Николай Гейнце.

Новгородская вольница

(страница 16 из 19)

скачать книгу бесплатно


 //-- * * * --// 
   В обширной приемной комнате или рыцарской зале фон Ферзена происходило, между тем, многочисленное собрание.
   Стены комнаты были увешаны дорогими козылбатскими коврами, на них висели огромные рыцарские доспехи в полном наборе, производившие на первый взгляд впечатление повешенных рыцарей.
   В одном углу стоял стол, покрытый медвежьей шкурой, на которой лежал большой гроссмейстерский жезл, обвитый широкой золотой тесьмой.
   В другом углу навалены были горой шлемы, а в противоположном от него углу пылал огромный камин, один освещавший обширную комнату и сидевших за большим стоявшим посередине столом рыцарей.
   Стол был весь уставлен вином и грубой закуской, соленой рыбой, копчеными окороками свинины и черствым хлебом.
   Попойка была в полном разгаре и шла уже к концу, что было заметно по опустевшим флягам и блюдам, а также по раскрасневшимся лицам рыцарей.
   Фон Ферзен сидел среди своих гостей и союзников, молча, с опущенной вниз головой; невдалеке от него находился тоже не принимавший участия в пиршестве, печальный Бернгард.
   – Ну, славно попировали, так что не осталось теперь чем мух накормить! – сказал один рыцарь и встал из-за стола.
   За ним последовали и другие.
   – Да что это гроссмейстер повесил голову, как дохлая лошадь? Неужели он так сильно запуган кольчужниками, что и нас, своих защитников, ни во что не ставит, – спросил один рыцарь другого.
   – Нет, видишь, он тоскует о пропаже дочери, которая, как рассказывает Доннершварц, бежала с его приемышем-русским на его отчизну.
   Спрашивающий рыцарь замолчал, как бы делая вид, что это его не касается, а третий, вмешавшись в разговор, заметил:
   – Только-то? А я думал, что уже не ограбили ли его русские?
   – Муншенк! – послышался пьяный голос из-за стола. – Подайте мне еще выпить за долголетнее существование храбрых меченосцев во все грядущие века.
   На этот призыв откликнулись многие. На столе появились принесенные слугами новые фляги и даже бочонки: пьянство началось с новой силой, и вскоре многие из храбрых меченосцев позорно валялись под столом.
   Другие, более крепкие, шатаясь из стороны в сторону, бродили по зале, изрыгая проклятия на русских и угрожая им неминуемой гибелью от славных рыцарских мечей.
   Убитые горем фон Ферзен и Бернгард не могли удержаться, чтобы порою не бросить презрительных взглядов на этих, окружавших их, бесстрашных победителей фляг и бочонков.


   В столовую вошел Доннершварц и, окинув своими посоловелыми глазами присутствующих, подошел к фон Ферзену.
   – Я всем распорядился, – заговорил он сильным басом. – Не бойтесь, мы настигнем их завтра и вдоволь насытим наши мечи русской кровью.
О, только попадись мне Гритлих, я истопчу его конем и живого вобью в землю. Дайте руку вашу, Ферзен! Эмма будет моей, или же пусть сам черт сгребет меня в свои лапы.
   При этих словах Бернгард вздрогнул и, вскочив с места, схватился было за меч, чтобы наказать хвастуна, но, как бы одумавшись, презрительно смерил его с головы до ног и сел снова.
   Фон Ферзен, как бы пробужденный надеждой на отмщение, воскликнул, сверкая глазами:
   – О, только попадись он мне: я сам собственными руками разорву его на части. Друзья, верные союзники мои, – обратился он к присутствующим, – я разделяю между вами все свои владения и богатства, добудьте мне Эмму, мою дочь, или проклятого Гритлиха… О, если бы обоих вместе! Я даже не знаю, что лучше!.. Эмму я люблю всем сердцем и без нее не утешусь… но его… его мне хочется посмотреть умирающим в предсмертных корчах, когда я сам буду по капле выпускать его подлую кровь… О, какое наслаждение! Эмму, повторяю, получит храбрейший! Отомстите же за славу, за Эмму, за меня…
   – За славу, за Эмму, за гроссмейстера! – раздались крики, и все повскакали со своих мест, неистово махая обнаженными мечами.
   Доннершварц со злобной, язвительной улыбкой посмотрел на Бернгарда. Последний вспыхнул, подошел к фон Ферзену и сказал, обращаясь ко всем:
   – Выслушайте меня! Они любят друг друга, разлучить их, значит, убить обоих… Мое мнение: настичь русских, дать битву, захватить Эмму и Гритлиха и…
   Бернгард остановился, ему, видимо, тяжело было окончить начатую фразу.
   – И что же с ними делать? – послышался вопрос.
   – И соединить их! – твердо произнес благородный юноша.
   Взгляд фон Ферзена дико блеснул.
   Остальные даже отступили от Бернгарда в изумлении…
   – И соединить их! – повторил тот, как бы наслаждаясь тем сердечным мучением, которое доставляла эта фраза.
   – Замолчи, или я сочту тебя злейшим врагом моим, – сдавленным голосом сказал ему фон Ферзен. – Он всего меня лишил, а ты что предлагаешь мне…
   – Бернгард насмехается над фон Ферзеном, – перешептывались рыцари между собой.
   – Я бы вырвал с корнем язык его, чтобы он не оскорблял благородного рыцарства! О, я бы сумел научить его уважать и седины, – заговорил было вслух Доннершварц.
   Бернгард не дал ему окончить угроз, бросился на него с мечом но, вдруг одумавшись, откинул меч в сторону и, выхватив из камина полено, искусно увернулся от удара противника, вышиб меч из рук его и уже был готов нанести ему удар поленом по голове, но фон Ферзен бросился между ним и Доннершварцем, да и прочие рыцари их разняли и развели по углам.
   После обоюдных угроз поссорившихся и громкого хохота рыцарей над Доннершварцем на тему, что его бьют поленом, как барана, ссора утихла и мир водворился.
   Фон Ферзен, ободренный перспективой мести, стал веселее и начал усиленно заливать свое горе вином.
   Последнее развязало ему язык. Он начал мечтать вслух, как они завтра настигнут русских и потешат свои мечи и копья над вражескими телами.
   – Пленник Павел рассказывал нам, что эти новгородцы – народ вольный, вечевой… Их щадить нечего. Они хоть и богаты, а выкупу от них не жди… разве только нового набега, – заметил один из рыцарей.
   – Да, кстати, я вспомнил о пленниках – где они? – произнес фон Ферзен. – Петерс, – обратился он к своему слуге, – вели их ввести сюда, сделаем последний допрос и пора с ними разделаться.
   Петерс вышел.
   – А что нас остановит пуститься и далее? Мы соберемся еще большим числом и нагрянем прямо на Новгород. Государь Московии, поговаривают, сам хочет напасть на него. Тем лучше для нас: мы будем отгонять скот от города, отбивать обозы у москвитян, а если ворвемся в самый город, то сорвем колокол с веча, а вместо него повесим опорожненную флягу или старую туфлю гроссмейстера, пограбим, что только попадется под руки, и вернемся домой запивать свою храбрость и делить добычу, – хвастался совершенно пьяный рыцарь, еле ворочая языком.
   Его речь приветствовали аплодисментами, но один Бернгард усмехнулся и возразил:
   – Что-то давно мы собираемся напасть на русских, но, к нашему стыду, до сих пор только беззаботно смотрим на зарево, которым они то и дело освещают наши земли… Уж куда нам пускаться в даль… Государь Московии не любит шутить, он потрезвее нас, все говорят…
   – Не верь, не верь, что говорят… Мы сами тебе не верим! – прервали его пьяные крики.
   Бернгард обвел присутствующих презрительным взглядом и замолк.
   Через несколько минут раздался звон цепей, и сторожа ввели в залу изнуренных русских пленников.
   Их было шестеро, они был крепко скованы по рукам и ногам и, видимо, с трудом влачили свои тяжелые цепи.
   Их выстроили в ряд перед сидевшим за столом фон Ферзеном.
   – Вы новгородцы? – спросил их последний.
   – Новгородцы.
   – А зачем пришли вы к нам?
   – Умереть или убить вас.
   – Черт возьми, что тут выспрашивать? Скорей уничтожить это русское отребье! Неужели и этих откармливать на свою шею, – громко проговорил Доннершварц.
   – Да, пора бы, мы вам не нужны! – отвечали хладнокровно пленники.
   Фон Ферзен, которому намек Доннершварца напомнил о Гритлихе и мести, яростно воскликнул:
   – Да, конечно, затравим их нашими медведями, потешимся напоследок кровавым зрелищем.
   – Не рыцарское это дело, фон Ферзен, – громко запротестовал Бернгард, – я, по крайней мере, до последней капли крови буду защищать беззащитных.
   Фон Ферзен почти с ненавистью посмотрел на говорившего. В зале раздался недовольный ропот, но к чести рыцарей надо все-таки сказать, некоторые, хоть и немногие, присоединились к мнению Бернгарда.
   Не желая начинать раздора, фон Ферзен сделал незаметный знак Доннершварцу.
   Тот понял его, и на губах его заиграла злобная улыбка.
   Пленников увели по приказанию хозяина, а за ними вышел из залы и Доннершварц.
   Через несколько минут со двора замка донесся глухой короткий стон – другой, третий, до шести раз.
   Все догадались, что это значило.
   Бернгард в ужасе пожал плечами.
   Вздрогнул и сам фон Ферзен.
   С самодовольной улыбкой вернулся вскоре в залу Доннершварц, весь обрызганный кровью, и спокойно осушил кубок, словно забыв, какое страшное поручение он исполнил.
   Раздался звон колокола, жалобным звуком раскатившийся по всему замку, означавший полночь.
   Камин погасал.
   Немногие рыцари, еще державшиеся на ногах, собрались в кучу и стали обсуждать последние подробности предстоящей экспедиции и, чокнувшись, выпили еще и опрокинули свои кубки в знак окончания пира и заседания.
   – За славу, за Эмму, за гроссмейстера! – раздавались крики.
   – Куда же?.. На лошадей? – спросил фон Ферзен, увидя, что многие расходятся.
   – Нет, сперва в постели. Рог разбудит нас, – отвечали ему…
   – Так до завтра.
   – До утра…
   Все разошлись. Фон Ферзен ушел в свою спальню вместе с Доннершварцем.
   Бернгард вышел из замка и прошел в парк.
   Он сам не мог понять волновавших его чувств… но ему хотелось и плакать и молиться, а главное – быть одному…


   Пока рыцари с усердием и отвагой, достойными лучшей цели, опустошали содержимое погребов фон Ферзена, русские молодцы в рыцарских шкурах тоже не дремали.
   – Братцы, – говорил товарищам Пропалый, стоя над загадочным творилом, куда на их глазах скрылась таинственная процессия, – мы взбирались на подоблачные горы и на зубчатые башни, но не платились жизнью за свое молодечество, почему бы теперь не попробовать нам счастья и не опуститься вниз, хотя бы в тартарары? Я, по крайней мере, думаю, что нам не найти удобнее места, где бы мы могли погреться вокруг разложенного огня, да кроме того, мы разузнаем, кто эти полуночники. Лукавый их ведает, что у них на уме? Может, они для нас же готовят гибель!
   – Мы готовы, идем хоть на край света! Веди нас хоть туда, куда и орел не нашивал добычи, где конец странствия облаков, мы за тобой всюду, – отвечали ему дружинники.
   Осторожно подняли они чугунную доску, и ощупью один за другим начали они спускаться в подземелье.
   Чутко прислушиваясь на каждом шагу, они медленно спускались все ниже и ниже.
   Кругом внизу царила гробовая тишина.
   Страшная сырость и спертый воздух затрудняли дыхание.
   Наконец они почувствовали под ногами вместо камней сырую землю – лестница кончилась. В подземелье было совершенно темно. Вытянув перед собой руки и ощупывая мечами впереди себя, храбрецы двинулись среди окружавшего их могильного мрака.
   Мечи рассекали только воздух.
   Вскоре, впрочем, один из дружинников встретил своим мечом стену. Шедшие повернули вправо и увидали вдали слабое мерцание огонька.
   Дружинники пошли на огонек, и скоро до них стали доноситься голоса людей.
   При слабом освещении смоляного факела, который держал один из четырех находившихся в подземелье людей, наши храбрецы, приблизившись к ним, рассмотрели тяжелые своды стен и толстые столбы, подпиравшие закопченный потолок.
   За последними скрылись они, чтобы быть незамеченными до времени и стали прислушиваться к разговору неизвестных. Одного из них, впрочем, они вскоре узнали по голосу.
   Это был – Павел.
   – Ну, Гримм, теперь все кончено! – говорил он. – Девица в наших руках… Что же медлит и не идет рыцарь?
   – Ты молодец хоть куда, парень не промах, – отвечал Грамм. – Только доделывай начатое, тогда рыцарь наградит тебя…
   – Удавкой, как бешеную собаку; знаю я вас… но вот, кажется шпоры… Это он…
   На самом деле, другой факел еще более осветил присутствующих в подземелье.
   Его нес оруженосец Доннершварца.
   За ним шел и сам он, пошатываясь на каждом шагу.
   – Ну, что… добыли ли? – рявкнул он, обращаясь к Павлу.
   – Наше слово свято, – отвечал тот, указывая рукой на дверь, видневшуюся в глубине, и повел его к ней.
   – Ну, Гримм, черт возьми, – ворчал, следуя за ним, Доннершварц, – нашел же ты местечко, куда спрятать ее. Видно, ты заранее привыкаешь к аду…
   – Привыкнешь! – лаконически и лукаво отвечал Гримм.
   Пропалый подал знак своим, и дружинники погнались за ушедшими.
   Павел с шумом отодвинул железный засов. Чугунная дверь, скрипя на ржавых петлях, отворилась.
   В низкой, тоже со сводом комнате, отделенной от подземелья полуразрушенной стеной, висела лампада и тускло освещала убогую деревянную кровать, на которой, казалось, покоилась сладким сном прелестная, но бледная, как смерть, девушка.
   Шелковый пух ее волос густыми локонами скатывался с бледно-лилейного лица на жесткую из грубого холста подушку, сквозь длинные ресницы полуоткрытых глаз проглядывали крупные слезинки…
   Увы! Это был не сладкий сон, а глубокий обморок.
   Доннершварц бросил на нее плотоядный взгляд, но приблизившись воскликнул:
   – Черт возьми, да это не. Эмма! Это какой-то обглодыш. Жива ли она?
   На самом деле Эмма – это была она – исхудала до неузнаваемости. Павел наклонился над лежащей.
   – Еще дышит этот живой остов… Она не скоро умрет и здесь, а на свежем воздухе и подавно… Бабы живучи, а это только с их бабьего придурья…
   – Но что с ней сделалось…
   – Что?.. Испугал я, как, выманивши ее голосом Григория и схватив в охапку, потащил с собой… Сперва она завопила: – Гритлих, Гритлих, где ты?
   – Подожди, с того света он придет за тобой, – сказал я ей. – С тех пор она и не двинулась.
   Но Эмма шевельнулась, или, скорей, вздрогнула от холода и сырости воздуха, которым было пропитано подземелье.
   Доннершварц, стоявший немного поодаль от кровати и пожиравший свою жертву жадными взглядами, сделал уже шаг вперед с распростертыми, как бы для объятий, руками.
   – Не терпится более! – шепнул Пропалый и хотел уже кинуться на него, но у несчастной девушки нашелся другой невидимый хранитель.
   С потолка оторвался тяжелый камень и упал между ней и Доннершварцем.
   Негодяй испугался и отступил.
   – Перестаньте, благородный рыцарь, – начал Гримм с чуть заметной иронией в слове «благородный», – разнеживаться теперь над полумертвой… Что тратить время по пустякам. Она от вас не уйдет. Идите-ка лучше собирать в поход своих товарищей и когда они все выберутся из замка, мы с Павлом перенесем ее отсюда к вам. Вы, проводив рыцарей, не захотите марать благородных рук своих в драке с русскими и вернетесь домой… Там вас будет ожидать Эмма и мы с нашими услугами.
   – Да, да, пусть сам черт заступается за нее, но она будет моей, – воскликнул Доннершварц. – А теперь я на самом деле пойду, – добавил он, уже дрожа от страха.
   Предшествуемый оруженосцем с факелом, он ушел. Гримм с Павлом и двумя подкупленными злодеями остались одни.
   – Ну, а мы что?.. Улепетнем тоже отсюда, – заговорил Гримм, когда звуки шпор умолкли вдали.
   – Скоро утро… несподручно… Да еще вот что мне сомнительно: куда девались мои земляки? Я знаю Чурчилу, как самого себя: он не убежит, разве что в другом месте рыскает за добычей, – отвечал Павел.
   – А нам что до них? Этого чугунного рыцаря Доннершварца заведем мы в глушь, а там…
   Гримм сделал выразительный жест рукой.
   – Нет, пусть они уберутся завтра, а мы разгромим кладовые и отправимся в надежное местечко… Ведь мы с тобой одной шерсти, небось, уживемся везде…
   – А эту полуживую девчонку похороним здесь! Я не намерен делать угодное Доннершварцу.
   – И теперь же! Неужели же дожидаться ее смерти? Может, она еще и за горами…
   – А у вас за плечами! – крикнул Иван Пропалый, и бросился на них.
   Дружинники последовали за ним.
   Павел ускользнул, воспользовавшись суматохой.
   Гримм пырнул ножом одного русского, но сам пал под узловатым кистенем Пропалого. Двое других тоже были убиты.
   Побоище кончилось и все умыслы злодеев рассеялись прахом.
   – Куда же девался этот искариотский Павел? – спросил один из дружинников, отирая свой окровавленный меч.
   – Поищем и его, но прежде надобно сделать расправу с этой падалью! – отвечал Пропалый, указывая на мертвых и шевелившегося посреди них Гримма.
   – А, прикинулся! А, кажись, удар был верен, без промаха!.. Чу, отдыхает, силится сказать что-то! – промолвил другой дружинник, наблюдая за Гриммом.
   – Возьмите вот тут… у меня за поясом все, что найдете, – прерывистым голосом заговорил последний, – только не добивайте меня!
   – Эк, что сморозил! Да мы и без того оберем тебя, – заметил Иван, обыскивая его, и, нащупав в указанном месте большую кису, вытащил ее и радостно воскликнул. – Правда, эта собака стоит того, чтобы задать ему светлую смерть!
   В эту минуту Эмма очнулась, приподнялась и смотрела на всех мутными, но не испуганными глазами.
   Иван Пропалый подошел к ней и помог ей встать.
   Она продолжала обводить всех диким взглядом.
   – Наконец, я умерла! – заговорила она слабым голосом. – Гритлих, ты взял меня к себе!.. Как я рада!.. Как мне хорошо теперь!.. Что жить без жизни!.. Да, где же ты… О, дай мне полюбоваться на тебя…
   Она протягивала руки в пространство.
   – Нет, ты не умерла, ты жива, красная девица… Мы вырвали тебя у смерти… Вот твои вороги, – сказал Пропалый.
   Эмма взглянула бессмысленным взглядом на трупы.
   – А они давно уже умерли? Вместе со мной?.. Это вы, батюшка?.. Теперь мы не расстанемся с Гритлихом!
   – Да она полоумная, брось ее, что проку возиться с ней! – закричали Ивану товарищи.
   – Нет, возьмем ее с собой из этой преисподней. Тут побыть, так и мы заблажим… Давайте-ка на ее место этого старого Кащея! – сказал Иван.
   Гримма потащили на кровать.
   Он всеми силами выбивался из рук несших его, но, видя, что усилия тщетны, закричал, что есть силы, зовя кого-нибудь на помощь.
   – Захмелел, горлопятина! Погоди, скоро не так запоешь! – говорил Пропалый, укладывая его и связывая своим кушаком.
   Дружинники натаскали обломки скамеек, древков от валявшихся в подземелье копий и, навалив их кучей под постель, зажгли факелом.
   Гримм продолжал изрыгать ругательства, но скоро затих, охваченный дымом и пламенем.
   – Собаке – собачья смерть! Но куда девался окаянный Павел! – заметил Иван.
   – Черт в зубах унес! – отвечали ему товарищи, освещая впереди и около себя все места и неся на руках слабую, безмолвную Эмму.
   Они обыскали все обширное подземелье и, бросив поиски, поднялись через другую лестницу в необитаемую часть замка.


   В этой необитаемой части замка Гельмст стены обвивали полуувядшие плющи, высовывались наружу из полуразрушенных окон; совы и филины летали на просторе и, натыкаясь на огонь факела, который принесли с собой из подземелья русские дружинники, чуть не гасили его и в испуге шлепались на землю.
   Эмму положили на пол. Воздух освежил ее. Она стала дышать ровнее и свободнее.
   Иван Пропалый, невзирая на сильный холод, окутал ее своим зипуном и, сам не зная, что с ней делать, куда ее девать и куда самим деться, согласился с прочими, что пора действовать.
   Они начали подставлять факел к рваным обоям; последние быстро вспыхивали, но вскоре гасли, шипя от сырости.
   Видя, что это не действует, дружинники стали собирать горючий материал и, наконец, достигли того, что пламя охватило всю комнату.
   – Пора! Чу! Петухи перекликаются. Чай, теперь давно за полночь? Наши продрогнут от холода и заждутся. Пожалуй, еще за упокой поминать начнут, подумав, что мы погрязли в этой западне по самые уши, – заметил Иван, подпаливая последнюю стену.
   Все работали усердно, кто шапкой, кто чем попало, раздувая огонь, и скоро пламя широкими языками начало выбивать из окон.
   – Авось, теперь не погаснет огонь. Он прожорлив: как разбежится, так не уймешь, начнет метаться во все стороны: любо-дорого смотреть, – слышались замечания дружинников.
   – Однако, братцы, горячо оставаться в этой жаровне. Выберемся-ка лучше на приволье…
   – Братцы, что мучить девицу-то? Кинемте ее лучше в серединку. Не успеет и пикнуть, как уж ни одной косточки в ней не останется, – предложил один из дружинников, указывая на лежащую в полузабытьи Эмму.
   – Нет, не тронь, она и так обижена! – сказал Иван. – Душа безвинная восплачется на нас, так Бог накажет.
   Еще раз посмотрели они на всепожирающее пламя, длинными языками лезшее вверх по стенам, вышли на волю другим выходом и вскоре по уцелевшей полуразвалившейся лестнице спустились вниз.
   Эмма, после их ухода, от действия свежего воздуха ожила, и, как была, в зипуне Пропалого, быстро убежала по стене замка, видимо, сама не зная куда.
   Спустившись на двор замка, дружинники натолкнулись на груду изувеченных тел. По одежде и оружию они узнали в мертвецах своих земляков.
   «Так вот они, пленники, захваченные ими, о которых говорил вчера рейтар, при въезде в ворота замка!» – подумали русские молодцы.
   Распаленные гневом и жаждой мщения, они начали со своей стороны дикую расправу над встречными-поперечными: как звери, зарыскали они по двору и по замку и рубили сонных служителей.
   Задумчиво всю ночь расхаживал Бернгард по стенам замка. В его душе боролись между собой противоположные чувства: то он хотел покинуть зверский замок, где ни мало не уважается рыцарское достоинство, то жадно стремился мыслью скорее сесть на коня и мчаться на русских, чтобы кровью их залить и погасить пламя своего сердца и отомстить за своих.
   Вдруг стены и весь замок мгновенно осветились. Огонь, пробившись сквозь ветхую западную башню, засверкал на зубцах ее и далеко отбросил от себя яркое зарево.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное