рада! – суетилась Крюковская, усаживая гостью.
   – Какими судьбами? – отвечала та, садясь рядом с хозяйкой на диван. Я из газет узнала, что ты здесь. Нынче утром, как приехала, послала из гостиницы узнать твой адрес, и вот… у тебя… Рассказывай, как поживаешь.
   Лососинина сняла шляпу и перчатки.
   – Как поживаю? – вздохнула Надежда Александровна. – После расскажу. Расскажи ты лучше, откуда ты и как жила?
   – Откуда и как жила? Постой, я начну сначала. Мы, кажется, расстались с тобой, когда мой пьяница супруг меня бросил на произвол судьбы в гостинице с ребенком и долгом на шее. Да?
   – Да. Что ты тогда сделала?
   – Что я сделала? – рассмеялась Наталья Петровна. – Конечно, переехала к тому господину, который заплатил за меня долг, это было, кажется, в Оренбурге. Перезабыла даже.
   Она снова захохотала.
   – Да, в Оренбурге.
   – У него я долго не оставалась. С полгода только прожила. Он со своей женой сошелся, а я уехала в Одессу. Надо было ребенка чем-нибудь кормить. У меня буквально копейки не было. Работы достать было трудно, да я не умела и не привыкла работать. Тут попался мне один интендант, порастрясли мы с ним солдатские пайки, но он, увы! скоро попался в эту историю последней войны, под суд угодил и в Сибирь сослан. На смену ему явился один богатый жид Эллин – он мне отлично отделал квартиру, жила я с год роскошно, потом опротивело так, что я его бросила, забрала только свои бриллианты и удрала с ребенком в Киев, ничего ему не сказавши.
   Крюковская, казалось, внимательно слушала, но думала совсем о другом.
   – Он, говорят, – засмеялась Лососинина, – хотел на меня в суд жаловаться, но я ему такое письмо написала, что он струсил и успокоился. В Киеве за мной ухаживал один армянин, жила я там отлично, мебель и обстановка только одной квартиры стоила двадцать пять тысяч рублей, да на беду мою…
   Наталья Петровна вздохнула и остановилась.
   – Я там встретилась с одним греком, – начала она снова, но медленней, – и… влюбилась.
   Она захохотала.
   – Врезалась так, что просто беда. Он же, к несчастью, был беден. Я армяшку побоку, все распродала и переехала в Харьков. Там мы с моим греком прожили все, что у меня было, пошли ссоры, неприятности, денег нет… Ах, тяжело вспоминать бедность! Самой стирать приходилось… Я все переносила, ну а он, конечно, от меня удрал и я осталась опять как рак на мели, – весело закончила она.
   – Что же дальше?
   – Дальше. Несмотря на все несчастья, нам с сыном кушать каждый день хотелось. Что с тех пор пережила, и рассказывать не стану. Часом было с квасом, а порой с водой. Вот видишь – показала она на свою ногу и засмеялась – шелковые чулки, у меня три дюжины таких. Мне подарили. Серьги, шляпы, браслеты, зонтики – все даровое. Платье тоже подарили, а никто никогда не подумал о том, обедали ли я и мой ребенок, а не обедать часто случалось. Кареты, ложи, ужины, шампанское, а никто никогда не спросил, есть ли у меня рубль на завтра, чтобы ребенка накормить, да и сама я об этом никогда не заботилась и не знала, что мы будем завтра есть. Так и жили. Теперь хочется устроиться на сцену, да и молодость уходит, хочу попробовать свои сценические способности.
   – Бедная ты моя, бедная, как же мне тебе это устроить? – задумалась Крюковская.
   – Там Аким от Владимира Николаевича пришел… – доложила вошедшая горничная.
   – Аким! – встрепенулась Надежда Александровна и бросилась на кухню. – Прости, я сейчас, – сказала она на ходу Лососининой.
   Та проводила ее удивленным взглядом.
   – Аким, ты какими судьбами? Барии прислал? Письмо есть? – подбежала Надежда Александровна к сидящему на кухне Акиму.
   – Нет, барышня, я не от барина. Сами по себе пришли. Нас с барином ведь порешили, значит, чего же мне с ним путаться, у барина все нарушено, так надо подумать самому о себе. Тоже питаться хотим. На Владимира Николаевича надежда таперича плохая. Так вот я примчал к вам попросить, не найдется ли мне, по знакомству, местечко у нового председателя, потому мы это дело знаем, и место прибыльное. Уже будьте милосердны.
   Аким несколько раз низко поклонился ей.
   «Даже лакей бросил! Все разом отшатнулись!» – с горечью подумала она.
   – Вот что, Аким, – начала она вслух, – ты ступай назад к Владимиру Николаевичу и за себя не бойся, я о тебе позабочусь, только барину хорошо служи и угождай…
   – Да как же таперича задаром-то угождать? – с недоумением уставился он на нее.
   – Не задаром… Владимир Николаевич еще, может, останется. Ты подожди уходить.
   – Так подождать, говорите, – недоверчиво покачал он головой, – а как новый председатель себе другого возьмет, тогда мы пропали. Марья мне задаст, что прозевал.
   – Ты успокой свою Марью, скажи, что я обещала, и иди к Владимиру Николаевичу, служи, только исправно…
   – Загадки, право!.. Дарма мы не прошмыгать… Сумнительно…
   – Уж если я сказала, не сомневайся… А здоров ли барин?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное