Николай Чадович.

Стрелы Перуна с разделяющимися боеголовками

(страница 2 из 7)

скачать книгу бесплатно

   – Ну, началось, – Пашка ненатурально изобразил обиду. – Другие из этих идолов избы себе выстроили, а тебе трех штук на дрова жалко.
   – Мне тебя жалко! Ведь скоро вчистую проворуешься. Куда дары девались, которые Святовиду предназначены?
   – Ты что, начальник! – глаза Пашки округлились. – Я здесь причем? Ты его, болвана восьмиглазого, спроси, как он ими распоряжается. Может, сам жрет, может, с кодлой своей делится. Я за него не ответчик.
   – Дать бы тебе хорошенько, – с чувством сказал Пряжкин. – Да руки марать не хочется. Сам допрыгаешься.
   – Это еще посмотрим, кто из нас первым допрыгается, – обиделся Пашка. – Тебя, между прочим, в министерство бдительности вызывают. Велели спешно явиться. Опять, наверное, кого-то из соратников облаял.
   Из соображений секретности весь руководящий состав министерства бдительности состоял из членов одной семьи. Заместителем министра была его теща, начальниками основных отделов – жена, дочка и племянник. Каждый, вновь поступающий на службу сотрудник, должен был так или иначе породниться с министром. Одного особо ценного агента ему даже пришлось усыновить.
   Учреждения этого Пряжкин особо не опасался (как-никак он был единственным человеком в державе, знавшим в теории, а главное, на практике, как запускаются и наводятся на цель стратегические ракеты), но ухо привык держать востро. Не приходило и месяца, чтобы министерство бдительности не выявляло каких-нибудь очередных вражеских происков. То на пустой бочке, выловленной в Великом Ледяном Море, оказывалась какая-то, хоть и не вполне понятная, но явно провокационная надпись, то через рубеж проникал зараженный бешенством песец, то в жертвенном роге Перуна оказывались оленьи экскременты.
   Министр принял Пряжкина не в кабинете, а где-то на задворках своей конторы, по соседству с персональным утепленным нужником. Возможно, это было связано с особо конфиденциальным характером встречи, а возможно, министр (фамилия которого, кстати, была Зайцев, а имя – Любомысл) просто накануне объелся на тризне по одному своему дальнему родственнику, давно списанному в резерв по причине старческого слабоумия и физической ветхости.
   По ходу беседы министр несколько раз скрывался в нужнике, оставляя Пряжкина в одиночестве на морозе. Чувствовалось, что громадная ответственность, возложенная на Зайцева еще в ранней юности, основательно расшатала его здоровье. Да и теперь, по слухам, он не щадил себя. Чего стоил только один план поголовной проверки всех перелетных птиц, по весне массами нарушавших рубежи государства.
   – Ты эту девчонку-перебежчицу видел? – без всяких обиняков начал Зайцев.
   – Ну, видел, – нехотя признался Пряжкин.
   – Беседовал?
   – Беседовал.
   – И что?
   – А ничего.
   – Подкатывалась к тебе?
   – Это как?
   – Ты давай не юли! Сам знаешь, как баба к мужику подкатывается.
Ребенком не прикидывайся.
   – Никто ко мне не подкатывался. Соплячка она еще.
   – Соплячка, – согласился Зайцев. – Вот это меня и настораживает. Сам знаешь, какие козни днем и ночью плетет враг. Сам знаешь, сколько агентов проникает на нашу территорию. А вражескому агенту что надо? Догадываешься? Правильно догадываешься. Ведь ты к той тайне ближе всех стоишь. Помнишь, прошлым летом я двух перебежчиков разоблачил? Прикидывались, что грибы на нашей территории собирали. Так вот, выяснилось, что они за тобой шли. Похитить хотели.
   – Да ну? – искренне удивился Пряжкин.
   – Вот тебе и ну! Матерые мужики были. Да только меня не проведешь. Я врага насквозь вижу. Две недели только и отпирались.
   – И что им за это было?
   – Да ничего. Признались и померли. Две недели без воды и пищи не всякий враг выдержит… Вот я и думаю, что те, кто их посылал, после этого случая решили тактику изменить. – Он махнул рукой куда-то на юг. – Поняли, что мужиков мы сразу расколем, и потому девчонку к тебе послали.
   – Это что, точные данные или так, предположения?
   – Когда у меня точные данные появятся, она и глазом моргнуть не успеет. Ты вот что, – Зайцев понизил голос до шепота, – сближайся с ней, не противься. Рано или поздно она свои планы раскроет. Тогда мы ее и возьмем.
   – А если не раскроет?
   – Должна раскрыть. Чует мое сердце. Но и ты олухом не ходи, подмигни ей или погладь где-нибудь. Чем раньше она свое вражеское нутро обнаружит, тем лучше. Конечно, приказывать я тебе не могу, ты не по моему ведомству числишься, но ради безопасности державы нужно постараться. Все понял?
   – Что ж тут не понять.
   – Ну тогда иди себе. Нельзя, чтобы нас вместе кто-нибудь из министерства пропаганды видел. Они за нее, котята слепые, как за палочку-выручалочку держатся. Раскудахтались! Заслуги свои расписывают. Ничего, когда все раскроется, их тоже по головке не погладят. Пособники, чтоб их псы разорвали!
   Хотя в структуру министерства обороны кроме пехотных частей и оленьей кавалерии входили также псовые заградотряды и даже гребная флотилия, состоявшая из трех лодок-однодревок, главной заботой и гордостью Пряжкина были ракетные войска стратегического назначения. Именно на них зиждились безопасность и процветание государства. Считалось, что только благодаря постоянно готовым к старту ракетам с ядерными боеголовками рубежи считаются неприкосновенными, а закрома более или менее полными. Супостаты и злопыхатели всего мира просто тряслись от страха при одном упоминании о ракетно-ядерном мече и согласны были платить за свою безопасность любую цену.
   Само собой, все самое лучшее, самое питательное, самое теплое и удобное доставалось ракетчикам. Правда, сам Пряжкин от этого имел только моральное преимущество. Можно было промотать всю пехотную амуницию, зажарить и сожрать любого боевого оленя, вылакать в санчасти весь спирт, но любой болт, любой кусок сахара, предназначенный для ракетчиков, был неприкосновенен. Самые могучие и грозные идолы – златоусый Перун, каменный Симаргл, Железный Феликс – охраняли люк пусковой шахты.
   Пост министра обороны достался Пряжкину в наследство от отца, и с самого раннего детства он знал то, что никогда не суждено было узнать другим. Он рос, вглядываясь в мерцающую глубину локаторных экранов, перегоревшие радиолампы были его первыми игрушками, а первым чтением – расписание боевых дежурств. Когда Пряжкин стал знать примерно столько же, сколько и отец, а может, даже и больше, потому что тот со временем уже многое начал забывать, в узком кругу влиятельнейших особ государства его посвятили в члены коллегии волхвов, заставили принести в жертву богам кубок крови и прядь волос, произвели в звание «сподвижника» и назначили министром. Буквально через пару дней его отец, отправившись на зимнюю рыбалку, провалился под лед – по крайней мере, так гласила официальная версия. Тело его обнаружить не удалось, и спустя месяц, на чисто условной тризне, никто не плакал.
   После этого Пряжкин стал таким же неотчуждаемым достоянием государства, как земля и вода. Случись с ним какая-нибудь беда – это было бы непоправимым ударом по существующему порядку вещей. Поэтому за самочувствием Пряжкина внимательно следило министерство здоровья, за лояльностью – министерство бдительности, за моральным обликом – министерство пропаганды. Все это в конце концов привело к тому, что он сознательно и интенсивно стал разрушать свое здоровье, втайне от всех слушал по единственному в стране радиоприемнику ложь и дезинформацию, заполнявшую эфир, а также постоянно нарушал все и всякие нормы морали.

   Весь остаток дня и ночь Пряжкин провел в сладком томлении, а с утра пораньше заставил Пашку скрести избу и готовить праздничный ужин. Еле дождавшись сумерек (а ходить на свидание по свету здесь было не принято), он отправился в министерство пропаганды.
   Однако там, в действительно крошечной комнатке, почти сплошь заставленной узкими железными койками, его ожидал сюрприз не менее впечатляющий, чем ушат ледяной воды, внезапно опрокидывающийся на голову. На одной койке с Наташей сидел министр пропаганды Гремислав Овечкин, более известный по кличке Погремушка, и, раскрыв рот до ушей, нес какую-то ахинею (ничего другого, по убеждению Пряжкина, он нести не мог).
   Но не это было самым страшным.
   Самым страшным была реакция Наташи на эту ахинею – серебристый смех и милая улыбка. В руке она держала кружку, в которой дымилась какая-то черная бурда.
   Кофе, по запаху определил Пряжкин. Он терпеть не мог это горькое пойло, но знал, что для многих оно дороже и желанней спирта.
   – Ну, зах-х-ходи, – по-хозяйски сказал Погремушка, хотя рожа его выражала совершенно противоположные пожелания.
   Наташа сразу умолкла и уставилась в свою кружку.
   Погремушка только с виду казался полным придурком. Во всех своих делах, в особенности, если они касались женщин, он был настырен, изобретателен и почти всегда добивался успеха. На этой почве он уже неоднократно схлестывался с Пряжкиным. Ходили слухи, что Погремушка приходится внебрачным сыном самому Силе Гораздовичу Попову, который лет до сорока действительно был неутомимым женолюбом. Косвенным подтверждением этому служила его высокая должность, доступное немногим звание «соратника» и масса всяких поблажек и льгот, которыми пользовалось министерство пропаганды. В другой ситуации Пряжкин, возможно, и отступил бы, да уж больно дорог был нынче приз.
   – Тебе нужно что-нибудь? – спросил Овечкин. – Видишь, я занят пока. Завтра к утру заходи. А лучше – к обеду.
   – Я не к тебе, – холодно ответил Пряжкин, проходя вперед.
   Наступило долгое тягостное молчание. Наташа не шевелилась и вроде даже дышать перестала. Погремушка медленно наливался дурной кровью.
   – Я в твои дела лезу? – спросил он голосом, не предвещающим ничего хорошего. – Я тебе работать мешаю?
   – А ты разве работаешь? – делано удивился Пряжкин.
   – Работаю!
   – Ну и чем же конкретно ты сейчас занят?
   – Готовлю текст выступления перед оленеводами Туркестана.
   – Покажи.
   – А ты кто такой, чтобы я его тебе показывал? Или ты начальник мне? Катись отсюда!
   – Только после тебя.
   – Ах так! – Погремушка вскочил.
   – Знаете что! – подала, наконец, голос Наташа. – Уходите оба отсюда! Немедленно! Ну что вы за люди! Прямо петухи какие-то. Все настроение мне испортили.
   Плечом к плечу Пряжкин и Погремушка дошли до сеней, а на крыльце как по команде остановились.
   – Я это тебе, гад, никогда не забуду, – от всей души пообещал министр пропаганды.
   – Не прыгай, а то по стенке размажу, – предупредил Пряжкин.
   – Да я таких вояк, как ты…
   Что делал Погремушка с такими вояками, как Пряжкин, осталось тайной, потому что спустя секунду он лежал головой в сугробе. Министр обороны несколько раз обошел вокруг поверженного коллеги, но бить больше не стал – очень уж непрезентабельно выглядел тощий зад Погремушки, а в особенности его голая спина, на которой задралось с полдюжины нижних рубашек разной степени свежести.
   – Вставай, – сказал Пряжкин, вполне миролюбиво. – Не трону.
   Погремушка с усилием выдернул из снега голову и глубоко, со всхрапом вздохнул, словно ныряльщик, вернувшийся с большой глубины.
   – Все, – печально произнес он. – Все тебе, Пряжкин. Конец.
   – Ползи, ползи…
   – Все, – повторил Погремушка, как сомнамбула. – Все. Конец тебе, Пряжкин.
   – Ползи, говорю. Папочке пожалуйся.
   – А за это тебе дважды конец.

   К счастью, министр бдительности был еще на службе. Увидев входящего Пряжкина, он мановением руки отослал из кабинета троюродную племянницу и деверя, что-то докладывавших ему перед этим.
   – Что случилось? – спросил он. – На тебя глядеть страшно.
   – Невыполнимое задание вы мне поручили, – сообщил Пряжкин. – Овечкин ее ни шаг от себя не отпускает. Чуть ли не под арестом держит. Вижу, она бы и хотела со мной поговорить, да не может. Надо что-то предпринимать.
   – У тебя самого какие-нибудь соображения есть?
   – Первым делом ее надо из министерства пропаганды вытащить. Пошлите ее, к примеру, в Ливонию. Пускай расскажет народу, какая невыносимая жизнь за рубежом. А я сопровождающим поеду.
   – Губа у тебя не дура, – Зайцев почесал свой бледный остренький нос. – Вот что. Завтра к рубежу отправляется караван за данью. С ним и поезжайте. Думаю, двух суток тебе на все хватит. А я тем временем и камеру подготовлю. Вот только куда на это время Овечкина деть? Еще увяжется за вами.
   – Вы его в противоположную сторону пошлите. К оленеводам Туркестана. Он давно туда рвется.
   – Это ты неплохо придумал. Вот только с Силой Гораздовичем согласовать надо.
   – А разве он сам за данью не едет?
   – Приболел Сила Гораздович. Вместо себя Шишкина посылает.
   – Так мне, значит, на завтра готовиться?
   – Готовься. Все детали я беру на себя. Но только смотри, не подведи меня!
   – Что ж ты один, начальник? – удивился Пашка, когда Пряжкин вернулся в штаб. – Выходит, я зря половицы ножичком скреб! А какая закуска пропадает – глянь! Я за этого лосося теплые портянки отдал. Не сговорились?
   – Не сговорились, – признался Пряжкин.
   – Если тебе баба нужна, я мигом организую.
   – Нет… Мне на твоих баб сейчас смотреть противно. Эх, Пашка, если бы ты ее видел…
   – Не печалься, командир. Не все еще потеряно. Сокол, и тот не всякую утку с первого захода бьет.
   – Завтра утром пораньше встанем. К рубежу пойдем. За данью. Ты нарты приготовь.
   – Дело хорошее. За данью я хоть на край света поеду. Только одних нарт, думаю, мало будет. Я к утру штук пять пригоню.
   – Хватит одних.
   – Твое слово последнее, командир. Одни, так одни, – разочарованно протянул Пашка. – Только это дело сначала отметить не мешает. А то удачи не будет.
   – Бес с тобой, – сдался Пряжкин. – Только для порядка сначала идола ублажи.
   – Это я мигом! – Прихватив кружку спирта и хвост лосося, Пашка вылетел из избы.
   Продышав в оконном стекле глазок, Пряжкин глянул наружу и успел застать самый конец обряда жертвоприношения – выпив до дна кружку, Пашка топнул ногой, утерся рукавом и что есть силы шлепнул идола лососиной по носу.
   – Исполнено, – доложил он, возвращаясь. – Доволен, кол деревянный. Дары с благодарностью принял и счастливого пути нам пожелал.
   Спустя час Пряжкин, обнимая Пашку, заплетающимся языком втолковывал ему:
   – Ты знаешь, что такое тангаж? Да где тебе… Тангаж – это угловое движение летательного аппарата относительно оси, проходящей через центр массы летательного аппарата и перпендикулярное продольной плоскости симметрии. Смотри, рисую… Понял? Никто этого здесь не знает! Один я знаю…
   – А теперь и я буду знать! – промычал Пашка. – Мне, начальник, знать можно?
   – Тебе можно! Наливай…
   – С нашим уважением. За тангаж!
   – За тангаж!

   Ранние, но все равно запоздалые сборы в дорогу больше всего напоминали паническое бегство из осажденного города. Все без исключения участники экспедиции накануне отметили столь знаменательное событие и сейчас походили на людей, пострадавших от инфразвукового оружия, вызывающего, как известно, поражение центральной нервной системы и органов пищеварения. Министр транспорта орал что-то нечленораздельное и вскоре опять заснул, повиснув на рогах флегматичной важенки. Для того, чтобы запрячь оленей, пришлось поднимать по тревоге караульный взвод. Те, как следовало ожидать, все перепутали. Олени разных министерств, не привыкшие ходить в одной упряжке, тревожно храпели и трясли головами. Многоэтажный мат висел над площадью. Бродячие псы, воспользовавшись суматохой, сумели Проникнуть за городское ограждение и распотрошили несколько мешков с вяленой рыбой, а также стащили священного петуха, с помощью которого дежурный волхв собирался гадать о судьбе экспедиции. Мерцающие полотнища полярного сияния освещали эту сумятицу тусклым, дрожащим заревом.
   Сквозь весь этот шум и гам Пряжкин различил, наконец, голос Наташи и, передав нарты на попечение Пашки, стал протискиваться поближе к ней. Наташа, до самых глаз завернутая в невыделанные, жесткие, как кровельное железо, оленьи шкуры, растерянно объясняла кому-то, что гужевого оленя видит впервые, а нарты и шест-хорей – тем более. Обута она была явно не для такой погоды – в щегольские сапожки на высоких каблуках. Пряжкин на правах хорошего знакомого немедленно вызвался быть при ней погонщиком, что, учитывая его нынешнее состояние, было воистину рыцарским жестом. Наташа помялась немного, но, глянув на оленей, настроенных по отношению к ней явно скептически, вынуждена была согласиться.
   – Куда это вы собрались ни свет ни заря? – спросила она, варежкой прикрывая лицо. – Я сейчас нос отморожу.
   – К западному рубежу идем. За данью.
   – И с кого вы эту дань собираете?
   – Супостаты платят. Враги, то есть. Боятся нас и стараются откупиться. Для них это вполне естественно. Мы не против.
   – Что они вам дают?
   – А что скажем, то и дают. Одежду, еду, снадобья, запасные части, керосин. Все, кроме оружия. Оружие ваше нам без нужды. У нас и так самое лучшее оружие в мире.
   – По-вашему, топоры на палках самое лучшее оружие? – спросила Наташа, оглядываясь по сторонам.
   – При чем здесь топоры? Наше главное оружие недоступно чужим глазам. Оно способно поразить любую цель на любом расстоянии и уничтожить сразу миллионы врагов, – сказано это было Пряжкиным не без умысла, но Наташа отреагировала на наживку весьма хладнокровно.
   – Слыхала, – сказала она. – Только вот не понимаю, зачем я вам сегодня понадобилась. Я ведь не сборщик дани.
   – Посмотришь страну, поговоришь с людьми.
   – И кто это все придумал? – Наташа подозрительно посмотрела на Пряжкина.
   – Вот уж не знаю, – совсем естественно соврал министр обороны, но тут его, к счастью, отозвали в сторону.
   – Все в порядке? – спросил министр бдительности, замаскированный в какой-то немыслимый, как будто драный волками тулуп.
   – Ага, – доложил Пряжкин, хотя до абсолютного порядка в его замыслах было еще ох как далеко.
   – Значит, когда дело у вас к самому главному подойдет, постарайся ее раздеть, – строго сказал Зайцев. – А потом вещички тщательно перетряхни. Швы проверь. Подошвы на обуви оторви. Ну и во все другие места, куда баба может компрометирующие предметы спрятать, постарайся заглянуть. Один наш агент вот какую штуку у нее обнаружил. – Он продемонстрировал золотистый разъемный цилиндрик величиной с палец, из которого выползал мягкий малиновый столбик. – Загадочная вещь! Явно какой-то тайный смысл имеет.
   – Это какой еще агент? – подозрительно спросил Пряжкин.
   – А тебе что за дело? – хитро прищурившись, сказал Зайцев. – Не бойся, не Овечкин. Женского пола агент.
   В это время флагманские сани министерства распределения тронулись, наконец, в путь, а за ними, выдерживая положенный интервал, последовали и остальные.

   В провинцию Крайнюю можно было добраться коротким путем, но все дружно выбрали обходный маршрут через Ливонию, славившуюся своим самогоном.
   Тот, кто не желает подхватить крупозное воспаление легких, не станет попусту болтать на морозе, поэтому Пряжкин успел обменяться с Наташей всего парой фраз, в основном тогда, когда заставлял ее ради сохранения тепла пробежаться несколько сотен шагов рядом с нартами.
   Внезапно старый комолый олень, шедший в упряжке коренным, вскинул морду и тревожно всхрапнул. Слева и справа от каравана из темноты вылетели две стаи лохматых приземистых хищников. Внешне звери напоминали крупных собак, но все их повадки были чисто волчьими. Молча, без шума и лишней суеты, они тугой петлей охватывали караван, лишь изредка посверкивая на людей холодными, беспощадными глазами.
   Это был один из заградительных отрядов, охранявших рубежи государства от нарушений как извне, так и изнутри. Одичавшие, скрестившиеся с волками псы постоянно крутились вокруг человеческого жилья. Изредка получая на корм туши павших оленей, мародерствуя на свалках и кладбищах и беспощадно расправляясь со всеми, кто в одиночку или небольшой группой (то есть без ведома властей) пытался покинуть город. Иногда в голодные зимние месяцы собаки уходили в глубь тундры, но всегда возвращались обратно.
   Намерения псов были очевидны, но нападать в открытую они не решались – уж очень многочисленной была экспедиция. Вожаки сдерживали стаю, выжидая удобный момент. Погонщики, продолжая понукать перепуганных оленей, разбирали оружие. Тут только Пряжкин вспомнил, что его алебарда осталась в Пашкиных санях.
   – Держи шест, – он передал Наташе хорей. – И не смей слазить с нарт. Я мигом вернусь.
   Обгоняя одну упряжку за другой, он побежал в голову колонны. И в тот же момент псы бросились в атаку. Тактика стаи была проста – зарезать или ранить как можно больше оленей и, когда караван, бросив их, уйдет вперед, без помех нажраться теплого мяса. Люди рассматривались как второстепенная добыча.
   Будь во главе экспедиции многоопытный Сила Гораздович Попов, он, несомненно, подал бы команду остановиться и организовать круговую оборону. Министр распределения, знакомый с волкособаками только через шубы и малахаи, производимые из их шкур, продолжал гнать вперед. Псов лупили хореями, рубили топорами, кололи пиками, однако и караван нес потери. Поливая снег кровью из разорванного горла, рухнул олень. Придавив погонщика, перевернулись нарты. Две упряжки столкнулись и, запутавшись сбруей, встали поперек тропы.
   – Не сворачивать! – крикнул Пряжкин. – Держаться всем вместе!
   Но было уже поздно – караван развалился, рассыпался по тундре во все стороны, и псы могли без помех выбирать самую удобную добычу. Вырвав у кого-то из рук секиру, Пряжкин бросился назад.
   Кто-то рванул его сзади за ногу, чуть повыше коленного сгиба. Обернувшись, Пряжкин увидел, что на нем повисла худая черная псина, вся покрытая грязной ледяной коростой. Голод понуждал ее немедленно вырвать из человека кусок вожделенной плоти, но прокусить толстые ватные штаны было не так-то просто. Рубить назад было весьма неудобно, но с третьего раза Пряжкин все же достал собачью голову лезвием секиры. Два пса, уже собравшиеся было наброситься на замешкавшегося человека, мигом изменили планы и вцепились в еще трепыхающееся тело своего товарища. Вылетевшая из темноты упряжка без погонщика тут же сбила Пряжкина с ног.
   Пробыл он без сознания минут пять, не больше, однако успел вмерзнуть в лужу крови, оставшуюся от собак. Рядом никого не было. Где-то слева орали люди и рычали псы. Нашарив секиру, Пряжкин вскочил и оглянулся.
   «Где Наташа, – подумал он. – Ведь пропадет же одна! Никогда себе этого не прощу!»
   Пригнувшись, чтобы лучше видеть следы на снегу, он побежал в сторону противоположную той, откуда слышались голоса людей и псов. Отпечатки человеческих ног, собачьих лап и оленьих копыт уходили во всех направлениях. Дважды он натыкался на агонизирующие тела псов, а однажды налетел на то, что осталось от ездового оленя – полуобглоданная голова, пара копыт, клочья шерсти и раздробленные хребтовые кости.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное