Фридрих Незнанский.

Семейное дело

(страница 2 из 28)

скачать книгу бесплатно

– Поживешь с мое, Иванушка, – желчно отозвался Сумароков, – еще не то увидишь. Я, кстати, не уверен, смелость это или глупость.

Судя по следам крови, тянувшимся от места преступления в гущу кустарника, один из нападавших был ранен. Все пространство вокруг истоптано, кусты поломаны. Должно быть, с избытком тут оказалось и треска ломаемых ветвей, и криков, да и звуки выстрелов – это вам не просто так, не муха пролетела! Однако за привычным грохотом депо его работники ничего не слышали. Один только Безносиков, чьи чувства обострены лишением алкоголя, расслышал – и то не придал значения.

– Следы рукопашной борьбы, – глубокомысленно провозгласил Козлов, вызвав очередную белозубую улыбку у Стеллы Буяновой. Уж что ее так смешило, оставалось лишь догадываться. Козлов, мнительный, как все молодые специалисты, заподозрил, что насмешка адресуется его неопытности, и насупил малозаметные светло-русые брови.

Несмотря, однако, на улыбки не по делу, к работе Стелла относилась не легкомысленно и, как только ей это позволили, сноровисто закопошилась возле трупов. Особенного ее внимания удостоился генерал-майор. Не слишком церемонясь, Стелла осмотрела и сфотографировала его пальцы. Из своего чемоданчика, содержавшего набор необходимых для судмедэксперта предметов, она достала целлофановый пакет и с помощью пинцета принялась извлекать из-под ногтей трупа какие-то почти невидимые частицы.

– Кровь, – поясняла она при этом. – Волосы. Частички кожи… Пойдет на экспертизу.

Иван Козлов, занимавшийся тем временем отпечатками подошв, воспрянул духом:

– Экспертиза ДНК?

– Да, и ДНК тоже, – подтвердила Стелла, на сей раз, как показалось Ивану, с уважением. Иван производил впечатление деятельного служаки, в то время как Виталий Ильич представлялся неповоротливым, чересчур флегматичным. К тому же он, видимо, был простужен и тяжело сопел сквозь заложенный нос.

«Первым делом, – строил планы Иван Козлов, – необходимо определить личность хотя бы одного потерпевшего. Генерал-майоры милиции на дороге не валяются… то есть если даже конкретный генерал-майор в буквальном смысле и валяется, то личность его установить легко. Полагаю, это решится быстро, далее, придется устанавливать его контакты за последнее время. Сверить показатели ДНК с показателями…»

Сумароков просопел что-то непонятное, не отрываясь от своей писанины. Писал он на весу, одной рукой, другой придерживая старомодного вида потертый коричневый планшет, на котором лежал бланк протокола. Иван Козлов втайне удивился этому цирковому трюку, который во времена диктофонов и персональных компьютеров выглядел как какой-то обезьяний атавизм.

– Что-что? – переспросил Иван, недовольный тем, что перебили его ценные мысли. Тем более от Сумарокова он ничего ценного не ждал.

– Позвони, Ваня, в УВД, – просопел Сумароков. – Скажи, Бирюкова застрелили.

После чего вытащил из кармана и развернул колоссальных, почти клоунских, размеров клетчатый носовой платок, высморкался и теми же темпами сложил платок и убрал его обратно.

А далее принялся деловито шарить в кустах, осматривая каждый сантиметр мерзлой, прикрытой скудным снегом и прошлогодней пожухлой травой почвы.

– Ну чего застыл, Вань? – подстимулировал молодого подчиненного Сумароков. – Бирюков это, Борис Валентинович, один из замов начальника УВД на Московском метрополитене. Был… Скажи там, пусть жене сообщат поделикатнее. И спроси, с кем он сегодня встречу назначал.

Иван застыл не оттого, что расслабился и на какую-то минуту утерял свойственную ему расторопность. Он был поражен тем, что Сумароков, не сходя с места, сделал часть работы, которая в представлении Ивана должна была занять если не сутки, то уж несколько часов точно.

Иван Козлов был удивлен, смущен, отчасти разочарован… Но быстро утешился. В конце концов, то, что совершил Сумароков, немедленно опознав в убитом Бирюкова, вытекало не из его особенных криминалистических познаний, тем более не являлось плодом того самого магического озарения, которое приписывается великим сыщикам. Это опыт. Жизненный и служебный опыт в голом виде. Сумароков просто знал в лицо заместителя начальника управления внутренних дел на метрополитене Московского транспортного региона. Ничего особенного! Иван со временем тоже будет всех важных милицейских начальников знать в лицо… хоть со спины!

Однако для себя Иван уяснил, что ему еще многому предстоит поучиться. Тому, о чем не пишут в учебниках.

– Вот и гильзы у нас обнаружились, – спокойно, словно он напевал колыбельную, бормотал Сумароков. Он успел уже раскрыть так называемый следственный чемодан с набором криминалистических предметов и инструментов. – Гильзы приобщим к делу. Иди, Вань, поближе. Не стесняйся, посмотри.

– «Беретта»? – с ходу попытался определить Иван Козлов.

– Да ты не торопись, горячка, не торопись! Больно ретив. Хочешь показать, что все знаешь? Все знать в нашем деле невозможно, да в этом и нет надобности. Это нам эксперт все скажет, какой тип оружия, особенности и все прочее. Направим гильзы на баллистическую экспертизу в Московскую ЛСЭ. ЛСЭ – знаешь, что такое?

– Лаборатория судебных экспертиз, – отрапортовал Козлов.

– Правильно, – буркнул Сумароков. – Эх, молодые, всему вас учи! Таким образом, Ваня, у следствия появится определенная доказательственная база – вещественные доказательства. Ну и еще там экспертизы: медицинская, биологическая и криминалистическая…

Глава 3
Константин Меркулов отдает приказ

Когда следователя Сумарокова вызвал заместитель генерального прокурора, Виталий Ильич промолвил про себя: «Ну вот, этого я и ожидал!» Больше никаких комментариев, в том числе и вслух, от него не последовало. Ко всему, связанному со службой, Виталий Ильич относился стоически. Вот семья – это особь статья! В кругу семьи Виталий Ильич позволял себе и раздражаться, и жаловаться, и быть несдержанным, а вчера даже наорал на сына с невесткой за то, что любимую внучку, Леночку, слишком легко одели для прогулки, и она теперь заболела. Н-да, неловко вышло… кричать на взрослых людей… К тому же, может, он сам, со своим насморком, и заразил Леночку… А досаднее всего, что он совсем и не хотел кричать, а сделал это только ради того, чтобы разрядить атмосферу. В последнее время семейный горизонт оказался затянут сплошными тучами, неизбежно порождавшими разрывы грома и молний.

Обладатель громкой фамилии, тишайший Виталий Ильич действительно являлся очень дальним родственником и, с формальной точки зрения, наследником того самого знаменитого пиита осьмнадцатого столетия, однако ничуть этим не гордился. Когда ему задавали неизбежный вопрос: «А вы не родня случайно будете тому Сумарокову?» – отвечал торопливо и неприветливо: «Ну да, а что толку?» И впрямь, не видел он большого толку в этом пышном родстве – для себя, человека скромного, немолодого и скучного, который вдобавок ко всем своим отрицательным качествам терпеть не мог стихов, особенно допушкинской поры, производивших на него впечатление какой-то занудной несуразности. Не испытывая ответственности перед своим предком за воспроизведение фамилии в грядущих веках, он не настаивал и на том, чтобы вдобавок к Леночке Толя и Вера произвели на свет мальчика – продолжателя рода. Нет, все эти вещи не играли в его жизни никакой роли. Единственное, чего жаждала его душа, – мирное сосуществование с сыном и невесткой. Но вот это простейшее желание, как оказалось, в пределах трехкомнатной квартиры никак не сбывалось.

«Все Рая виновата!» – сокрушался в последнее время Сумароков. Его супруга, Раиса Павловна, в свое время и слышать не хотела о том, чтобы Толик, расписавшийся с черноглазой однокурсницей Верочкой, подыскивал какое-то (неизвестно где, у чертей на куличках) отдельное жилье. «Нет-нет, и слышать не хочу! – мысленно передразнил жену Виталий Ильич. – У нас прекрасная трехкомнатная квартира. Пока не закончите институт, живите здесь». Вот они уже и институт закончили, уже и зарабатывают побольше его, а воз… воз и ныне там. Их это устраивает! Виталий Ильич платит за квартиру, на Раису Павловну всегда можно оставить Леночку, отправляясь гульнуть в веселой компании прежних сокурсников или новых коллег… Не чужие вроде – свои! Да, свои – но откуда тогда эта нервозность? Виталий Ильич привязался к Вере, обожает Леночку, но готов сознаться самому себе, что дома он хочет побольше тишины и покоя.

Но это все – проблемы домашние. На службе же Сумароков превращался в неуязвимого для эмоций рыцаря, одетого в нравственную броню. Кое-кто обвинял его в бесчувственности… Но Сумароков твердо верил, что существует лимит чувств, выделенный каждому человеку на всю жизнь, и если он отдавал службе весь свой мыслительный потенциал, то чувства на нее тратить был не намерен. Тем более что чувство часто мешает мысли.

«А шестое чувство?» – вопросил с улыбкой Виталий Ильич. Шестое, вполне служебное, чувство, исправно подсказывавшее ему, от какого дела, находящегося в его следовательском ведении, можно ожидать максимального количества неприятностей…А впрочем, не нужно быть Нострадамусом, чтобы предсказать, что убийство одного из заместителей начальника управления внутренних дел на метрополитене Московского транспортного региона повлечет за собой тучу неприятностей. Шестое чувство может взять отгул.


Заместитель генерального прокурора Константин Дмитриевич Меркулов задумчиво потирал тыльным концом шариковой ручки впалый седой висок: дело об убийстве Бирюкова ему тоже сулило ему немало хлопот. Московский метрополитен – зона важная, один из заместителей начальника управления внутренних дел, курирующего ее, – фигура заметная… На передаче дела в Генпрокуратуру настоял министр внутренних дел России Рашид Маргалиев. И генпрокурор Владимир Кудрявцев, разумеется, пошел ему навстречу.

Когда Сумароков, будучи впущен бдительной Клавдией, отворил дверь в кабинет заместителя генерального прокурора, то с порога обнаружил, что Константин Дмитриевич не один. Второго присутствовавшего Сумароков знал отлично: это был Вячеслав Иванович Грязнов, заместитель директора Департамента уголовного розыска МВД РФ. Лицо третьего присутствовавшего было ему визуально знакомо, но кто это такой, Виталий Ильич не знал.

– Проходите, Виталий Ильич, присаживайтесь, – после приветствий пригласил следователя Константин Меркулов. – С генералом Грязновым вы, разумеется, знакомы. А вот это – Александр Борисович Турецкий, старший помощник генпрокурора. Я только что отдал приказ о создании оперативно-следственной группы по расследованию дела об убийстве Бирюкова и… второго потерпевшего… как его фамилия?

– Скворцов, – подсказал Сумароков.

– Да, Скворцов. Итак, Александр Борисович возглавит оперативно-следственную группу. Виталий Ильич, вы передадите старшему помощнику генпрокурора все материалы этого дела. Но для начала хотелось бы услышать, что вам удалось уже выяснить.

Готовясь доложить о состоянии расследования, Сумароков жестом, который стал привычным за эти насморочные три дня, извлек на белый свет платок, тоже клетчатый, правда, свежий (платки ему ежевечерне меняла жена), деликатно высморкался, чтобы избежать неприличного трубного гласа, и после этого стал докладывать. Без эмоций, ровно, деловито, не скрывая сложностей и перспектив.

Личность второго убитого установить оказалось легко. Это был известный в Москве и за рубежами нашего отечества художник Николай Викторович Скворцов. Выходцы из Санкт-Петербурга, тогда еще Ленинграда, где Скворцов и Бирюков учились в одном классе, дружбу пронесли через взрослые годы и, хотя в последнее время виделись нечасто, продолжали иногда общаться. Домашние Бориса Валентиновича сразу сообщили следствию, что незадолго до убийства Бирюков разговаривал со Скворцовым по телефону и, очевидно, договорился о встрече. Имелась ли для встречи веская причина или давние друзья собирались просто пообщаться, и что привело их в такое, мягко говоря, неподходящее для дружеских прогулок место, как окрестности депо, – об этом они сообщить не могли. Жена Скворцова также не выказала осведомленности, но она, узнав о смерти мужа, непрерывно плачет, поэтому допросить ее пока не удалось.

– Если хотите знать мои предположения, – высказался не по-служебному Сумароков, – я думаю, надо копать по линии транспортной милиции. Московский метрополитен – тот еще гадюшник, а если учесть, что Бирюков наступил на хвост не одной преступной группировке, то… выводы сделать нетрудно. Подкараулили его во внеслужебной обстановке, когда он выбрался пообщаться с другом, и – готово. Хотя этого Скворцова тоже сбрасывать со счетов нельзя…

Александр Борисович Турецкий слушал внимательно.

– Скажите, Виталий Ильич, а чем именно занимался Скворцов как художник? Что было его специальностью: живопись? или инсталляции? или, может, художественная фотография? Сейчас «художник» – понятие широкое…

Сумароков незаметно, как он сам считал, подсмотрел в обрывок бумаги, на котором было написано искомое слово. Простое как будто бы слово, коротенькое, а вот почему-то из памяти вылетает.

– Он был граффером, – изрек наконец Виталий Ильич.

– Кем-кем? – простодушно уточнил Вячеслав Иванович Грязнов, для которого это слово тоже не относилось к разряду знакомых и широко употребляемых.

– Граффером, – добросовестно повторил следователь Сумароков. – Графферы – это те, которые разрисовывают стены. «Граффити» – настенные рисунки.

– А сколько ему было лет?

– Сорок шесть.

– И что, в таком возрасте он этим хулиганством занимался? – Изумлению Грязнова не было предела.

– Да будет тебе известно, Вячеслав Иваныч, – проинформировал друга Турецкий, едва сдерживая смех, – что «граффити» – не хулиганство, а признанная мировым сообществом разновидность искусства. Я в ней, правда, сам не специалист – ну что ж, придется подковаться.

– Для твоей эрудиции, Саня, это только полезно. А вас, Виталий Ильич, поскольку вы осматривали место происшествия, готов включить в следственную бригаду по делу Бирюкова – Скворцова. Кому, как не вам, заниматься проблемами транспортной милиции.

– Есть заняться проблемами транспортной милиции! – отрапортовал Сумароков. – Только одному здесь не справиться. Если вы не против, Константин Дмитриевич, есть у меня на примете оперативник Иван Козлов. Способный парнишка…

Возражений не последовало.

Глава 4
Нинель Петровна проявляет выдержку

Кто бы мог подумать, что валерьянка может произвести такое губительное действие на организм! Утомленная за эти страшные дни огромным количеством сильных транквилизаторов, которые плескались в ее крови, образуя дурманящую смесь, Нинель Петровна Скворцова сделала усилие воли, и перед тем как ехать на кладбище, приняла валерьянку. Одну лишь валерьянку, заурядные таблетки в цыплячье-желтой оболочке. Не хотела затемнять воздействием услужливо-обесчувствливающих транквилизаторов минуты последнего прощания с Колей. А вышло так, что еще больше себя одурманила: все перед глазами поплыло, руки-ноги перестали слушаться, в ушах стоял звон. В автобусе с надписью «Ритуал» ее укачало, и Нинель Петровна с трудом сдерживалась, чтобы не поддаться убаюкивающему движению и рокоту мотора, звучавшему, точно колыбельная. Из кладбищенской обстановки ей запомнилась лишь черная рана могилы, которую не успели заранее вырыть и докапывали при них («Земля мерзлая, лопата трудно идет, пятьсот рубликов не накинете?»). Ноги были точно ватные, и Нинель Петровна, сделав неосторожный шаг, едва не упала в эту прямоугольную яму, по краям которой громоздились насыпи смерзшейся комковатой земли. Ее тут же подхватили под руки, стали успокаивать, причитать: все подумали, что она хотела броситься в могилу вслед за мужем. Нинель Петровна и в мыслях такого не держала, но, едва прислушиваясь к хору утешений наподобие: «Нелечка, бесценная, вы не должны падать духом, надо жить ради детей», подумала, что это было бы не самым худшим выходом из ситуации. Лежать в могиле вместе с Колей…

До кладбища была еще церковь, где священник у открытого гроба произносил непонятные и, как ей чудилось, суровые слова. Нинель Петровна поначалу вслушивалась, пыталась отыскать среди церковнославянской вязи что-то доступное, но вскоре махнула на эти добросовестные попытки рукой и пустила мысли блуждать, где им вздумается. Смотрела на незнакомое лицо Коли (смертельную рану скрывала черная лента с серебряными письменами поперек лба), а думала о том, что зря она, пожалуй, надела на похороны эту шубу из чернобурок: слишком вызывающе, слишком подчеркивает, что покойный был человеком весьма обеспеченным, если имел возможность так одевать свою жену. Правда, ее повседневное пальто на роль траурного никак не подходило: оно же оранжевое!

Верная привычкам отвязной, как сейчас выражаются, юности, Нинель Петровна, даже с ее заметно раздавшейся от четырех беременностей фигурой, предпочитала одеваться не богато, но заметно и стильно. Зато ее черный ажурный платок в церкви выглядел уместно… Они с Колей были крещеные, но скорее неверующие; на отпевании настоял Илья. Вот он топчется справа, распустив по груди черно-седую бородищу, хочет сделать Роланду очередное замечание, но, в соответствии с торжественностью ритуала, не смеет. Роланд – тот убежденный безбожник: еле-еле заставили его перед входом в церковь шапку снять. Не хотел, наверное, демонстрировать лысину, проклюнувшуюся в его по-прежнему русых, коротко остриженных волосах. А сейчас стоит с независимым видом, демонстрируя свое желание, чтобы поскорей кончилась эта тягомотина… Поймав себя на том, что мысли ее далеки от прощания с покойным, Нинель Петровна в душе прикрикнула на себя: «О чем ты думаешь, дура? Это же твой Коля в гробу!» Она попыталась настроиться на скорбный лад. Не получилось. Мешала непредвиденная валерьяночная одурманенность, звон в ушах, который становился все слышней, заглушая слова молитв; мешало и лицо покойного, совершенно, как-то глубинно, непохожее на привычное родное лицо Коли.

Нинель Петровне то и дело мерещилось, что она ошиблась при опознании и это все-таки не Коля. А настоящий Коля куда-то срочно уехал и где-то отсиживается. Она была готова предположить даже невероятное: у любовницы… Ну и пусть! Она простит! Рано или поздно, он обязательно вернется, и они вместе посмеются над тем, что вместо него похоронили какого-то чужого мужика.

Нинель Петровна так и подумала глубокой ночью с 9 на 10 марта, что это неудачный розыгрыш, когда ей позвонили и официальным голосом пригласили на опознание тела, хотя сердце (оно порой бывает умней мозга) екнуло и, показалось, остановилось. «Что? Какое тело? Куда приехать?» – громко, как глухая, кричала она в трубку, а Таня и Родик, выйдя в коридор, смотрели на нее с нарастающим ужасом. О, эти детские глаза, которые не умеют ничего скрывать, от которых ничто не утаишь! «Не волнуйтесь, там какое-то недоразумение, я скоро вернусь», – тщетно пыталась она утешить детей, а ее руки сами по себе лихорадочно срывали с вешалки оранжевое пальто.

Только накинув пальто поверх широченного ситцевого халата, не стесняющего полную талию, Нинель Петровна сообразила, что надо привести себя в порядок: пришлось снимать пальто и одеваться как следует. Пока она подбирала одежду, удалось чуть-чуть успокоиться. «Тело вашего мужа»? Что за ерунда! Конечно, она волнуется, когда он задерживается, но, с другой стороны, у него и раньше случались загулы. Он мог, к примеру, ни с того ни с сего рвануть на поезде в какой-нибудь захолустный городок, сохранивший черты древнерусского облика… Артистическая натура! Нинель Петровна эту Колину особенность не то чтобы одобряла (трудно для жены такое одобрять), но понимала. Она ведь тоже – художница! Если бы не общность интересов, разве смогли бы они прожить вместе двадцать три года…

Все эти долгие годы Коля находился рядом с ней. Остаться без него было так непредставимо, что Нинель Петровна отмела эту страшную возможность: само собой, там, в милиции, что-то перепутали. Пустяки, дело житейское! Это же Россия! Однако руки так дрожали, что она побоялась сесть за руль их семейной «девятки»: поймала такси. Таксист подозрительно вытаращился на толстую тетку в модном оранжевом пальто, но без сумки, без косметики и с торчащими в разные стороны жидкими непричесанными волосами, которая рявкнула, как армейский старшина: «На Пироговскую!» Он, кажется, взял с нее сверх счетчика – наверное, за подозрительный внешний вид. Нинель Петровна едва обратила внимание на эту пустяковину: выдернула из кошелька, который в последнюю минуту успела схватить с подзеркальника и положить в карман пальто, ровно столько, сколько запросил водитель. Голова ее во время поездки была занята совсем не показателями счетчика.

Там, куда ее, встретив у входа, отвели, резко пахло хлоркой и еще чем-то стерильно-свежим, вроде бы проточной водой, и верно, вода журчала где-то в отдалении, вытекая из незакрытого, а может быть, и намеренно открытого крана. К деталям обстановки Нинель Петровна не присматривалась: она сразу увидела Колю. В той же одежде, в которой вышел из дому, он лежал на высокой железной тележке с колесиками в такой позе, будто спал. Только ступни ног были как-то необычно растопырены. Потом ей объяснили, что это природное явление: мышцы у трупа расслабляются, поэтому носки смотрят в разные стороны…

«Коля!» – позвала она, по-прежнему не веря в то, что ей сказали по телефону: как же он может быть «телом», когда он – Коля? Сделав несколько решительных шагов к его железному неуютному ложу, она заглянула Коле в лицо. И тогда наконец увидела… И поняла…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Поделиться ссылкой на выделенное