Фридрих Незнанский.

Заговор генералов

(страница 2 из 40)

скачать книгу бесплатно

Нелегкую задачку подбросил Меркулов. Его или, может быть, кого-то повыше интересуют именно гости международного семинара, а не главные действующие лица. Вероятно, не Уильям Перри, министр обороны, а, к примеру, Бобби Паркер, несмотря на то что нынешнюю выборную гонку этот бывший генерал проиграл с треском. Но… мужик он далеко не старый, миллиардер, сенатор-республиканец. Значит, не без перспектив. И другой гость, обозначенный в программе: Георгий Ястребов, тоже, кстати, генерал, еще недавно, можно сказать, третье лицо в России. А по популярности – безусловно второе. Ну и чего они оба приехали на этот долбаный семинар, где будут обсуждать, как принять вчерашних друзей России в круг ее вечных врагов и при этом сохранить на лице благостную мину?…

А нам тут, значит, нечего скрывать друг от друга? Намек тоже ясен. Другими словами, можно за помощью обратиться в «Файв левел», санкция сверху дана. Каков же вывод? Чего-то наши знают, о чем-то догадываются, но сказать не могут. Собачья жизнь…

Турецкий снял трубку, набрал трехзначный номер:

– Пит, ты был прав, к вечеру обстоятельства чисто по-русски приняли новый оборот.

– Значит, с тебя, – хмыкнул Реддвей. – Заходи.

У Турецкого не раз уже был повод убедиться, что дружба с Питом вещь полезная и перспективная. Но чтоб дружить, надо быть искренним. Хотя бы в определенных рамках. Этот здоровенный мужик, напоминающий обликом кинематографического техасского шерифа, мог представляться таким незащищенным и податливым, что даже заслужил прозвище Мягкая игрушка. Но при всей внешней мягкости, знал Турецкий, это был тот случай, когда, как говорится, где сядешь, там и слезешь. Он сказал об этом Питеру, тот долго выяснял суть фразы и при этом хохотал как сумасшедший. Понравилось.

Уже на следующий день он организовал дело таким образом, что Турецкий был представлен министру обороны Штатов, и Билл, как старый приятель Пита, лично пригласил русского профессора на свой доклад, а заодно и на все прочие.

– Я ж говорил, что старина Билл сделает все как надо, – не без самодовольства заметил Питер.

– Вижу, вы давно знакомы? – поинтересовался Турецкий, чтобы сделать приятное Реддвею. – Он тоже из университетских профессоров?

– Если знаешь, зачем спрашиваешь? – прищурил один глаз Питер. И добавил негромко, будто не придавая сказанному ни малейшего значения: – Он входил в Консультативный совет по внешней разведке при президенте. Понимаешь?

Турецкий кивнул: под «крышей» таких приятелей жить можно.

Следующий шаг, который следовало предпринять, зависел от того, удастся ли подобраться вплотную к русскому «гостю».

Генерал приехал в сопровождении свиты. Но в здание центра прошел с одним помощником. Турецкий ненавязчиво пошел ему навстречу и, «неожиданно увидев», расцвел в улыбке:

– Здравия желаю, Георгий Иванович! – Военные же любят четкость.

Высокий и стройный генерал-полковник Ястребов замедлил свой широкий и пружинистый шаг и взглянул на Турецкого, припоминая.

Александр Борисович не дал развиться сомнению:

– Александр Борисович Турецкий, к вашим услугам, товарищ генерал. Профессор «Файв левела», открытого здесь по вашей инициативе. А вообще-то старший следователь Генпрокуратуры России, если изволите помнить.

– А-а, ну как же! – Генерал протянул и крепко пожал Турецкому руку, но было заметно, что он не очень-то вспомнил, поскольку бросил выразительный, хотя и короткий взгляд на своего помощника. В том смысле, что выясни и напомни, о чем бишь тут речь. – Так, значит, мы находимся в ваших владениях?

На генерале был отлично сшитый, по спецзаказу разумеется, костюм, неброский, модный галстук, и вообще он имел вид преуспевающего политика. И зычный голос его, приученный к митингам, сейчас, в соответствии с моментом, приятно, бархатно рокотал.

– Нет, – улыбнулся Турецкий, – здесь размещаются наши соседи. А «Пятый левел», как вы помните, фирма закрытая.

– Ну конечно, конечно, – покровительственно заметил генерал, явно теряя интерес к собеседнику. – Надеюсь, мы еще увидимся.

– Благодарю вас, – склонил голову в легком поклоне Турецкий. И подумал: «Нет, с этим каши не сваришь. Но ненавязчивое внимание к своей персоне он, пожалуй, не сочтет проявлением особого интереса некоторых российских спецслужб, на которые пока не распространяется его влияние. Возможно, придется заходить с другой стороны… Поэтому интересно, каковы взаимоотношения Билла Перри и Боба Паркера? Придется опять заряжать старину Пита…»

Семинар тек чинно и столь же рутинно. Докладчики говорили по-английски, и синхронисты тут же переводили тексты выступлений на языки гостей. Эмоциональные всплески могли ожидаться разве что со стороны российского генерала. Но тот молчал, воткнув в уши улитки, по которым ему вещал по-русски переводчик. И поза его была спокойной, даже сонной.

Индифферентно вел себя и Паркер. Лишь один, быстрый и внимательный, взгляд на русского генерала выдал его непонятный интерес. Вот в чем тут дело, понял Турецкий. Они, возможно, решили встретиться, но пока проявляют полнейшее равнодушие друг к другу. В жизни, увы, так не бывает. Переигрывают мужики, а ведь оба они – люди азартные, останавливаться на ходу не привыкли. Что тот генерал, что этот…

Любопытный, между прочим, состоялся утром диалог у Турецкого с Реддвеем. Мягкая игрушка лениво эдак, словно без всякой цели, спросил:

– А на кой вам все это надо? Кто в мире всерьез относится к вашей оппозиции? Да хоть к тому же Ястребову?

– Скажи, Пит, а лично тебя и, следовательно, Америку, – Турецкий пустил точный шар в патриотизм Реддвея, – кто больше устраивает в Белом доме: Клинтон или этот Паркер, который прибыл сюда неизвестно с какой целью?

– Разве могут быть сомнения! – фыркнул Питер.

– Понимаешь, насколько нам важно, чтобы ваша уверенность также распространялась и на Россию? А наш опальный генерал никак пока что не гарантирует такой уверенности – ни вам, ни нам. Так что будем делать?

– Я заинтересован в вашем Президенте. Поэтому и дело может оказаться общим… – важно заметил на это Реддвей.

А в конце дня, после вечернего заседания, Реддвей, проходя мимо, положил на пюпитр Турецкого лист компьютерного набора. Александр пробежал глазами текст, обернулся, отыскал взглядом Питера и сдержанным кивком поблагодарил. Мягкая игрушка умудрился раздобыть закрытую распечатку программы семинара, составленную для участников, где педантичные хозяева расписали по минутам время пребывания гостей центра, вплоть до посещения туалета. Впрочем, последнее – исключительно по желанию. Но вот время, выделенное для личных нужд, заинтересовало Турецкого. Он был уверен, что в рабочие дни семинара в шикарных апартаментах типа люкс, как сказал бы русский человек, ни встреч, ни тем более серьезных бесед состояться не может. От прослушки нет гарантии. Значит, что? Либо личное время, либо общая прогулка в альпийскую зону с катанием на лыжах.

Питер выслушал резоны Турецкого и согласился.

– Твое присутствие может им помешать, а если мы отправим в горы веселую пару – Кэт Вильсон и Ника Барагина, снабдив их соответствующей аппаратурой, будет, как ты говоришь, самое оно, так?

– Вот именно. Тип-топ.

– О! Новое! Объясни, – обрадовался лингвистической находке любитель русских идиом и просто идиотских выражений Реддвей.

Самое странное, что, объясняя, Турецкий и сам понял, как богат и могуч запас духовной прочности русского народа.

Встреча состоялась-таки, как и предполагал Турецкий, во время лыжной прогулки. Правда, ближние подходы к притомившимся лыжникам наглухо перекрывала охрана экс-кандидата в американские президенты и российского генерала, работать пришлось издалека, но запись была четкой, поскольку уникальная аппаратура предназначалась, вообще-то говоря, для более серьезных целей. Английский язык генерала, конечно, был ужасен, и тем более странной казалась тема беседы, в которой как раз тонкости языка и могли иметь какое-то значение. Речь шла о пословицах и поговорках, собранных четыре с половиной столетия назад Эразмом Роттердамским. Потом говорили о конституции средневековой Венеции, определяя ее историческую ценность в наши дни. Никчемный какой-то разговор…

Однако при этом отдельные фрагменты беседы, как показала видеосъемка, фиксировались собеседниками в блокнотах, которые они затем молча предъявляли друг другу. Но шара-зонда, который в этот момент мог бы пролететь над ними, под рукой не было. Упущение, но ничего не поделаешь: все предусмотреть невозможно. Все же остальное было предельно безобидно и никак не могло уличить собеседников в каком-то тайном сговоре.

Реддвей, заинтересованный прежде всего в том, чтобы в записи не оказалось материалов, способных нанести ущерб Америке, лишь пожимал плечами: стоило, мол, гонять занятых людей за подобными пустяками и рисковать драгоценнейшей аппаратурой, многие компоненты которой имелись в единственном экземпляре.

Турецкий без конца просматривал видеозапись и прослушивал текст, пытаясь понять, чего ради эти два важных лица совершили перелеты через полмира и так долго разыгрывали свою абсолютную незаинтересованность друг в друге. Что-то очень серьезное должно было стоять за всеми этими пословицами и конституциями. Но что?!

– Пит! – Турецкого посетила совсем уже идиотская мысль. – А этот ваш экс-генерал – он не голубой часом? Может, у них какая-нибудь особая генеральская любовь намечалась, а мы не поняли?

Реддвей раскатисто захохотал, колыхаясь всем телом.

– Я, конечно, проверю, если тебе это надо, но… думаю, уже в процессе предвыборной гонки что-нибудь обязательно всплыло, если бы к тому имелись поводы. А что, разве ваш генерал был замечен?

– Ну, у нас же пока за руку не поймают… вернее, за это самое… ты понимаешь?

Отсмеявшись, Питер неожиданно заметил:

– Не знаю, какие интересы их свели, но у меня есть ощущение, что, занимаясь филологической болтовней, они одновременно вели какой-то известный только им двоим процесс торговли. Настораживают записи в блокнотах. К сожалению, они для нас недостижимы. Впрочем, попробовать достать хотя бы один из блокнотов можно.

– Каким образом? – изумился Турецкий, но вовремя ухватил себя за язык: у Пита есть и свои секреты, которыми ему совсем необязательно делиться с посторонними.

Наблюдения следующего дня ничего существенного Турецкому не дали. Ни Ястребов, ни Паркер на семинаре не выступили, прочно сохраняя статус гостей-наблюдателей, и вечером, после короткого прощального банкета, отбыли каждый на отведенную Богом его стране часть суши.

Реддвей со свойственным ему кокетливым равнодушием протянул Турецкому фотокопию бумажного продолговатого листа. На нем было несколько цифр: зачеркнутая двойка, затем тройка, еще несколько двоек и наконец – двумя чертами жирно и резко подчеркнутая цифра двести, после чего стоял толстый восклицательный знак. Очередная шарада.

– Пит – ты гений. – Турецкий широко развел руки в стороны и покорно склонил голову. – Я не спрашиваю – как, меня интересует, где ты взял этот листок.

– В заднем кармане спортивной формы, – хмыкнул довольный Реддвей. – Ты невнимательно смотрел видеозапись. Помнишь, Паркер вырвал лист из блокнота, смял, хотел его выбросить, но передумал и сунул в задний карман, так? Вот там мы его и обнаружили. Впрочем, он и сейчас там, – улыбнулся Питер. – Что скажешь?

– Первое, что приходит в голову, – это цена. Но вот чего – вопрос.

– Что ж, вашим службам, Александр, будет над чем поломать голову. Желаю вам успеха. Если хочешь – держи в курсе.

Турецкому приготовили тщательную расшифровку записи беседы двух титанов филологии. Впрочем, если быть справедливым, не только на литературу распространялись интересы важных персон, они рассуждали также о музыке, в частности, о скрипках Страдивари, ну это имя широко известно, потом упоминались неизвестные Александру Борисовичу фамилии Штайнера и Вальона. Но все это ни о чем ему не говорило. Ладно, решил он в конце концов, дома найдутся специалисты, которым эта тайна за семью печатями покажется обычными семечками. Уговорив себя не пудрить мозги дальше, Александр по обычаю, узаконенному в «Пятом левеле» с легкой руки российских курсантов – Барагина, Солонина, да, впрочем, и своей собственной, дал обильную «отвальную», с чем и покинул гостеприимный Гармиш с его веселыми мужчинами и женщинами, готовыми по любому поводу щеголять в празднично расшитых одеждах своих прародителей. Вот живут же люди!

Но уже в самолете, ранним утром поднявшемся с мюнхенского аэродрома, Александр прочно забыл все прелести загранки и мысленно вернулся домой, к своим, к родным и любимым… Ну, прежде всего, конечно, к жене и дочке, которые, в общем, постоянно находились с ним – в душе. Но эти чувства – родственные, нежные. А ему хотелось любви, он соскучился по ней. Все-таки русский человек – не цивилизованный европеец, ему мало одного секса, мало физиологической сытости. Можно было, конечно, и Турецкому, подобно большинству коллег из «Пятого левела», снимать сверхнапряжение с помощью обычного секса с многочисленными посетительницами гармишских дансингов, дискотек, баров и прочих молодежных тусовок, что, кстати, абсолютно не возбранялось руководством. Действительно, почти стрессовые условия постижения высшего уровня знания и, главное, умения требовали определенной разрядки. Это и врачи советовали. Но Александра Борисовича почему-то не тянуло: возраст, что ли, начал сказываться? Нет, просто глядя на всех этих изящных, гибких и голенастых девиц, он все чаще воспоминаниями возвращался в Россию, где если уж любит тебя женщина, так любит, а не просто отдается. Речь не о шлюхе, разумеется. И вообще, мы, конечно, азиаты – и щедрые, и ленивые, и спеси в нас много, и такой бешеной страсти, от которой бабы чумеют. Европейская мадам поможет тебе «сбросить пар» – и все. А русская баба – она, возможно, не так разбирается в сексе, зато в любви ей равных нет… Домой, домой!

Глава 2.

– А-а-а!!!

Истошный крик, рванувший из десятка глоток, пронзительный визг тормозов и рев сирены метропоезда, которую с перепугу врубил машинист, словно ударом в грудь отбросили толпу от края перрона. Поезд между тем продолжал двигаться, резко замедляя ход, и все это было похоже на кошмарный сон, потому что зажмуренные в ужасе глаза, казалось, видели, что там, внизу, под колесами…

К вою сирены присоединился треск сигнала тревоги из дежурной комнаты. Пробудился микрофон; громкий, срывающийся женский голос повторял: «Внимание! Просим всех пассажиров отойти от края платформы! Просим освободить вагоны, поезд дальше не пойдет! Пользуйтесь пересадкой!» И так раз за разом, со стихающей монотонностью. Дежурные тетки в красных шапочках и милиционеры, помогая себе трелями свистков, теснили толпу от поезда.

Наконец появились ответственные люди – это было видно по их решительным жестам. Один из них – симпатичный молодой парень в сером плаще – обратился к пассажирам, стоявшим непробиваемой никакими убеждениями стеной напротив первого вагона:

– Свидетелей происшествия прошу подойти ко мне.

Иван Акимович Воротников, высокий, пожилой, седовласый, с осанкой по меньшей мере строевого полковника, стоял, прижатый к полуколоннам оснований мраморных арок, отделяющих собственно платформу от пешеходного зала, и со стыдом и страхом ощущал, как по его спине в буквальном смысле струится ледяной пот. Кажется, он – один-единственный из всей этой толпы – действительно видел и понимал, что произошло.

Толпа наконец, вняв уговорам дежурной, обретшей нормальный, властно-крикливый, равнодушный голос, стала редеть, рассасываться. Иван Акимович, испытывая необычайную слабость в коленях, сумел теперь присесть на лавку и поставить рядом ставший таким невозможно тяжелым портфель.

Вдруг громко заработал мотор электропоезда, и состав, повинуясь движению руки одного из ответственных товарищей, возможно, он был здесь старшим, начал медленное движение назад. За ним по междупутью двигались трое мужчин. В руках одного из них был фотоаппарат со вспышкой. Наконец старший резко поднял руку, и поезд остановился. Замелькал блиц фотовспышки. Немногие оставшиеся на перроне невольно подались вперед. Вот и Иван Акимович, старый человек, видевший жизнь не с лучших ее сторон, но считавший себя в какой-то степени эстетом, презиравшим грязь и кровь, вдруг поддался общему порыву: увидеть это своими глазами. И увидел.

Между рельсой и стеной лежала белая женская нога, поразительно похожая на те фрагменты манекенов, которые теперь выставляют в витринах дамских магазинов для рекламы белья, чулок… или колготок. Черт их разберет, посторонне подумал Иван Акимович. Нога как-то не задела его внимания. Но, взглянув на междупутье, он едва не грохнулся в обморок и тут же, на подгибающихся ногах, заторопился вернуться к лавке. Рухнул на нее и дрожащими пальцами стал расстегивать портфель, где в переднем кармашке лежала облатка с рубиновыми бусинами нитроглицерина, и испуганным, будто воровским, движением сунул маленькую капсулку под язык. Крепко зажмурился, откинув голову к холодной стене, и начал прислушиваться к вечной своей аритмии. Но закрытые глаза отчетливо видели ужасное в своем сочетании буйство красок: желтой, красной и белой на мертвенно-черном фоне. «Но почему желтое? – возникло удивление. – Ах, ну да, пальто…»

Кажется, сердце немного успокоилось. И вот теперь снова возник это взгляд: пустой, но в буквальном смысле раздавливающий, стирающий с лица земли, взгляд не разумного существа, а зверя-убийцы – равнодушный и одновременно завораживающий, раздевающий догола. Где он видел его? А память между тем, как бы сама по себе, восстанавливала последовательность событий, происшедших только что, ну, каких-нибудь пять или десять минут назад…

Старший преподаватель кафедры рисунка московского колледжа при архитектурном институте Иван Акимович Воротников ненавидел эти вечерние часы в метрополитене, когда служивый люд возвращается по домам, а с концевых станций радиальных линий, где с некоторых пор обосновались вещевые рынки, одновременно с потоком пассажиров двигались нахальные орды торговцев и торговок со своими чудовищными полосатыми баулами. Столпотворение на каждой станции, в вагоны не входят, а вбиваются, летят к чертям собачьим пуговицы на пальто, и в конечном счете вместо «извините» ты тут же получаешь прямо в физиономию щедрую порцию «козлов» и «блинов», приправленную удушающей вонью алкогольного перегара. Нет, приличному человеку в эти часы в метро делать просто нечего, это вредно для здоровья, поскольку обязательно спровоцирует стресс.

Будучи твердо уверенным в последнем, Иван Акимович тем не менее вынужден был постоянно поступать вопреки своему желанию и спускаться в подземку, ежеминутно ожидая какой-нибудь определенной гадости. Впрочем, изредка случалось ему и отвлекаться от мрачных мыслей: вдруг возникал перед глазами совершенный, законченный резцом Природы профиль лица либо гениально выдержанная в классических пропорциях фигура, а то просто поразительное по вкусу сочетание форм и цвета одежды. Для глаза художника – а старший преподаватель рисунка непременно считал себя таковым – здесь таились и вдохновение, и в определенном смысле успокоение нервов. Задолго до нас замечено, что ведь на красоте глаз отдыхает.

Вот и сегодня, полный, как всегда, самых нехороших предчувствий, Иван Акимович предъявил толстой бабе с невыразительным лицом свое пенсионное удостоверение и ступил на рубчатую лестницу эскалатора, чисто механически пытаясь восстановить в памяти образ этой толстухи, которую он видел ежевечерне на контроле у автоматов. Черт побери, а ведь не получается! Что это – глаз стал незорким или в самом деле ему не за что зацепиться? Иван Акимович машинально обернулся и – замер. И было от чего: выше, через три-четыре человека, стояла молодая женщина с матово-белым, почти неестественного цвета, лицом. Изломанные черные брови – не такие капризно-трагические, как у Пьеро, но близко, близко… Длинные, узкие глазницы прикрыты тенями от густых темных ресниц. Прямые черные волосы, свисая из-под ярко-желтой шляпки с узкими полями, падали на грудь, на такое же вызывающее своей яркой желтизной пальто. Черная лаковая сумочка, надетая через плечо, пересекала ремешком грудь женщины по диагонали.

Дольше смотреть на незнакомку было уже неприлично, и Иван Акимович с сожалением отвернулся, продолжая видеть перед собой это необычно выдержанное сочетание черного и желтого цветов.

Женщине нужен был тот же поезд, что и Воротникову. Иван Акимович, поджимаемый нетерпеливыми пассажирами, стремящимися проникнуть в первые ряды ожидающих, стоял сбоку и чуть позади, наблюдая уходящий от него примерно на три четверти профиль.

Мелодичный перезвон объявил о приближении состава. Толпа задергалась, задвигалась. Иван Акимович заметил, что за спиной женщины, от которой он все никак не мог оторвать взгляда, как бы пристроился квадратный такой крепыш в черной кепочке, какую носит нынче всякая шпана, надевшая отвратительные тускло-красные пиджаки и называющая себя «хозяевами жизни». Этот невыразительный мужичок между тем начал, словно невзначай, нажимать, подталкивать женщину вперед. Иван Акимович почувствовал вдруг резкий, болезненный укол где-то возле сердца, даже раскрыл рот, чтобы всей грудью набрать воздуха, – странное предчувствие чего-то ужасного пронзило его.

Поезд вырвался из тоннеля и мчался, приближаясь и слегка притормаживая. И когда до лобового стекла кабины машиниста оставались считанные метры, навстречу ему с диким криком метнулась желтая птица…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное