Фридрих Незнанский.

Последнее слово

(страница 4 из 29)

скачать книгу бесплатно

Самойлов, впервые позволивший себе курить в чужой постели, коротким тычком загасил сигарету в пепельнице, стоявшей рядом, на тумбочке, повернулся к Кате и взглянул на нее настороженно. Но, увидев ее глубокие, словно воспаленные от желания глаза, ничего отвечать не стал, а просто ногами отшвырнул в сторону мешавшее им одеяло. Катя протяжно застонала от восторга, и утренний свет померк в ее глазах.

Так на всей ее предыдущей жизни была поставлена точка.

4

Шляхов позвонил Екатерине Юрьевне и сказал ей то, о чем Кате было уже известно от Игоря. То есть она поняла, что в Фонде поддержки гласности в спецорганах действительно уже принято официальное решение выделить деньги на защиту Савина Николая Анисимовича и помочь супруге арестованного подполковника найти подходящего адвоката. Все это было сказано бесстрастным, сухим и безапелляционным тоном, каким зачитывают, наверное, подумала Катя, военные приказы. Но для проведения решения правления фонда в жизнь требовалось ее, Катино, непременное присутствие.

Что ей надо было делать? Взять свои документы, удостоверяющие ее личность, а также заключенный брак с Николаем Анисимовичем Савиным и подъехать к одиннадцати часам утра в район метро «Таганская», где находится юридическая консультация номер десять. Шляхов продиктовал адрес конторы, Катя старательно записала.

Но, положив трубку, она тут же снова схватила ее, чтобы набрать телефон Игоря. Без его совета она теперь ничего не могла бы сделать – так ей казалось. А впрочем, и хотелось.

После ночи, проведенной вместе с ним и словно бы разделившей ее прежнюю жизнь на две половинки – прошлую, долгую, праведно спокойную, но… стремительно и грубо оборванную, и новую, которую она еще толком и не понимала, не слишком отчетливо представляла себе, зато интуитивно чувствовала ее скорое, восхитительное, ни с чем не сравнимое приближение, – Катя решила больше ничего не предпринимать без совета и согласия Игоря. Он стал для нее теперь конкретным и единственным воплощением решительно всего, что еще осталось в ее жизни.

Да, был один такой момент уже после того, как она получила известие об аресте Николая, совпавшего с тем бесстыдным, отвратительным обыском, ее собственным безумным стыдом и страхом, момент, когда она подумала, что вся ее жизнь кончилась вообще. Это было подобно смерти, после которой, говорят, душа умершего долго еще витает над бывшим своим жизненным пристанищем и уже отстраненно наблюдает, что делают, чем занимаются, что говорят об ушедшем человеке дорогие когда-то ему люди. Вот так, все видеть, слышать и понимать и не иметь ни малейшей возможности вмешаться, что-то, может, успеть еще исправить, объяснить, в конце концов. Безнадежность, одним словом. Состояние, при котором невозможно ничего предпринять, как-то на что-то повлиять или хотя бы успокоиться самой.

И явление Игоря в той ситуации было поистине спасительным. Словно сам Бог послал его к ней на помощь, увидев, что она уже бессильна что-то еще делать в этой жизни.

Наверное, поэтому она теперь готова была молиться на Игоря, который не только возвратил ее к жизни, но и поклялся возродить все ее мечты, о которых Катя сама уже, увы, забыла.

Она никогда не была особо религиозна, скорее, суеверна. То есть, как всякий достаточно образованный и начитанный человек, знала о Божественных заповедях и в душе, может, даже чисто по-женски, разделяла их и верила в их незыблемость. Уверена была, что за нарушением определенных обетов обязательно последует наказание, что существует высший справедливый суд, и только абсолютно честный человек может без опаски смотреть в глаза Судьи. Таким человеком она видела мужа, верила, что и сама неспособна совершить грех, за который потом пришлось бы стыдиться смотреть людям в глаза. Так было. Но вот случилась страшная беда, жизнь полетела под откос, кувырком, и Катя оказалась не готовой к подобным резким переменам. То, что было для нее крепким и устойчивым, предстало рыхлым и сумбурным, лишенным всякой логики и добропорядочности. А тут еще появление Игоря и совершенно уже необъяснимое ее собственное стремительное и безумно сладостное падение в пропасть.

Был посреди той невероятной ночи момент, когда Катя, воспитанная в постельном отношении в определенном целомудрии – Николай никогда не допускал себе с нею никакой разнузданности, вольности, особых фантазий, и это представлялось ей естественным и единственно возможным в настоящей, правильной семейной жизни, – так вот, она вдруг собственными глазами узрела невероятную картину. Ее словно светящиеся в ночи, высоко вскинутые сильные ноги сжимали в страстном порыве взъерошенную голову Игоря, а он, ухватив их мощными руками, с протяжным стоном целовал под коленками и никак не мог успокоиться, настолько его трясло от переживаемых эмоций.

Оказалось, что она была вовсе не ленивой «ледышкой», как иной раз с шутливым удовлетворением замечал ей муж, а по-настоящему страстной и пылкой женщиной, просто до поры не разбуженной и не зажженной от чужого огня. И теперь, обнаружив себя в совершенно невероятной позе, отдаваясь безудержным и стремительным толчкам, от которых у нее все пылало и плавилось внутри, почти затухающим сознанием она открывала в себе то, чего никогда не находила в постели с мужем.

Именно так, вопреки всему, вопреки всем своим прежним убеждениям и привычкам, Катя неожиданно для себя совершила потрясающее открытие, ощутила вдруг, что, оказывается, всю свою прошлую жизнь не доверяла себе, отказывая, возможно, в самом необходимом, а на самом деле она еще как способна на безумный взрыв чувств! И после такого, в буквальном смысле, обморочного открытия, когда черные тучи над головой сами по себе рассеялись, она снова увидела ослепительное солнце, но, самое главное, перспективу. Пусть не совсем ясную и четкую, но уже зримую, и это обстоятельство было для нее теперь, пожалуй, наиболее важным.

Тон голоса Игоря Васильевича – строгий и официальный – немедленно стал нежным и ласковым, едва он понял, кто ему звонит.

– Минутку, дорогая, – предупредил он, и в трубке стало тихо, как если бы он зажал микрофон ладонью. Но через полминуты спросил: – Что у тебя? Я слушаю, дорогая.

И это дважды повторенное слово «дорогая» снова с непонятной силой потрясли Катю. Захотелось даже закричать, например, такую вот не очень осмысленную фразу: «Он любит меня!» И может быть, впервые она вкладывала в нее совершенно новый для себя смысл.

– Я слушаю, слушаю тебя, – немного тише повторил Игорь. – Извини, у меня сейчас совещание. Если что-то не очень срочное, то, может быть?..

– Мне звонил твой Шляхов, пригласил приехать в адвокатскую контору! – выпалила она, испугавшись, что Игорь может положить трубку.

– Ну так в чем дело? Это же прекрасно! Или ты желаешь, чтобы я тебя сопровождал? Но подумай сама, удобно ли это? Как это будет выглядеть со стороны?

«А ведь он прав, – подумала Катя и почувствовала, как кровь прилила к щекам, – стыдища-то какая! Еще ведь подумают: вот, девка, спровадила мужа в тюрьму, а сама уже шашни закрутила с любовником!..»

И хотя она внутренне понимала, что ничего постыдного не сделала, просто однажды каждый человек встает перед необходимостью выбора, вот и перед ней тоже образовалась дилемма, и ее пришлось однозначно решить, она почувствовала, что Игорь в данном случае прав, хотя и ничего не сказал такого, от чего на самом деле ей пришлось бы краснеть.

– Хорошо, Игорек, – робко сказала она. – Я сейчас соберусь и поеду. Я просто хотела знать твое мнение. И еще, в какой степени я могу быть с этим Шляховым откровенна?

Вот он, вопрос, который у нее вырвался неожиданно, но который, вероятно, крепко уже угнездился где-то в мозжечке, может быть, и не то чтобы явно, а так, словно исподволь, зудел и не давал покоя.

– Ты хочешь знать, надо ли раскрывать перед Валерием Петровичем суть наших с тобой отношений? Полагаю, рановато. Ты ведь будешь в данном случае выступать в роли еще настоящей, а не бывшей жены Савина. Для нас с тобой это не имеет существенного значения, а для них имеет обязательно. То есть нанимать адвоката будешь ты, в чем они тебе обещали всячески посодействовать, понимаешь? Тут есть определенные тонкости. Вот мое мнение. Но ты поступай так, как решишь сама. В сегодняшней конкретной ситуации твое мнение гораздо важнее моего. А вот когда ты вернешься, позвони мне, я постараюсь сегодня выбраться пораньше… – И добавил свистящим шепотом: – Я невероятно соскучился, так, будто не видел тебя сто лет…

Катя онемела от радости. Посмотрев на себя в зеркало, она увидела свои пылающие щеки, красные пятна на шее и груди. Но они были вовсе не от стыда, нет. Скорее, от вспыхнувшего в ней вновь бешеного желания прижать к себе любимого мужчину изо всех сил и самой вжаться в него так, чтобы никакая сила не могла растащить в их стороны.

«Неужели теперь так будет всегда?» – подумала она в непонятном самой себе смятении. И все, что теперь не касалось ее новых отношений с Игорем, все, что осталось за чертой, обозначенной страшным словом «арест», она видела, словно наблюдая со стороны, все это становилось для нее, в общем, посторонним и по-своему малозначительным для будущей ее жизни.

Нет, такое серьезное понятие, как чувство долга, с которым она прожила всю свою сознательную жизнь, включая замужество, было ей вовсе не чуждо, и оно не исчезло вместе с рождением ощущения всего этого нового. Поэтому, размышляя о будущем, Катя не забывала и слов Игоря о том, что он просто морально обязан сделать все возможное для оправдания Николая. Это ее радовало, поскольку как бы проводило черту равенства между нею и ее новым избранником. Они оба хотят Николаю только добра и будут делать его сознательно и настойчиво до тех пор, пока… Пока что? Ну, скажем, пока не решится окончательно его судьба, вот так.

И она отправилась на Таганку, благо оставалось ровно столько времени, чтобы доехать без опоздания…

Валерий Петрович оказался не один, как она ожидала. Рядом с ним, у подъезда юридической консультации номер десять, стояло еще несколько человек. Они курили, сбрасывая пепел сигарет в урну перед ступеньками небольшого крыльца. Увидев Екатерину, мужчины, словно по команде, разом, повернулись в ее сторону и смотрели, как она приближается к ним.

Катя мгновенно почувствовала себя очень неуютно под этими словно изучающими ее взглядами, напоминавшими – ни много ни мало – рентгеновские лучи. Это была, конечно, чушь, Катя знала, что никакой человек не может чувствовать рентгеновские лучи, просвечивающие его насквозь, но ощущение было именно таким, и взгляды казались жесткими и почти материальными.

Она подошла, поздоровалась, кивнув всем сразу. Один из пожилых, как она теперь разглядела, людей протянул ей руку и представился:

– Я – Валерий Петрович. Это, – он окинул взглядом товарищей, – мои коллеги, члены правления нашего фонда. Мы хотели познакомиться с вами, чтобы в дальнейшем иметь возможность планировать наше сотрудничество, если… – Шляхов сделал паузу и, снова оглядев коллег, закончил: – Если в нем будет реальный смысл. Итак, я не стану сейчас никого вам представлять, можете верить мне на слово, что все мы одинаково переживаем за вашего супруга и считаем, что на самом деле главным предметом серьезного обсуждения в компетентных органах должна быть провокация. Эту мысль мы и намерены высказать вашему будущему адвокату, если он согласится вести дело подполковника Савина. Скажите, что вам известно по этому делу? С вами ведь уже разговаривал следователь?

– Разговаривал, – бледнея от волнения, промолвила Катя, – но только я, к сожалению, поняла немногое. Николаю, как он сказал, инкриминируют – это его слова – раскрытие государственной тайны врагам Родины и, таким образом, измену Родине.

– А поконкретнее вы ничего сказать не можете? – спросил ее высокий, седой мужчина, который тут же и представился: – Полковник Рудак к вашим услугам, Екатерина Юрьевна. Иван Алексеевич, если позволите.

Это было сказано вежливо и даже с некоторой изысканностью, про которую Катя читала в книгах русских классиков, вроде Тургенева, Куприна…

– Нет, к сожалению, из того, что он говорил, я имею в виду частности, я, как человек весьма слабый и необразованный в юридическом смысле, мало что поняла. Впрочем, речь шла о передаче кому-то за границу каких-то важных документов, которыми Николай якобы завладел, еще работая в спецархиве. Я знаю, в его жизни был период, когда он, по его словам, много возился с бумажной канцелярией. Но это все было, по-моему, еще до перестройки. То есть я хотела сказать, когда существовал Советский Союз, разве не так? Вон уж сколько лет прошло.

– Срок давности имеет свои законы, – туманно не то ответил ей, не то просто констатировал Шляхов. И, обернувшись к Рудаку, он добавил: – А вам, Иван Алексеевич, я уверен, есть прямой смысл обсудить принятый закон «О гостайне», поскольку некоторые, хм… господа, допускают слишком вольное его толкование.

– И, как правило, в свою собственную пользу! – добавил не представившийся Кате коллега Шляхова, тоже пожилой мужчина невысокого роста, но не с мягкими, как у Валерия Петровича, а с жесткими, словно вырубленными топором из темного дерева, чертами удлиненного лица.

И сразу все загомонили, высказывая каждый свое мнение. Никто больше не смотрел на Катю, она будто осталась одна, в стороне. И даже почувствовала себя здесь как бы лишней. Шляхов, заметила она, успел выслушать реплику каждого, и от того, соответствовало ли его собственному убеждению то, о чем говорил коллега, менялось и выражение его лица. Наконец он подвел итог, немного демонстративно хлопнув в ладоши – спокойно так, негромко.

– Я думаю, коллеги, что наше мнение не будет безразлично адвокату, которого нам посоветовали нанять. Если, – он круто обернулся к Кате, – не станет возражать Екатерина Юрьевна.

– Естественно… Разумеется… А как же иначе? – раздалось несколько голосов.

– Значит, полагаю, на том и остановимся. А теперь, – он аккуратно взял Катю под руку, – если больше нет вопросов, давайте пройдем к господину адвокату и изложим ему наше дело.

«Наше… – отметила про себя Катя. – Они здесь назвали дело ее мужа своим? Но почему? А может, и они тоже отчасти причастны к делам, за которые теперь будут судить ее мужа?..» И ее тут же неприятно кольнуло открытие того, что она, возможно даже впервые в жизни, мысленно назвала Савина не Николаем, не Колей, не Николаем Анисимовичем, что иной раз случалось, а нейтральным и каким-то третьестепенным словом «муж». «Но, во всяком случае, – сразу поправила себя Катя, – он будет теперь хотя бы не один… Ну, во-первых, его коллеги… А потом, Игорь же уверенно сказал, что после таких событий жизнь Николая пойдет по совсем другому пути… А Игорю верить можно. И нужно, потому что иначе нельзя, потому что она вся была наполнена сейчас им, и только им. Нельзя любить человека, которому не веришь. Теперь Катя отлично поняла смысл этой банальной, в общем-то, фразы. А ведь раньше жила и думала, что можно…

Наверное, она хотела сказать себе: можно думать, что любишь. К сожалению, так часто бывает.

5

Юрий Петрович Гордеев заметил с приветливой улыбкой, что такого количества «звезд» стены его кабинета, в которых он провел уже, можно сказать, годы, он никогда не видел. Это к тому, что гости, представляясь по очереди, повторяли: «Полковник Шляхов», «Полковник Рудак», «Полковник Титов», «Полковник… полковник… полковник…».

Шутка понравилась. Гости расселись и приступили к сути дела.

Гордеев смотрел на женщину – несколько странно смотрящуюся, возможно, даже чужую в этой компании – и думал о том, что, если бы судьба на одном из своих перекрестков случайно представила ему ее, уж он бы – сто очков вперед! – ни за что не упустил такого шанса!

Она была прекрасно, на его взгляд, сложена, не слишком полная и не худая, а именно в меру, то, что особо нравилось Юрию Петровичу, по-своему загадочна, словно несла в себе недоступную другим тайну. Ее полагалось называть пострадавшей стороной, но как-то язык не поворачивался, потому что она вовсе не представлялась Гордееву сломленной горем женой арестованного и обвиненного в шпионаже некоего подполковника. Больше того, ему показалось на миг, впрочем, Гордеев мог и ошибаться, что вся эта история, да и приход к нему в адвокатскую контору касается ее лично далеко не в главной степени, что у нее есть куда более важные в жизни дела, а все остальное, включая защиту мужа, тщательно соблюдаемая ею формальность.

А в общем, подвел краткий итог своим не менее кратким наблюдениям Юрий Петрович, кто их всех знает, этих жен полковников и подполковников-гэбистов, чем они живут, о чем думают, что их больше всего волнует. Не исключено, что прежде всего собственное спокойствие. Тогда это хоть что-то объясняет.

Излагая существо дела, полковник Шляхов едва не совершил тактическую ошибку, хотя и, как говорится, из самых лучших побуждений. Он сказал о том, что следователь Головкин уже настойчиво предлагал Екатерине Юрьевне воспользоваться услугами адвоката Эделя, но они, коллеги Савина, воспротивились. И, как человек, любящий во всех вопросах полную ясность, стал объяснять почему.

Конечно, лестно слышать похвальные речи о себе, особенно когда их источником является какое-либо видное в общественном смысле лицо. Но это ли обстоятельство должно быть поводом к тому, чтобы взваливать на себя защиту человека, который будет, возможно, обвинен, ни много ни мало, в предательстве Родины? Во всяком случае, до полной своей ясности, с чем придется столкнуться в процессе защиты, давать свое твердое согласие не очень хотелось.

К тому же Гордеев неплохо знал Ефима Эделя, представлял себе его несомненные достоинства, такие, как красноречие, въедливость, аккуратность во всей этой канцелярщине, которую сам Юрий Петрович только терпел. И перебегать дорогу известному московскому юристу, автору нескольких узкоспециальных книг, ему вовсе не хотелось. Тем более если вдруг разговор с Эделем у Савиной уже был.

Но она категорически отрицала любую договоренность, утверждая, что это ей советовал следователь.

Ну тогда, возможно, другое дело, тогда следовало бы подумать, прежде чем предпринимать окончательное решение.

Однако господа полковники торопили, настаивали, аргументируя тем, что это будет настоящая борьба за честь и жизнь человека. Ну да, Гордееву сейчас только не хватало для утверждения собственного благополучия высокой трибуны и громкой, обличающей речи по поводу отсутствия в органах государственной безопасности гласности и гражданских свобод.

В общем, они уламывали, как могли. А женщина молчала. Просто смотрела на Юрия Петровича прохладным и чуть сонным взглядом и ничего не говорила, за нее старались полковники. А он пытался угадать, что кроется за этой серой занавесью ее глаз, какие мысли гуляют в этой красивой голове, вообще о чем она сейчас думает? Явно же, что не о судебном процессе, который еще предстоит. И в том, что она не волнуется по поводу своего будущего – ведь суд над Савиным в любом случае, суд и отчасти над ней самой! – Гордеев был просто уверен. Но почему?

А может, вся эта катавасия была затеяна не ею, а именно этими полковниками, защитниками попранной справедливости? Ведь у них и фонд так называется. А для нее бывшая жизнь с мужем уже пройденный этап? Почему бы нет, между прочим? Интересно, надо будет потом поинтересоваться как-нибудь, при случае, как она сейчас живет, о чем думает, на что надеется? Ненавязчиво высказать как бы свою заботу, а там, глядишь, чем черт не шутит? Или даже и не пытаться? Может, за этой странной ее «прохладцей» скрывается уже какая-нибудь новая перспектива… А может, это просто ширма такая у этой уставшей от чуждых ей забот женщины, подлинные мысли и страсти которой находятся совсем в другом месте? А в каком?

Гордеев едва не усмехнулся от неожиданного предположения, но взял себя в руки, заметив, что его размышления об этой женщине постоянно отвлекают от дела, которое продолжал излагать полковник Шляхов.

И тут его насторожила одна деталь. По глубокому убеждению Валерия Петровича, который здесь, в кабинете Гордеева, собственно, и взял ведение переговоров в свои руки, фабрикация дела с арестом подполковника Савина и обвинение его в разглашении государственной тайны на руку прежде всего «лубянскому генералитету». Почему? Да ответ предельно прост! Вся практика последних лет, постоянные указания президента, которые, как это ни дико звучит, попросту игнорируются в руководстве Федеральной службы безопасности, указывают на то, что в самой Службе дела крайне скверны. Ее практически не задевают ни чистки, ни реформы, ни обновления. В современных условиях требуется новый, свежий взгляд и подход к деятельности Службы. Но ничего подобного как не было, так, похоже, и не предвидится в ближайшем будущем. И в этой связи государство постоянно несет неисчислимые потери – и в сфере борьбы с террором, и в сфере той же борьбы со шпионажем, и в сфере правовой и гражданской защищенности российских граждан. Далеко ходить не надо, на последних совещаниях ФСБ президент уже неоднократно прямо и четко указывал на все эти нерешенные проблемы. Но… «лубянский генералитет», эта старая чекистская гвардия, и ее новейшие апологеты из числа молодых, ловко устроенных в жизни генералов, вкусивших власти, делают все, чтобы затормозить любые возможные перемены в своей Службе, где исподволь, а где и впрямую противодействуя любым новым начинаниям. И всякая критика, как со стороны, так и изнутри системы, как это произошло и в случае с подполковником Савиным, который не раз выступал на совещаниях с резкими критическими замечаниями по адресу своего руководства, принимается ими в штыки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное