Николай Гейнце.

Сцена из жизни

(страница 5 из 9)

скачать книгу бесплатно

   Все «завсегдатаи» этого ресторана знакомы между собой и перебрасываются через столики замечаниями, вопросами и ответами, иные даже переходят от столика к столику, присаживаясь то к той, то к другой компании.
   Какая-нибудь новость дня, пикантный анекдот, удачная острота, сказанная за одним из столиков, благодаря этим перекочевывающим посетителям в ту же минуту делаются достоянием всей залы.
   В описываемый нами день разговор за столиками и у буфета вертелся на делах «общества поощрения искусств» и предстоящем на завтра общем собрании его членов.
   Особенным оживлением отличалась компания, сидевшая за столиком в глубине залы. Она состояла из четырех мужчин. Двое из них, как можно было догадаться и по их внешности, были актеры, служившие на сцене общества. Старшего, говорившего зычным голосом, звали Михаилом Васильевичем Бабочкиным, у младшего же, Сергея Сергеевича, как у большинства молодых актеров с претензиями на талант, зачастую признаваемый лишь своей собственной единоличной персоной, была двойная фамилия Петров-Курский. Другие двое, из сидевших за столиками, были члены «общества поощрения искусств» – Иван Владимирович Величковский, драматический писатель, считающийся в обществе знатоком сцены и театрального искусства, человек уже пожилой, худой, с длинной русой бородой с проседью, по фигуре похожий на вешалку, всегда задумчивый и вялый. Это был тот самый Величковский, соперничества которого на должность председателя боялся, если припомнит читатель, – Бежецкий; Михаил Николаевич Городов – частный поверенный, литератор-дилетант, пописывал рецензии и корреспонденции и давно мечтал попасть, если не в председатели, то по крайней мере, в секретари Общества, заступив место знакомого нам Бориса Александровича Шмеля. Городов был тоже далеко не молодым человеком, полный коренастый брюнет с коротко подстриженными волосами на голове и бороде. Поговорить, по адвокатской привычке, он любил и, видимо, по той же привычке, любил устроить против кого-нибудь интрижку, перемутить, перессорить, словом, заварить какую ни на есть кашу. За столиком и теперь то и дело слышался его хриплый голос.
   – Нет, господа, – говорил он, – у нас за нынешний год дела шли очень скверно. Что мы сделали? Что у нас нового? Все старье. Как хотите, а так продолжать нельзя, и завтра, на годичном собрании надо это круто повернуть.
   – Зачем? – пробасил Бабочкин. – Ведь прожили благополучно. И до нас жили, и после нас так будут жить! Не нам это перевернуть. А перевертывать станем, себе бы шею не свернуть. Вот что!
   – Нет, господа, как угодно, – не унимался Городов, – а так нельзя. Надо что-нибудь предпринять. Не так ли Курский?
   – Конечно, так, – ответил молодой актер. – Дальше на самом деле тянуть так нельзя. Я думаю, это все понимают. Где у нас искусство? Разве при таких порядках актер может посвятить себя искусству? Я прошу, например, на днях поставить одну пьесу, значит, желаю работать, а мне отказывают.
Просто стоит только и взять да удрать в другой город, я и удеру. Какое же здесь может быть дело и работа для искусства.
   – Зато порядок есть, – снова забасил Бабочкин. – Чего вы волнуетесь, не понимаю, право, Теперь, по крайней мере, придешь, сделаешь свое дело и пойдешь покойно домой, не дрожишь за место. Неизвестно, при других порядок лучше ли будет. Нового председателя выберем, может, сами с места слетим. Лучше уж не менять.
   – Вам бояться нечего, – заметил Михаил Николаевич. – Вы никого не трогаете, и вас никто не тронет, а вот таким господам, как Шмель, солоно придется.
   Он захохотал.
   – Воровать-то, пожалуй, не совсем удобно будет, – продолжал он со смехом, – я бы мог эту должность даром исполнять. За что же Шмелю жалованье положили?
   – А так, потому что это угодно господину Бежецкому, Шмель по его милости только и держится, – ядовито ответил Сергей Сергеевич. – Всю бы надо эту закваску старую, начиная с Бежецкого, к черту.
   – Уж я кое-кому об этом шепнул, – таинственно прохрипел Городов, – на выборах чернячков Владимиру Николаевичу навалят. Действительно, надо все это старое вон, в архив сдать вместе с переводными французскими пьесами, – со смехом добавил он.
   – Конечно, надо ставить народные пьесы! – ухватился за Эту мысль Петров-Курский.
   – Ну, это ты, брат, поешь потому, – покосился на него Бабочкин, что в иностранных держать себя не умеешь, на шпагу-то, как на хвост садишься, а нам вот все равно – привыкли прежде в трагедиях-то…
   – Ну, вы, оралы старые! Нынче, брат, вы не в моде! Учитесь у нас, артистов реальной школы, а нам учиться у вас нечему… – напустился на него Сергей Сергеевич.
   – Да разве у вас есть школа? – засмеялся тот. – Я этого не знал, думал, что вы играете, как Бог на душу положит и без школы обходитесь. Чему, мол, актеру учиться? Родился талантом, да и баста! Ведь нынче всякий может быть актером и без ученья. Я думаю, что на сцену скоро и малые ребята из пеленок полезут.
   – Ну, насчет школы-то, это ты на нас по злости клепаешь, у нас есть реальная школа и свои пьесы.
   – Где играть учиться не надо – и так хорошо выйдет!.. – продолжил смеяться Михаил Васильевич своим густым басом.
   – Не правда! Все лжешь! – продолжал горячиться Петров-Курский. – Вот тебе первый, – указал он на Величковского, – представитель реального направления в искусстве, известный драматург, литератор с честным направлением…
   – Что я! – сконфузился Иван Владимирович. – Несколько только пьес написал, старый человек. Вот Marie будет отличная реальная актриса. Не правда ли?
   Marie – была его племянница, игравшая небольшие рольки на сцене общества. В ней Величковский не чаял души, приписывая ей всевозможные таланты и достоинства. На самом же деле она был заурядная, миловидная, молоденькая девушка, но как актриса – круглая бездарность.
   – Да-с, будет! – согласился с ним, Сергей Сергеевич. – Но кончим, господа, спорить об искусстве. Надо сегодня же вопрос о председателе – этой главной руководящей силе – серьезно обсудить и, по моему мнению, я случайно в разговоре указав на уважаемого Ивана Владимировича, сделал это как нельзя более кстати.
   Он восторженным жестом указал на Величковского.
   – Вот бы кто мог быть идеальным председателем, если бы только согласился удостоить нас этой чести.
   – Нет, господа, – поклонился то, сидя, – избавьте. Теперь Marie служить, а тогда ей неловко будет. Скажут, что я ей даю лучшие роли, хотя она их вполне заслуживает.
   – Это совершенные пустяки, – живо перебил его Сергей Сергеевич. – Да вы и не имеете права отказываться, потому что являетесь спасителем целого дела и нас всех от произвола господина Бежецкого.
   Он вскочил с места и добавил:
   – Ох, да что тут толковать, надо просто вас взять и посадить на председательское место, а потому я пойду и подобью всех наших, находящихся здесь, просить вас.
   Он быстро отошел от стола и, несмотря на протесты Величковского, стал переходить от столика к столику, ораторствуя то тут, то там с убедительными жестами.
   Иван Владимирович с испугом следил за ним и не переставал говорить:
   – Что же это такое? Я, право, не знаю… Зачем все это?
   – Уважаемый Иван Владимирович, это нужно для дела и вы должны принести себя в жертву, – успокаивал его Городов. – Я, по крайней мере, если мне предложат, готов хоть сейчас принести себя в жертву делу, – со вздохом добавил он.
   В этот момент в залу не вошел, а буквально влетел репортер и рецензент одной из самых распространенных в Петербурге газет мелкой прессы, Марк Иванович Вывих. Это был высокий, стройный молодой человек, блондин, со слегка одутловатым лицом, в синих очках.
   Он был также член «общества поощрения искусств».
   Поздоровавшись направо и налево, Марк Иванович подошел к столику, где сидели Величковский, Бабочкин и Городов.
   – Я вам могу сообщить приятную новость, – затараторил он, здороваясь с сидевшими и усаживаясь на подставленный лакеем стул, – завтра к нам на общее собрание приедет сам Исаак Соломонович и желает, в качестве почетного члена, принять деятельное участие в делах общества, с чем я искренне всех нас поздравляю. Это ведь не шуточка… Значит, у нас, то есть у общества, будут деньги. Сейчас только узнал эту свежую новость и надо будет сию же минуту отослать сообщение в газету.
   Он вынул из кармана записную книжку, вырвал из нее листок и стал писать карандашом, положив бумажку на колено и прислонив последнее к столу, но в то же время не переставая говорить.
   – Да, еще узнал новость. Это уж по секрету. Как нам в общество поступила в качестве актрисы, а следовательно и члена, госпожа Щепетович. Как кажется, мы ей-то главным образом и обязаны благосклонностью Исаака Соломоновича. Я с ней вчера познакомился. Прелесть, что за барыня, оживит все общество.
   – Я эту Щепетович знаю, – пробасил Бабочкин, – только не знаю, зачем она к нам в общество понадобилась? А, впрочем, почем знать, может быть, теперь это и нужно для искусства…
   Вывих кончил писать, сложил бумажку и подозвал лакея.
   – Пошли сейчас же с моим извозчиком, – передал он ему бумажку, – вели ему отвезти в редакцию. Знаешь моего извозчика? Найдешь?
   – Найду-с. Как же не знать-с.
   – Так проворнее поворачивайся…
   Лакей побежал.
   – Ах, постой! – спохватился Марк Иванович, но лакей уже был далеко. – Убежал. Вот досада, забыл совсем в сообщение поместить еще одну очень важную новость. Поступила к нам актриса Дудкина, – строчек десять проухал…
   Вывих быстро отошел от них, сделав отчаянный жест рукой, и стал переходить от стола к столу, всюду сообщая эти свежие новости.
   Городов, между тем, продолжал уговаривать Величковского.
   – Вы послушайте меня внимательно. Иван Владимирович, я удивляюсь, почему вы не хотите и уклоняетесь от поступления в председатели. Я бы на вашем месте, если бы у меня было столько голосов, как у вас, и я мог бы, как вы, наверное рассчитывать быть избранным, – ни за что бы не отказался. Из меня тоже мог бы выйти хороший председатель. Юридическую сторону дела я знаю, а также и канцелярский порядок, потому уже несколько лет как частный поверенный, и административную великолепно тоже знаю – был прежде становым приставом. Ух, как бы я актеров держал. У меня ни гугу. А мое литературное значение всем известно. Корреспондирую в пяти газетах, значит, умею ценить искусство, кроме того, недавно пьесу написал, значит, вполне литератор, – с пафосом закончил он.
   – Да, вы человек основательный, – покосился на него Бабочкин. – Ни один редактор на вас не пожалуется, чтобы ему из-за вас какая неприятность была. Все дорожат, потому что не подведете – очень осторожны. Такому человеку можно дело поручить… Правильное направление твердо знаете, вот что дорого…
   Перед столом опять как из-под земли вырос Вывих.
   – Слышали, слышали, еще свежая новость, – с хохотом начал он. – Наши Фауст и Маргарита поссорились не на шутку. У них, говорят, что-то вышло из-за Когана. Оттого и Крюковская больна и за последнее время не являлась в «общество» и не играла. А я-то сожалел об ее болезни, хотел ехать навестить, а оказывается, просто у нее любовная мигрень.
   Он снова расхохотался.
   – Нет, господа, это не притворство, – серьезным тоном начал Михаил Васильевич, укоризненно посмотрев на Вывиха. – Мне ее в последний спектакль даже очень жалко было – дрожит вся бедняжка. Дело-то у них должно быть всерьез пошло. Да и напугала же она меня. Входит ко мне в уборную, а меня в это время парикмахер брил. Схватила бритву: – Ах, вот, говорит, чего я все эти дни искала, мне для роли в одной новой пьесе нужно. – А сама смеется, да так нехорошо. – Продай мне, говорит парикмахеру. Я было у нее отнимать, думаю, руку обрежет, а она не дает и хохочет, даже мне от ее смеха страшно стало. – Чего вы, – говорит, – испугались, не зарежусь. – Бросила парикмахеру десять рублей, убежала и бритву с собой унесла.
   – Не нравится мне, – заметил Городов, – что у нее часто бывают такие странные выходки. Она баба хорошая, только переходы в ней чересчур резки: то уж очень весела, то, думаешь, не святая ли мученица какая?
   К столу в это время подошел Курский-Петров и уселся на свое место.
   Марк Иванович с негодованием отодвинул стул и вскочил.
   – Однако надо выпить!
   Он быстро ушел по направлению к буфету.
   Сергей Сергеевич расхохотался.
   – Ишь, стрекача от меня задает! Знаете, за что меня Вывих не терпит и ругает?
   – А за что? – спросил Величковский.
   – Да я уж очень с ним шельмовскую шутку сыграл, – со смехом начал тот. – Был у нас тут в прошлом году один бенефисик назначен, я в ту ночь, около часу, Вывиха здесь же встретил; подлетает он ко мне и спрашивает, хорошо ли прошла пьеса. Я, говорит, не успел быть, а завтра нужно непременно отчет в газете, хоть в нескольких строках, а все-таки дать. Я, не долго думая, возьми да и соври ему, что, мол, прошел спектакль с успехом, только Бабочкин провалил свою роль. Марк Иванович эту самую шутку сейчас же из трактира в редакцию кратким сообщением и отослал, а пьеса эта вовсе не шла – бенефис был отменен. Егоза такую штуку все другие газеты продернули: пишет, мол, о спектакле, которого не было. С тех пор он меня видеть не может…
   Присутствующие расхохотались.


   На другой день, к семи часам вечера, собрались приглашенные повестками на годичное собрание «общества поощрения искусств», как исполнители действительные, так и почетные.
   Громадное помещение «общества», находившееся на одной из бесчисленных набережных Петербурга, было уже переполнено массой публики, прослышавшей, что заседание будет бурное. В одной из зал, предназначенной в обыкновенные дня для танцев, стоял громадный стол, или, лучше сказать, несколько приставленных друг к другу столов, покрытых зеленым сукном; кругом были расставлены стулья, а в середине находилось председательское кресло.
   Несмотря на то что бы уже девятый час, эта зала была пуста. Заседание еще не открывалось – ждали приезда Владимира Николаевича Бежецкого.
   Публика и члены, среди которых были и знакомые уже нам Величковский, Городов, Бабочкин и Петров-Курский бродили и занимали столики в буфетных залах. Компания, которую мы видели накануне в «Малом Ярославце», сидела и теперь за одним столом. Рядом с Величковским была на этот раз и его племянница Marie.
   Дядя не сводил с нее глаз.
   – Не озябла ли ты, Marie? – заботливо временами спрашивал он.
   – Нет, дядя, merci, – отвечала она.
   – Однако, господа, мы здесь говорим, пьем и едим, – возвысил голос Городов, – а о деле, для которого собрались, мало думаем. Надо решить! И на что это похоже – все собрались, а председателя нет. Заставляет себя дожидаться. Странно что-то. Я бы уже этого не дозволил себе на его месте. – Он встал и подошел к сгруппировавшимся посреди залы.
   Среди последних были: Исаак Соломонович Коган, архитектор Алексей Алексеевич Чадилкин, мужчина чрезвычайно высокого роста с окладистой черной бородкой.
   К этой же группе подошла только что приехавшая в сопровождении Дудкиной, Надежда Александровна Крюковская.
   С ней рядом шел Петров-Курский.
   Он заметил ее, когда она входила в двери, раньше всех и поспешил к ней навстречу.
   – А наконец-то наше красное солнышко проглянуло. Надежда Александровна, здравствуйте! Как здоровье? Мы так за вас боялись.
   – Здравствуйте, Курский! – подала ему руку Дудкина.
   Тот пожал ее.
   Крюковская была бледна, но, видимо, старалась казаться веселой.
   – Мега, я здорова, – засмеялась она в ответ на вопросы Сергея Сергеевича, тоже подавая ему руку, которую он почтительно поцеловал. – Разве стоит за меня бояться, мне никогда ни от чего ничего не делается и ничто не пробирает, точно я заколдованная. Даже досадно. А, может быть, кошачья натура, – с новым смехом добавила она. – А вы как тут без меня живете, хорошо ли себя ведете себя, мои милые дети…
   Они подошли к группе. Она и Дудкина начали здороваться с присутствующими.
   – Да не совсем хорошо! – ответил за всех Сергей Сергеевич.
   – Вероятно, все об искусстве заботитесь, которого нет… – расхохоталась она.
   – Ай, ай! Разве можно так говорить. Смотрите, старшие услышат.
   – Что же тут такого? Я говорю правду.
   – Правду-то, правду, только мне странно это от вас слышать…
   – Почему странно, когда это правда? Разве вы думаете, что я должна кривить душой?
   Она расхохоталась почти истерически.
   – Так очень ошибаетесь. Я всегда говорила и буду говорить, что дело искусства не может быть там, где люди о нем не думают, а у нас каждый думает только о себе, о своих трактирах, именинах, пирогах и ужинах. Какое там еще искусство выдумали. Долой, господа, искусство; не думая о нем – веселей живется.
   – Браво, браво! Надежда Александровна! – послышались голоса, и все снова заговорили разом.
   Дудкина под шумок пристала к Сергею Сергеевичу:
   – А что же мой дебют? Когда для меня пьесу поставят? Я хочу играть Адриену Лукеврер, непременно Адриену…
   – Я-то почем знаю, разве я здесь распоряжаюсь… отбояривался от нее Курский.
   В это время вошла в залу Лариса Алексеевна Щепетович и остановилась у колонн.
   К ней подлетел бродивший по зале Вывих.
   – Здравствуйте, Лариса Алексеевна. Я вас здесь дожидался, чтобы ввести и со всеми познакомить.
   – Мега!.. Вы очень милы, но… – произнесла она, надевая пенсне, – я жду моего кавалера…
   За колоннами показался Бежецкий.
   – Вот видите и не странно, что председателя не было видно, он не один, – заметил Курский Городову, указывая на проходивших по зале Бежецкого и Щепетович.
   Оба расхохотались.
   – Милости просим, Лариса Алексеевна. Идемте. J'espere, que vous n'etes pas, genee? Бодрей, бодрей…
   Он шел с ней под руку, гордо раскланиваясь со всеми кивком головы.
   – J'espere bien, que non! Я не из трусливого десятка, – отвечала она, кокетливо улыбаясь по сторонам. – В мужском обществе не теряюсь. Вот барынь не люблю – скучные они все и меня к мужчинам ревнуют.
   – Честь имею вам представить, господа, нашу новую артистку, Ларису Алексеевну Щепетович! – подошел он с ней к группе, где стоял Городов и только что подошедшие Бабочкин и Величковский.
   При приближении их Коган, Чадилкин, Крюковская и Дудкина поспешно отделились от остальных и отошли в сторону.
   После взаимных представлений, Щепетович обратилась к Бабочкину:
   – Мы, Михаил Васильевич, с вами, кажется знакомы?
   – Да-с, имел эту честь. У Палкина, если я не ошибаюсь, вы бывали со Степановым.
   – Нет, с Сержем Войтовским, а Степанов всегда бывал в нашей компании. Тогда очень мило и весело жилось в Петербурге. Каждый день катанье на тройках, обеды у Палкина, ужины у Донона, потом на острова, цыгане… И всегда с нами Петя Лапшин, князь Коко… Вы помните, такой шалун и весельчак еще…
   – Как же не помнить. Бывало, к ним попадешь, уж живой не выйдешь, всегда до положения риз… – засмеялся Бабочкин.
   – Славные ребята! – расхохоталась на всю залу Лариса Алексеевна. – C'etait charmant, в особенности Васька Белищев, не тот, штатский, а гвардеец, русская широкая натура.
   – Каковы манеры! – наклонился Городов к Величковскому, – вот пример, что у нас делается. Разве эта барыня может иметь что-нибудь общее с искусством и носить звание артистки, впрочем, для кутежей, может быть, – она артистка первоклассная.
   Величковский только пожал плечами.
   – Однако, господа, что же мы не начинаем? – поглядел на часы Владимир Николаевич. – Где же Шмель?
   Борис Александрович вырос перед ним как из-под земли.
   – Я здесь! Если угодно, можно начинать заседание. Все готово! Отчеты я положил вам на стол. Все обстоит благополучно.
   Последнюю фразу он произнес шепотом.
   – А, хорошо!
   – И господ членов довольно уже набралось. Если прикажете, можно дать звонок, – продолжал он вслух.
   – Так потрудитесь!
   Шмель вынул из кармана колокольчик и начал, звоня, обходить залы.
   Все члены направились в зал, приготовленный для общего собрания, у дверей которого стояли два лакея, отбиравшие повестки у мало известных.
   – Я вас провожу в зал заседаний. Я надеюсь, что вы мне позволите, – подал Бежецкий руку Щепетович.
   – О, с вами куда угодно. Хоть на край света! – громко и с ударением ответила она.
   – Вот как!.. Зачем же это объяснять и так публично. Шалунья, – заметил он ей уже на ходу.
   Последняя фраза не ускользнула от оставшегося еще в той же зале Когана, разговаривавшего вполголоса с Чадилкиным.
   – Вот как! – прошипел он. – Куда угодно, хоть на край света. Вы слышали каково?! Быстро, быстро! Не слишком ли скоро? Ну, да это мы увидим, с кем. Почему бы и не с вами, и не со мной. Увидим, кто сильнее: мы или Бежецкий?

     – Все мое, сказало злато,
     И я твой, сказал булат,
     Все куплю, сказало злато,
     И меня, сказал булат.

   – продекламировал со смехом в ответ архитектор. – Война, значит, уважаемый Исаак Соломонович? – добавил он, положив ему на плечо свою огромную руку.
   – Нет, как же война. Я так только пошутил. Разве подобная дрянь, как Щепетович, стоит этого. Я ею вовсе и не интересуюсь.
   К ним подскочил Марк Иванович, вышедший из залы заседания.
   – Что же вы, Исаак Соломонович? Пожалуйте. Все уже собрались, заседание будет интересное.
   – Еще успеем, – зевнул Чадилкин.
   – У нас тут возбужден будет вопрос о перемене председателя, – подошел к Когану Сергей Сергеевич.
   Вывих при его приближении быстро отошел и направился в залу заседания, окинув Петрова-Курского презрительным взглядом.
   – Желал бы я знать ваше мнение на счет этого, уважаемый Исаак Соломонович.
   – На счет перемены председателя. А! Это очень кстати, и знаете, – добавил он таинственно, – если будет другой председатель, я пожертвую для общества. Передайте это от меня членам.
   – Непременно передам. Мы думаем выбрать Величковского, он человек с честным направлением.
   – Величковского? Да! Он с честным направлением. Я согласен, согласен, – важно изрек Коган.
   – Идите же, идите, – заспешил Курский и побежал обратно в залу, откуда уже слышались шумные возгласы.
   Исаак Соломонович с Чадилкиным направились было туда же, но оттуда, как бомба, вылетел Вывих.
   – Идите, идите, Исаак Соломонович, – подскочил он к ним. – Читают отчеты. Очень интересно, как они так подтасовали. Деньги растрачены. Завтра же в газетах тисну. Целый фельетон выйдет. Строчек в триста – значит, пятнадцать рублей получу. Идите скорее.
   – Идем, идем! Надо другого председателя выбрать. Я думаю Величковского, он с честным направлением, – сообщил Коган Вывиху.
   – Величковского, конечно, Величковского, – подтвердил на ходу уже в дверях Марк Иванович.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное