Фридрих Незнанский.

Операция «Сострадание»

(страница 4 из 24)

скачать книгу бесплатно

Его драгоценные девочки, Тая и Машка, с похожими круглыми ясными личиками и почти одного роста (дочка тянется ввысь стремительно, акселератка, скоро догонит мать), моментально открывают дверь по звонку. Поджидают его, что ли, в прихожей? Нет, такого быть не может: ведь Глебов приходит с работы в разное время. И тем не менее каким-то чудом они оказываются возле двери… Глебов ни разу не спросил, как им это удается: разве можно разъяснить чудо? Нельзя, да и не нужно… Радостный писк, одна хватает пальто, другая портфель, пристраивают вещи на свои места, пока глава семейства переобувается в домашние тапочки. В это время – никаких поцелуев, никаких вопросов, никаких школьных и рабочих новостей: сначала доброго молодца надо накормить-напоить, а потом уже расспрашивать. Пока Георгий Яковлевич переодевается и старательно моет руки в ванной, на стол, накрытый клеенчатой скатеркой с узором из экзотических фруктов, ставится плетенка с ломтиками хлеба, черного и белого, в три тарелки наливается суп. Первое блюдо съедается молча: Глебовым – потому что он устал и проголодался как собака, женой и дочерью – из уважения к процессу утоления голода главы семейства. А вот когда в желудке перестают завывать водопроводные трубы, за вторым блюдом можно поболтать и расслабиться. Тут-то и начинаются новости и шутки, Глебов чувствует, что он нужен, его любят, и погружается в это чувство, будто в теплую водичку…

И все-таки Глебову удалось сделать правильный выбор со своей поздней женитьбой! Было ведь ему тогда почти сорок лет, и двадцать из них он провел в Москве и обзавелся к тому времени двумя любовницами, одна из которых владела, кстати, роскошной старинной трехкомнатной квартирой вблизи Нового Арбата… А вот не захотел ни с одной из москвичек связываться! Та, с околоарбатской квартирой, так с ним обращалась, что со временем, предвидел Глебов, потребовала бы от него, чтобы он в благодарность за ее жилплощадь спал на коврике и приносил тапочки в зубах. Другая не требовала ничего – более того, возводила это отсутствие требований в принцип и настаивала, чтобы Глебов тоже ничего и никогда от нее не требовал, чтобы у них, как она заявляла с придыханием, осуществился союз двух свободных людей. Здрасте, я ваша тетя! Зачем же тогда жениться? Если так ценишь свою свободу, дорогая, будь и дальше свободной, без мужа, сама по себе. Короче, вдоволь поломав голову над матримониальными причудами жительниц нашей столицы, Георгий Яковлевич отбыл в отпуск к себе на родину, в Кострому.

Древний волжский город, носящий имя богини, которую полагалось почему-то раз в год сжигать в виде чучела, остался все так же красив, непредсказуем и нелогичен. Здесь под сумеречными заборами пряталось глебовское детство, пропитанное опасными мальчишескими играми и непонятными взрослым страхами, а над Волгой, видные с пристаней, плыли по небесным волнам золотые купола, напоминая о вечности. Весь свой деловой отрезок жизни Глебов провел вдали от здешних мест, приезжая только на значительные события, вроде свадьбы брата или похорон матери; но его здесь не забывали.

На него даже имели виды… Состарившийся, погрустневший от вдовства, но все еще сильный и разумный батя первым делом дал сыну с дороги отдохнуть в том самом доме, откуда он некогда отбыл в Москву, – это уж как водится. Потом потащил его показывать родне, – это куда ни шло. Ну а после, дав протрезветь после пирушек (каждая ветвь рода Глебовых, принимая москвича, старалась не ударить в грязь лицом), тихо и целомудренно повел в дом давнего, хоть и помоложе Якова Алексеевича, друга и очень хорошего человека. В этом доме спиртное употребляли редко, зато здесь подрастала младшая дочь Таисия – девушка на выданье. Истинное сокровище, если кто понимает. Яков Алексеевич хранил про себя давнюю мыслишку: вот увидит Егор красивую да ласковую Тайку, втрескается насмерть, да так в Костроме и останется. Не захочет никуда уезжать…

Со своими замыслами старый Глебов наполовину просчитался: после Управления по расследованию бандитизма и убийств Мосгорпрокуратуры карьера участкового в Костроме не казалась Георгию Яковлевичу главным светом в окошке. Так что в Москву он все-таки уехал. Однако через месяц вернулся, чтобы увезти с собой Таисию… Нет, не так, как злой татарин-похититель, а все честь по чести: с регистрацией в загсе, с венчанием и со свадьбой. А после свадьбы уехали уж вдвоем – окончательно.

Тут-то и выяснилось, что, доковыляв до сорока годков, Георгий Яковлевич понятия не имел, что такое семейная жизнь! Сколько в ней света, тепла и радости – не сравнить с перепихонами на стороне, если даже они называются значительным словом «страсть»… Таисия, моложе его почти на восемнадцать лет, ненавязчиво наставляла мужа в этой сложной и упоительной науке. Георгий Яковлевич с самого начала подозревал, что эта девочка, не успевшая окончить техникум, в два раза умнее его, старого закаленного следователя, но при этом умна достаточно, чтобы не демонстрировать на каждом шагу свой ум. Так ее воспитали – или она переняла эту мудрую тактику от своей матери? Все делалось без споров о превосходстве, о том, кто должен быть главным в семье, – тихо, ненавязчиво, но неуклонно. Муж – голова, жена – шея: куда повернет, то и выйдет. Георгий Яковлевич, с его следовательской проницательностью, вскоре вычислил это руководство, но противиться ему не стал: даже умилялся втайне. А потом Таюша сходила в женскую консультацию и указала пальчиком на свой пока еще плоский живот, мол, скоро появится на свет еще один человек, которого будут любить…

Да есть ли для Глебова на свете что-то важнее Таи с Машкой? Ради этих бесценных существ он легко расстался с холостяцкими привычками, тянувшими его прочь от дома. Ради того, чтобы его девочки жили счастливо, берег каждую копейку. Бросил курить, не ходил с коллегами в пивную после получения зарплаты, перестал посещать недорогую прокурорскую столовую, ограничиваясь домашними бутербродами. Одним словом, экономил на всем. В связи с этим коллеги присвоили другану Жоре, изменившему прежним разгульным привычкам, вторую, после Подполковника, нелицеприятную кличку – Наш скупердяй. Ну и пусть! Георгия Яковлевича не задевает, как истолковывают его поступки посторонние люди: пусть думают, что им угодно, главное, чтобы в семье все было хорошо.

Созерцая Таино лицо – круглощекое, с монголоидной приплюснутостью, без намека на изысканную красоту, но такое трогательное и милое, – Георгий Яковлевич задумался о том, что убитому Великанову счастья в семейной жизни, по-видимому, не перепало. Если бы он по-настоящему любил свою Ксению, разве стал бы ее переделывать, перекраивать? Жену надо любить такой, какая она есть, любить до того, чтобы в изъянах внешности находить нечто привлекательное, свойственное ей одной. Любовь останется неизменной даже тогда, когда жена с течением лет сделается маленькой сгорбленной старушкой… А когда соединение мужчины и женщины ставится в зависимость от внешней привлекательности, богатства и тому подобной ерунды – это, извините, не любовь, а коммерция. А коммерция в семейных отношениях – то, чего Георгий Яковлевич терпеть не может.


Ольга Михайлова не вписывалась в традиционный портрет клиентки косметической клиники, который большинство населения представляет как богатую старуху, старающуюся вернуть молодость. Ольге было всего двадцать три года, она была длинноногой и стройной, и ее чересчур вытянутое, с уклоном в лошадиность, но милое и пикантное личико вызывало интерес мужского пола безо всякого хирургического вмешательства. Но этого ей было мало. Уделяя большое внимание своей внешности, Ольга выискивала в ней недостатки, приводя в недоумение свою мать. Вспоминая себя в молодости, Елена Леонидовна признавала, что была не так пригожа, как ее Оля, – гораздо хуже; но ей бы и в голову не пришло так сходить с ума из-за каких-то микроскопических дефектов, существующих, скорее всего, только в воображении дочери.

– Мамуль, посмотри-ка, – призывала Ольга Елену Леонидовну, принимая перед зеркалом изящные позы, – по-моему, у меня по бокам жировые складки свисают. Как тебе кажется?

– Нет у тебя никакого жира! Тощая, как спичка, придумаешь тоже… Если и есть какая-то складка, то это от купальника.

– А-а, ну ладно… А не слишком заметно, что одна грудь больше другой?

– Какие глупости! Кто тебе сказал, что больше?

– Так у меня глаза на месте, я же вижу!

– И у меня пока что глаза на месте, – принималась сердиться Елена Леонидовна. – И я вижу, что если кое-кто не пойдет сейчас же готовиться к экзамену, вместо того чтобы крутиться перед зеркалом, то этот кое-кто сессию не сдаст!

Про себя Елена Леонидовна начинала уже волноваться: может, это болезнь такая психическая – когда человек видит в своей внешности недостатки, которые незаметны окружающим, и жутко из-за этого страдает? Она читала в журнале о такой болезни… Может, направить Ольгу к психологу? Но стоило Елене Леонидовне увидеть свою Олечку, такую ладненькую, со вкусом одетую, в компании друзей и подруг, которые вокруг нее так и роились, – и грустные мысли улетучивались. В конце концов, мир помешался на внешней привлекательности: в прессе и на телевидении звезды делятся секретами красоты, выкладывают интимные подробности относительно макияжа и перенесенных пластических операций… И это солидные, добившиеся высокого положения люди! А у Ольги что? Наверняка ничего серьезного! Молодая, вот и переживает из-за всяких пустяков. Кто молод не был? Вот повзрослеет, окончит институт, выйдет замуж – и забудет свои глупости. А когда дети пойдут – о, ну тут забот полон рот, и какое дело матери до размеров своей груди, если она с умилением смотрит, как сосет эту грудь родной младенец?

Однако Ольга не спешила осчастливить мать свадьбой и младенцами. Она, насколько поняла Елена Леонидовна, боялась оказаться в постели с любимым человеком… почему бы вы думали? Оказывается, потому, что любимый обязательно заметит эту отвратительную капиллярную сеточку на правом Ольгином бедре. Да, отвратительную, ужас-ужас, как у старухи! Все доводы относительно того, что по-настоящему любящий мужчина не станет выискивать на коже любимой девушки какие-то капилляры, и того, что надо очень сильно приглядываться, чтобы обнаружить эту сеточку, не действовали. Ольга твердо была намерена избавиться от дефекта, препятствующего, как она верила, ее счастью. Ради этого Ольга собралась лечь на пластическую операцию.

Когда дочь предъявила свой ультиматум, Елена Леонидовна содрогнулась: слово «операция» ее пугало. Самой ей, Бог миловал, не довелось побывать на операционном столе, но ее старшей сестре год назад удалили желчный пузырь, и после этого сестра до сих пор толком не оправилась. Выглядит – краше в гроб кладут! Зачем ее девочке навлекать на себя несчастье? Пусть подольше минуют нас всякие операции!

– Ой, мама, ну ты же ничего не понимаешь, – ныла Ольга. – Это совсем не такая операция, как у тети Люды. У меня она будет легкая, поверхностная, ты же видишь, в пределах кожи. Все равно что уши проколоть! И вообще, это даже не операция называется, а косметическая процедура…

– Дура ты и есть дура, – сердилась Елена Леонидовна. – Лучше бы записалась в обычную районную поликлинику к специалисту по аллергиям, полечила бы свою сенную лихорадку. А то как придет лето, как начнешь чихать на принца своей мечты, он тебя точно бросит. И правильно сделает!

Постепенно Елена Леонидовна сдала свои позиции: так она поступала и когда маленькая Олечка принималась особенно настойчиво клянчить дорогую игрушку, и когда подросшая дочь выпрашивала у матери модные вещи. Работая на двух работах, Елена Леонидовна не уставала напоминать Ольге, что они должны жить по средствам, но Ольга привыкла к материнским заклинаниям, не вызывавшим в ней упреков совести, и если вбивала что себе в голову, то была уверена, что мать рано или поздно пойдет на попятный… Так в итоге и получилось.

Почему Елена Леонидовна дала себя уговорить? Этот вопрос она себе после задавала постоянно – и в слезах, и в том сухом страдании, из которого невозможно исторгнуть и капли слез. Как она это позволила – она, с ее материнским опытом? С интуицией, которая позволяла Елене Леонидовне безошибочно предсказывать мелкие неприятности, вроде Ольгиных двоек, а относительно настоящего несчастья промолчала? Конечно, не последнюю роль сыграли здесь уверения Ольги, что все будет хорошо, что манипуляция пустяковая. И на первый план всплыла реклама «Клиники доктора Зинченко» – шквалистая, по всем каналам, в самый прайм-тайм. Человек советских представлений, Елена Леонидовна все еще пребывала в наивной уверенности, что плохой продукт рекламировать не станут… Ну а кроме того (стыдно признаться, но это так), запредельная для «пустяковой манипуляции» цена позволяла надеяться, что все будет отлично. За такие деньги – не может не быть!

Ольга Михайлова заранее записалась в «Клинику доктора Зинченко» и внесла аванс. Дома рассказала, что там ей очень понравилось: все белое, чистое, персонал вежливый. А оперировать ее будет доктор Зинченко – собственноручно! Так что за результат можно не волноваться. Не волнуйся, мамочка…

Летним утром, на которое была назначена операция, Елена Леонидовна попыталась накормить Ольгу легким завтраком, но та отказалась: обезболивание делается только на пустой желудок. Так и ушла: голодная, бледненькая, с разбросанными по плечам длинными волосами, в платье, сквозь которое просвечивал бюстгальтер. Елена Леонидовна долго смотрела из окна Ольге вслед, как она пересекала их гулкий и темноватый, почти крепостной, двор, уходя через арку в сияющее пространство, где пекло солнце и шуршали по асфальту машины… Долго смотрела. Не потому, что на нее напали предчувствия; просто думала с гордостью: «Какая же у меня красивая, замечательная, взрослая дочь!»

Елена Леонидовна ждала, что Ольга после операции позвонит ей на работу, но звонка не последовало. Наверное, отлеживается после обезболивания… Вернувшись домой долгим летним вечером, который обманчиво выдает себя за бесконечно длящийся день, Елена Леонидовна обнаружила, что дочь домой не пришла. Неужели решила остаться в клинике? Но ведь это так дорого! А вдруг ей пришлось остаться, потому что… потому что возникли осложнения… Додумывать эту мысль до конца Елена Леонидовна не стала. Она схватила телефонную трубку и принялась судорожно набирать номер мобильного дочери. Мобильный был отключен. Перерыв все бумаги на столике, Елена Леонидовна отыскала газетную страницу с рекламой всемогущего волшебника пластической хирургии доктора Зинченко, где был указан телефонный номер клиники. В клинике, когда услышали, что речь идет не о новом клиенте, желающем прооперироваться, а о пациентке, которая ушла на операцию и не вернулась, внезапно потеряли вежливость и в приказном тоне велели матери позвонить по другому, продиктованному телефону. Там никто не брал трубку. Волнение Елены Леонидовны нарастало. Бедная моя девочка, куда же тебя занесло, в какое людоедское логово? Что там с тобой сделали? Елена Леонидовна, не церемонясь, опять позвонила по первому телефону, пробившись через море коротких гудков, и принялась кричать в трубку, что если ей не ответят, где ее дочь, она немедленно едет в клинику – и с милицией! Это произвело впечатление. Голос в трубке лишился хамоватых интонаций:

– Подождите, с вами будет говорить доктор Зинченко.

Доктор Зинченко разговаривал убедительным баритоном с вальяжной хрипотцой:

– Да, я слушаю. Вы – мама Ольги Александровны Михайловой? Вам все равно придется приехать, так что приезжайте поскорее. Вы должны забрать свою дочь.

Короткие гудки. Все. Ни слова о том, что случилось с Ольгой, которая утром ушла из дома на своих ногах, и в каком она состоянии. Но Елена Леонидовна была далека от намерения звонить снова и переспрашивать Зинченко на этот счет. Она схватила сумочку, заперла дверь (переодеваться не потребовалось, поскольку, придя с работы, Елена Леонидовна так и не успела сменить выходную одежду на домашнюю) и понеслась ловить такси. Дороговатое удовольствие, но, во-первых, быстрее сейчас ничем не доберешься, а во-вторых, если Ольгу придется забирать из клиники, такси окажется все равно необходимо. Наверное, у нее сильное кровотечение из раны. А может быть, она плохо перенесла обезболивание – мало ли какие бывают послеоперационные осложнения!..

Елена Леонидовна, как потерянная, стояла в длинной комнате, выложенной зеленым кафелем по полу и стенам. Ее поддерживал под руку доктор Зинченко – приземистый, коренастый, светлые усы щеточкой; но Елена Леонидовна не смотрела на Зинченко. Она смотрела ничего не выражающими от запредельного горя глазами на лицо Ольги, с которого только что подняли простыню. Дочь лежала такая же бледная, как утром, с синеватыми губами, на которых задержались остатки ее обычной помады, казавшейся чересчур яркой на фоне ее теперешней бледности. Выражение Ольгиного лица оказалось неожиданно довольным, как будто она радовалась тому, что все-таки добилась своего, оказавшись в клинике Зинченко. Вот только операцию ей так и не сделали: приподняв, уже по собственной инициативе, край простыни с правого бедра, Елена Леонидовна обнаружила фиолетовую сеточку капилляров на прежнем месте. В этом было что-то глумливое: послужив косвенной причиной смерти, это крошечное уродство останется со своей обладательницей навсегда.

Елена Леонидовна не верила, что ничего нельзя сделать. Ведь здесь же клиника, здесь полным-полно всяческого хитрого оборудования для реанимации, для чего угодно! Но из того, что медицинский персонал клиники стоял вокруг со скорбным видом, а не кидался к Ольге со шприцами, кислородными подушками и капельницами, она с трудом умозаключила, что да, что сделать больше ничего нельзя. До чего же холодно… Среди лета. Даже в январе ей никогда не бывало так холодно.

– Нам всем страшно жаль, – бормотал своим баритоном доктор Зинченко, – но в медицине до сих пор много непредсказуемых ситуаций… Невозможно все предусмотреть… Держитесь стойко… Страшная неожиданность…

– От чего она умерла? – спросила Елена Леонидовна, вытирая платком нос. Под носом собралась капля – от холода, а не потому, что Елена Леонидовна плакала. Она не могла плакать. Она не способна была плакать, пока все не разъяснится. Когда все разъяснится, смерть Ольги будет полноценным несчастьем, а пока это чья-то дикая ошибка.

– От анафилактического шока. Во время премедикации – подготовки к обезболиванию. Почему она скрыла, что страдает аллергией? Может быть, сама не знала?

– Оля? Что вы говорите?! Оля прекрасно знала, что она аллергик, – сенная лихорадка ее посещала каждое лето. Она не стала бы скрывать, тем более от врачей… Вы что-то не то говорите!

– Но факт тот, что она нам не сказала о своей аллергии.

– А вы спрашивали?

Разыгралась омерзительная сцена – и вдобавок над Ольгиным трупом! Елене Леонидовне все время хотелось прикрыть мертвые глаза Ольги простыней, как будто они могли еще видеть этих безобразно вопящих, ругающихся, едва не дерущихся из-за нее людей, одна из которых – ее мать. Елене Леонидовне совали подписанную Ольгой бумажку о том, что никаких претензий она (ныне покойная) не имеет и о возможных последствиях (читай: о смерти?) предупреждена. Елена Леонидовна кричала, что в случае таких последствий никакие подписи юридической силы не имеют. Что за сумасшедший дом, отвечает здесь хоть кто-нибудь за что-нибудь? Ей кричали, что вернут деньги за операцию, если она так настаивает. Елена Леонидовна, с осипшим надорванным горлом, отвечала, что пусть они своими деньгами подавятся, ей нужна только справедливость. Под конец они все, во главе с Зинченко, начали ей угрожать, причем так тупо и нагло, что Елена Леонидовна, окончательно лишившаяся голоса, повернулась и ушла. Уже зная, куда она пойдет…

На месте Елены Леонидовны другая женщина, может быть, полностью растворилась бы в горе матери, потерявшей ребенка, а происшествие, которое стало причиной горя, отодвинулось бы на задний план. Но Елена Михайлова была не из таких. Не сказать, что ее снедала корсиканская жажда мести, но то, что ее дочь умерла в шикарной, рекламируемой повсюду клинике среди бела дня, не давало ей покоя. Поэтому заботы о похоронах совмещались у нее с хождением в прокуратуру. Сослуживцы знали, что Елена Леонидовна – женщина сильная и энергичная, а когда речь идет о дочери, она готова горы своротить. Дочери теперь ничем нельзя было помочь, но это ничего не меняло. Даже для мертвой Ольги Елена Леонидовна совершит все, что возможно.

Экспертизу по заданию прокуратуры провел доктор Великанов, вооружась заключением патологоанатома и заранее поставив себе ряд вопросов. Прежде всего, следовало узнать, были ли занесены в амбулаторную карту Ольги Михайловой данные об аллергическом статусе. Если это условие было выполнено, тогда непонятно: как опытный врач Зинченко, зная, что она страдает сильнейшей аллергией, согласился оперировать пациентку с применением анальгетических средств, которые могут спровоцировать аллергию? И наконец, на случай анафилактического шока, который может возникнуть непредвиденно даже при соблюдении всех надлежащих мер, в перевязочных, процедурных и операционных должны храниться адреналин, преднизолон, пипольфен – почему их не ввели? Ну, на худой конец, если у больной при введении лекарства появилось чувство жара, удушья, головная боль, кожный зуд, резко понизилось давление или появились другие признаки анафилактического шока – почему хотя бы не наложили жгут выше места укола, препятствуя поступлению опасного лекарства в кровь, пока не подоспеет сестра или врач с раствором адреналина? Почему, почему, почему? Сотрудники «Клиники доктора Зинченко» по какой-то неизвестной причине намеренно погубили Ольгу Михайлову, или они попросту так непрофессиональны, что это могло случиться с любым пациентом?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное