Николай Гейнце.

Сцена из жизни

(страница 3 из 9)

скачать книгу бесплатно

   – Не знаю, право. Что их прельщает, – продолжал он далее свои соображения. – Ну, умен, талантлив, говорят. Собой я не особенно уж красив. Такой же, как и все, а ведь вот другим такого счастья нет. Как любить! Все для меня отдать готовы: и деньги, и души, – самодовольно продолжал он.
   Он снова поглядел на себя в зеркало.
   – Вероятно, во мне есть что-нибудь такое притягательное. Гм! Да! Осанка есть… Уверенность в себе и всегда веселый вид.

     Приятные манеры
     И всегда веселый взгляд.
     Шико, шико, шико,
     Это все мне говорят!

   – запел Бежецкий и отошел от зеркала. – Однако шутки в сторону, – остановил он сам себя. – Чтобы я стал делать, если бы не Нинка. Положим, не совсем красиво деньги достала. Я даже не хотел брать – противно было, а потом подумал, во-первых, не я их у общества взял, а она; теперь, значит, они ее, что же брезговать: к ним ничего не пристало, деньги, как деньги, обыкновенные. А потом думаю, что все равно она промотает на украшение шалами своей гостиной, или на сладкие пироги и чаи для гостей, которые у ней по целым дням так с утра до вечера все чай и пьют, кто хочет приходи. Значит, все равно прахом пойдут, а меня они спасают от беды. Человека спасают, а не на прихоть идут. Все-таки для них благороднее.
   Бежецкий захохотал и бережно положил деньги в карман.
   – Так что в сущности она должна мне быть благодарна, что я взял эти деньги. Я ее поступок облагородил.
   Ему пришло в голову, что это очень похоже на философию Шмеля, и он поморщился.
   Вспомнив Бориса Александровича, он вспомнил и о делах вверенного ему общества.
   – Да… В нынешнем году я стал поопытнее. В прошлом перед общим собранием заблаговременно не запасся деньгами, спустил и свои, и общественные, и не помоги Шмель с отчетами, да Крюковская, тогда же был бы мне крах. Ух, как было жутко. А теперь, через три дня заседание, надо подавать отчеты, а у меня уж сегодня все деньги в сборе. Да-с! Теперь меня Величковскому спутать не придется. Крепко сижу, сам черт не брат. Все общество передо мной на задних лапках ходит. Чествуют меня и уважают.
   Владимир Николаевич самодовольно улыбнулся.
   Вдруг взгляд его снова упал на письменный стол. Он заметил на нем письмо и взял его.
   – Письмо от Крюковской! Эта скотина никогда не доложит. Вот и еще экземпляр! Ну, эта, положим, не чета другим, ее ни с кем сравнить нельзя. Остальные так… веселее живется, а эта…
   Он не окончил своей мысли, распечатал письмо и углубился в чтение, усевшись перед столом.
   Крюковская уведомляла его, что приедет к нему, и просила быть дома. Бежецкий бросил письмо на Стол и задумался.
   Он стал анализировать в уме свои настоящие отношения к этой, любимой им, женщине, так много сделавшей для него.
   Он начал с мысли о предстоящем с нею свидании.
   – Опять, вероятно, объяснение, – начал снова он думать вслух, – вечно чего-то ей недостает, а мне это скучно! Уф! Тяжело становится.
И отчего во мне это? Разве не люблю? Нет, люблю и жаль мне ее, она мне дороже других, а чего-то нет во мне к ней!
   Бежецкий опустил голову.
   – Наконец, я сам себя перестаю понимать, не могу разобрать моих к ней отношений. Черт меня знает, что я такое? Или я не способен любить, потерял эту способность? Много жил! Да нет. Ведь вот без нее мне скучно. Отчего же при ней так тяжело. Просто душно как-то! Сознаю, что она хороший человек и меня любит и я ее люблю, должно бы быть с ней легко, а между тем, как вместе – вот так и хочется сбежать. Что это за дурацкая у меня натура? И она чувствует это, хотя и не говорит. Да… страшно жаль мне и уважаю я ее…
   Он вдруг вздрогнул и поднял голову. Видно было, что новая мысль осенила его.
   – Уважаю, – повторил он, – вот, должно быть, отчего и тяжело мне Уважаю ее, а сам не такой. Понимаю, что есть качества, за которые можно уважать человека, а сам таким быть не могу, не умею…
   Он с горечью усмехнулся.
   – Да, оттого мне с ней и тяжело. Она лучше меня, я это слишком глубоко чувствую. Та первая минута любви и воспоминание о моем унижении перед ней невыносимы для самолюбия. Они меня оскорбляют. Зачем она такая, а я не такой? Я часто должен скрывать перед ней мои побуждения и мысли, а то совестно…
   Он снова поник головою.
   – Совестно перед ней, вот слово, вот что меня давит, душит в ее присутствии. Ее превосходство… А при этом счастия быть не может. Каждая минута натянута, отравлена. Нам только тогда легко с людьми, когда мы чувствуем, что мы равны… Зачем она такая хорошая, отчего не хуже – тогда счастье бы было для нас возможно. Она бы подходила больше ко мне. Уж очень чиста! Как ангел, а мы люди грешные, больше чертей любим, с чертями веселее, – через силу улыбнулся он.
   – Да, хотел бы я это изменить между нами, но, увы, этого, видно, не изменишь…
   Владимир Николаевич встал и нервно зашагал по кабинету, затем прошел в спальню, оттуда вышел, переодевшись в халат.


   Господин Шмель примчал, – заплетающимся языком произнес, входя в кабинет, Аким, видимо, уже истративший данную Дудкиной рублевку.
   – Разве так докладывают, азинс ты этакий! – крикнул на него Бежецкий. – Эге, да ты, брат, кажется того… уж налимонился… – продолжал он, глядя на Акима. – Проси…
   – Чего того? Ничего я! У вас все того, как про Шмеля что скажешь. Не велик барин, известно подстега, только умел к нам приснаститься… – пустился старик в объяснения.
   – Молчи, дурак, не твое дело. Ступай, проси, – оборвал его Владимир Николаевич.
   Аким вышел.
   – Извините, Владимир Николаевич, что я сегодня второй раз вас беспокою, – затараторил вбежавший Шмель, – но дело важное, не терпящее отлагательства и для вас весьма нужное.
   – Здравствуйте прежде всего, а потом рассказывайте, что случилось. Садитесь.
   Шмель уселся рядом с Бежецким на турецком диване.
   Есть тут у меня один подрядчик знакомый, он купил на вас исполнительный лист и я боюсь, как бы не описал все это…
   Борис Александрович указал рукой на обстановку кабинета и продолжал:
   – Я считал своей обязанностью вас известить об этом.
   – Ах… какая гадость, – заволновался Владимир Николаевич. – Что мне делать? Надо это уладить как-нибудь, а то это мне может повредить сильно на выборах.
   – А я вот, – лукаво засмеялся Шмель, – за вас уж и придумал, как уладить. Вы только теперь думать собираетесь, а я почти что и устроил.
   – Как же это? Говорите поскорее.
   – У него есть дочь – красивая девчонка, да немножко в цене потеряла: сбежала три года тому назад с офицером. Теперь замуж-то никто и не берет. Отец не знает, куда с ней деваться. У нее страсть к сцене, одолела его с любительскими спектаклями. Денег много сорит, ему и хочется устроить ее к нам в общество, хоть на маленькое жалованье… Примите ее на сцену, а он исполнительный лист разорвет… Могу я ему это обещать?
   Борис Александрович торжествующе, но вместе с тем вопросительно посмотрел на Бежецкого.
   – Я думаю, не умеет ходить по сцене, – презрительно заметил тот, – ну да все равно, валите. Пускай отец придет и принесет исполнительный лист, я сделаю… Только скажите ему, что, конечно, я с него взятки бы не взял, но если он мне сделает одолжение, то я не захочу понятно остаться у него в долгу. Порядочные люди иначе поступать не могут.
   – Хорошо-с, конечно, так и скажу-с, – отвечал Шмель.
   – Не прикажите ли еще на счет отчетов, как в прошлом году, исправить, – начал он заискивающим голосом, после некоторого молчания.
   – Нет, спасибо, в нынешнем году все деньги в кассе у меня налицо, – с гордостью произнес Владимир Николаевич, – ведь и в прошлом году все это произошло только от моей рассеянности и неаккуратности: я выдавал на расходы и не записывал.
   Шмель чуть заметно и лукаво улыбнулся.
   – Впрочем, – вдруг как бы что-то сообразив, обратился к нему Бежецкий, – если вы мне их поможете проверить, я буду признателен, кое-что можно будет и исправить.
   – Я всегда с готовностью, – поклонился Борис Александрович.
   Занятые разговором, они не слыхали раздававшегося в передней звонка, но при последних словах Шмеля в кабинете появился Аким с визитной карточкой на подносе.
   – Госпожа Щепетович какая-то! – мрачно доложил он.
   – Кто такая? – взял с подноса карточку Владимир Николаевич и стал ее рассматривать. – Скажи, что я не одет, принять не могу.
   – Уж скажу. Известно, знаю как, – буркнул Аким, удаляясь.
   – Кто это такая? – обратился Бежецкий к Шмелю, все еще продолжая вертеть поданную ему карточку. – Наверно, опять какая-нибудь любительница на сцену к нам просится. Страшно много их развелось. Как домашний скандал случился с барыней, побранилась с мужем – так и актриса готова.
   Владимир Николаевич расхохотался.
   – А вот, если барышня просится, так, наверно, после несчастной любви. Можно безошибочно сказать, – продолжал он.
   В кабинете снова появился Аким.
   – Что тебе еще надо?
   – Да она говорит, – ухмыльнулся тот, – ничего, что не одет. Все равно я смотреть не стану и так, говорит, ладно. Только извольте их беспременно принять.
   – Слышите, Борис Александрович, какая? – обратился Бежецкий к Шмелю. – Надо ее посмотреть.
   – Любопытно, – ответил тот.
   – Так все равно смотреть не будет? Ладно! Если ей все равно, и мне все равно. Даже еще приятнее! Хорошенькая или старуха? – обратился Владимир Николаевич к Акиму.
   – Очень-с франтливая и субтильная барышня… На вид так, с отвагой!.. – продолжал ухмыляясь тот.
   – Ну если субтильная, да еще с отвагой, – снова захохотал Бежецкий, – так проси.
   Аким вышел.
   – Посмотрим, что это за Щепе… Щепе… Щепетович, – произнес он, посмотрев на карточку.
   Дожидаться прибывшей пришлось им не долго. В кабинет уже входила развязной, самоуверенной походкой молодая, шикарно одетая барыня, на вид лет двадцати пяти, с вызывающе-пикантным личиком, на вздернутом носике которого крепко сидело золотое пенсне, придавая ему еще более дерзкое, даже нахальное выражение; из-под фетровой белой шляпы с громадным черным пером и широчайшими полями, сидевшей на затылке, выбивалась на лоб масса мелких буклей темно-каштановых волос. В общем, прибывшая, со стройной, умеренно полной фигурой, красиво затянутой в черное бархатное платье, маленькими ручками в черных перчатках и миниатюрными ножками, обутыми в изящные ботинки, обладала всецело той возбуждающей, животной красотой, которая так нравится уже пожившим мужчинам.
   – Честь имею представиться, Лариса Алексеевна Щепетович, – прямо подошла она к вставшему при ее входе с дивана Владимиру Николаевичу и подала ему руку.
   Тот окинул ее жадно-сладострастным взглядом.
   – Извините пожалуйста, что я, не имея чести знать вас, так настаивала, чтобы вы меня приняли, – продолжала гостья, грациозно кланяясь Шмелю.
   – Ах, помилуйте, очень рад, – продолжал Владимир Николаевич крепко пожимая ее маленькую ручку, которую она не отнимала, – меня только извините, что принимаю вас в таком костюме.
   Он указал глазами на халат.
   Борис Александрович, раскланявшись с прибывшей, с лукавою усмешкою поглядывал на видимо растаявшего Бежецкого.
   – Садитесь, пожалуйста, – продолжал между тем тот, подвигая кресло к преддиванному столу и усаживаясь на другое, стоявшее vis a-vis.
   Лариса Алексеевна грациозно опустилась в кресло, умышленно выставив свою крошечную ножку.
   Владимир Николаевич впился в нее глазами.
   – Вы курите? – вынул он из кармана портсигар и подал ей, – мне позволите?
   – Merci, я курю, пожалуйста, не стесняйтесь… – игриво отвечала она, взяв папироску.
   Бежецкий засуетился, зажигая спичку и подавая ей. Лариса Алексеевна поблагодарила, грациозно склонив голову, и закурила.
   Владимир Николаевич продолжал смотреть на нее влюбленными глазами.
   Она, заметив, что ею любуются, кокетливо опустила глазки.
   Молчание длилось несколько минут.
   – Так чем же я могу вам, Лариса Алексеевна, служить? Что доставило мне счастие видеть вас у себя? Очень буду рад, если только мне удастся угодить вам, – начал он, растягивая слова и продолжая пожирать ее глазами.
   – Ах! Вы все можете сделать, если только захотите. Все от вас зависит, – воскликнула она, вскинув на него глазами.
   Он смотрел на нее вопросительно.
   – По моим семейным делам, – продолжала она, сделав сконфуженный вид и опуская глазки, – мне необходимо жить здесь, в городе. Так неловко… Я желаю получить у вас в обществе место первой драматической ingenue. Я решила посвятить себя искусству и сцене…
   Она замолчала.
   Он молчал тоже, продолжая любоваться ею.
   – У меня так много было несчастий в жизни, – закатила она глазки и вздохнула. – И если теперь эта последняя попытка поступить на сцену не удастся, то я не знаю, что я должна с собою делать… просто не перенесу этого.
   – Ах, помилуйте, – отвечал он, выразительно глядя на нее, – что за мысли! Мне кажется, по первому взгляду на вас, что вам все должно удаваться, чтобы вы не задумали. Я крайне удивился бы, если бы это было иначе…
   – Ах, если бы это было так, – вздохнула она снова, – впрочем, я вас ловлю на слове: теперь моя удача зависит от вас…
   – То есть от меня очень немногое зависит теперь, так как у нас труппа уже собрана, все emplois заняты… – заметил он уже более серьезно.
   – Как это досадно, – сказала она после некоторого раздумья. – Нельзя ли мне поступить хотя бы на небольшое жалованье, сверх комплекта. Я играю всех драматических ingenues и буду вам полезна.
   – Да как же это сделать? Мне бы очень было приятно помочь вам, Лариса Алексеевна, но женщин в труппе так много, что из-за ролей ссорятся. Если даже и поступите – играть не удастся, – совершенно серьезно ответил он.
   Она опустила голову.
   – Сделать это теперь в середине сезона трудно… – добавил он после некоторого размышления.
   – Вот что… – подняла она голову. – Если хотите, я и без жалованья поступлю все равно, только примите.
   Она улыбаясь глядела просительно на него и вдруг, встав с места, потянулась через стол за пепельницей. Бежецкий тоже вскочил и схватился за ту же пепельницу, чтобы подать ее ей.
   При быстром движении их лица сошлись очень близко.
   – Ну, голубчик… Устройте… для меня… Я буду вам очень, очень благодарна, Eh, bien… Устройте… – выразительно прошептала она, еще более приближая свое лицо к его и пожимая его руку.
   – Ах, какая вы… – не досказал Владимир Николаевич своей мысли, отскочил от нее, как обожженный, и стал ходить в волнении по комнате.
   – Ах, никогда, никогда в жизни мне ничего не удается, – воскликнула Щепетович, сделав сконфуженный вид и закрыв глаза рукою.
   Борис Александрович, молча наблюдавший всю вышеприведенную сцену, встал с дивана и стал раскланиваться с Щепетович, грациозно ответившей на его поклон, а затем, лукаво подмигнув на нее Бежецкому, подал ему руку.
   – Однако до свиданья, Владимир Николаевич. Я не буду вам мешать заниматься делом, – подчеркнул он и вышел.
   Бежецкий и Щепетович остались одни.
   – Так как же? – подошла она к нему. – Можно надеяться?
   Он не ответил ни слова.
   – Вот что! – таинственно продолжала она, кладя ему руку на плечо. – Если нужно, за меня вам будут платить… Только я должна быть актрисой. Пятьсот рублей в месяц я буду давать на расходы общества, только примите…
   В это время в дверях появилась фигура глупо улыбающегося Акима.
   – Что тебе здесь надо? Ступай вон! – заметил ему Бежецкий.
   Лариса Алексеевна быстро сняла руку с его плеча.
   Аким исчез.
   – Вот что, милейшая Лариса Алексеевна, – обратился он к ней, вы прелестная барыня, только я на это согласиться не могу – это может меня скомпрометировать.
   Он взял ее за руку.
   Она с недоумением смотрела на него.
   – А иначе как-нибудь, – многозначительно продолжал он, – устроить можно. Попробуем… Я бы хотел вам помочь…
   Он улыбнулся.
   Она поняла его и кивнула головой.
   В передней раздался звонок.
   – Кто-то приехал. Вот не кстати-то… – с досадой проворчал он.
   Она лукаво улыбнулась.
   – Так значит, можно? Ах, как я счастлива. Просто готова весь мир обнять в эту минуту, – схватила она его за голову и поцеловала в лоб.
   Он, в свою очередь, хотел обнять ее, но она ловко вывернулась.
   – А теперь прощайте, я отправлюсь. К вам кто-то приехал, да и я тороплюсь. Приезжайте без церемонии ко мне ужинать, потолкуем. Я адрес оставлю вашему человеку, – на ходу, смеясь, проговорила она и скрылась за дверью.
   Бежецкий в волнении схватился за голову и опустился в кресло.


   Приехавшая так некстати гостья – была Надежда Александровна Крюковская, с которой Лариса Алексеевна и столкнулась в приемной.
   – Крюковская. Вот неожиданная встреча, сколько лет, сколько зим не видались, – радостно раскрыла последняя свои объятия.
   – Здравствуйте, – видимо, умышленно холодно отвечала на горячее приветствие Надежда Александровна, отшатнувшись от Щепетович.
   – Гордячка! – прошипела та, опуская руки.
   Обе женщины смерили друг друга вызывающими взглядами.
   Во взгляде Крюковской почувствовалась какая-то гадливость, во взгляде Щепетович – горел злобный огонек.
   – Вы тоже к нему? – подчеркнула Лариса Алексеевна.
   Крюковская вспыхнула и молча прошла мимо Щепетович.
   Та проводила ее язвительно-насмешливым взглядом и, высоко подняв голову, медленно прошла в переднюю в сопровождении наблюдавшего эту сцену Акима.
   Владимира Николаевича Надежда Александровна застала еще далеко неоправившимся.
   – От чертенок-то, – шептал он. – Ну, бабенка, должно быть, бедовая. Огонек! Просто обожгла! Какая грациозная, прелесть! Так и ластится и вьется, как бесенок. Надо будет к ней непременно с визитом заехать.
   Он все еще продолжал задыхаться и даже поправил ворот рубашки, как будто он вдруг ему сделался тесен.
   – Здравствуй! – подошла и поцеловала его в лоб вошедшая Крюковская.
   Он растерянно уставился на нее.
   – Ну, целуй же. Фу, как устала. Сейчас с репетиции. Вели дать кофею. Мою записку получил?
   Он машинально поцеловал ее.
   Она опустилась в кресло, подозрительно посматривая на него.
   – Да, получил, – ответил он и позвонил.
   Явился Аким.
   – Подай кофе.
   – Слушаю-с.
   Аким удалился.
   – Скажи, пожалуйста, – медленно начала Надежда Александровна, – зачем сюда приехала Щепетович? Только этого недоставало. Я и не знала даже, что она в Петербурге, да и ты почему-то не сказал мне этого.
   – Да разве ты ее знаешь? – удивился он. – Я не думал. Она ко мне в первый раз приехала. Веселая такая и очень мила. Скажи, пожалуйста, кто она такая?
   – Кто она? – нервно захохотала она. – Ну, уж извини, при всей моей откровенности с тобой, я не решусь дать ей при тебе ее настоящее имя.
   – Вот как!
   – Да, мой милейший, ты поражен, не ожидал… Нет, вообрази, какое нахальство. Встречается со мной – целоваться лезет.
   Надежда Александровна с негодованием передала ему сцену в приемной.
   – А к тебе она зачем попала? Просилась на сцену, что ли? – закончила она свой рассказ.
   – Просилась, – ответил он, – да тебе-то, скажи, что до нее за дело?
   – Как, что за дело? – вспыхнула она. – Ты ее не вздумай принять. Без того у нас мало делом занимаются, а при ней уж совсем одни только кутежи пойдут. Если она будет у нас, я сейчас же уйду, да и другие уйдут, служить с ней не станут.
   Он внимательно посмотрел на нее и вдруг смутился под ее взглядом.
   Это не ускользнуло от нее.
   – Та, та, та, посмотри-ка мне прямо в глаза, – подошла она к нему и взяла его за плечи.
   Он отвернулся.
   – Нет, посмотри.
   – Полно, Надя, что еще за глупости…
   – А! Так вот что… И в глаза прямо смотреть не хватает совести… Бессовестный, гнусный волокита! Прилично ли председателю, серьезному человеку, заниматься таким пустозвонством. Вечно только одного веселья хочется… Ну, да ты у меня не увернешься, я тебя…
   Она не окончила фразы, так как в кабинете появился Аким с кофеем, который он и поставил на стол.
   Надежда Александровна отошла от Бежецкого и присела к столу.
   Аким не уходил. Он остановился у притолоки, молча улыбался и покачивал головой.
   – Эх! – укоризненно произнес он наконец.
   – Что тебе надо? Чего ты выпучил бельмы? Пьяница! – обернулся Владимир Николаевич.
   – А то и надо! – передразнил его тот.
   – Хорошенько его, барышня, – обратился он к Крюковской, – а то у барина глаза-то больно завидущи. Чтобы эта тут вертихвостка, с позволения сказать, не шлялась.
   Надежда Александровна улыбнулась.
   – Бесстыдники! Право бесстыдники? – добавил Аким уже по адресу Бежецкого. – Ишь какая у нас с вами краля, а вам все мало.
   Он мотнул головой в сторону Крюковской.
   – Молчи ты, пьяная физиономия! – засмеялся Владимир Николаевич. – Что это ты врешь? Ступай вон, старая бесхвостая сова.
   – Я и пойду. Чего вы ругаетесь-то! Опять за сову принялись. Это за то, что я правду сказал. Спасибо, всегда так надо. Ступай, мол, старый пес, вон. Вас же жалеючи говорю. Что? Аль опять захотелось по старому, бабе в лапы попасть. Опять пойдет, как бабье одолеет: Аким, Аким, денег надо, а я вот тогда и не пойду искать и не пойду…
   – Да оставь, старый черт! Не ворчи. Убирайся вон.
   – Всегда так, как начнешь правду говорить, все вон да вон, – продолжал говорить Аким, уходя из кабинета.
   – Видишь, я права, – с жаром начала Надежда Александровна. – Я при Акиме сдержалась, но теперь прямо скажу, что этого выносить не стану и при себе терпеть другую женщину не буду. Я тебе не жена и терпеть не обязана. Если ты осмелишься и я замечу – сейчас же брошу тебя. Что это за бесстыдство! Но помни, я тебе еще и отомщу за себя. Жестоко отомщу!
   В тоне ее голоса звучала решимость.
   Владимир Николаевич, видимо, струсил.
   Он подошел к ней и начал ее успокаивать, стараясь с деланной улыбкой заглянуть ей в лицо.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное