Фридрих Незнанский.

Африканский след

(страница 2 из 19)

скачать книгу бесплатно

– Нет, не родственник и не знакомый, даю тебе честное слово, я его даже ни разу в жизни не видела… Просто слышала…

– И что же ты о нем слышала? – подозрительно прищурилась Инна.

Девушка уже полностью овладела собой и взгляд коллеги сумела выдержать с невозмутимым выражением лица.

– Слышала, что он очень хороший следователь по особо важным делам, – спокойно сказала Лиля. И так же спокойно добавила: – Что ни разу, никогда по его вине… Нет, не так: благодаря ему никогда в делах, которые он ведет, не страдают невиновные люди, даже если все складывается против них.

– Не ведет, а вел… – поправила ее Инна. – Я уже свое мнение высказала: вряд ли этот твой Турецкий выйдет из комы, чудес не бывает!.. Между прочим, Курочкин уже минут пятнадцать пытается объяснить это одному типу из Генпрокуратуры, который сидит тут почти сутки… Представляешь, какова шишка, коли его сюда впустили?

Лиля, если бы она слышала последнюю реплику медсестры, нашла бы, что возразить: даже она, проработавшая в госпитале едва несколько месяцев, давно знала, каким образом несанкционированные посетители, родственники и друзья пациентов проникают изредка на территорию госпиталя, минуя грозную охрану. Но Лиля Инну уже не слушала, думая о своем. И когда та засобиралась наконец домой, попросив девушку начать чуть раньше свое дежурство, Рассадина кивнула ей в ответ чисто автоматически.

Подробности этой истории Лиля Рассадина узнала много позже свалившейся тогда на их семью беды – внезапного ареста отца. Да и кто бы стал посвящать четырнадцатилетнюю девчонку в эти самые подробности? Во всяком случае, не мать, рыдавшая день и ночь, и не бабка, всю жизнь не любившая зятя и охотно поверившая в его вину.

Кажется, только она, Лиля, любившая отца больше всех на свете, не сомневалась в том, что произошла какая-то ужасная ошибка и вот-вот все разъяснится.

Ее папа, сколько она себя помнила, работал, как выражались все их общие знакомые, в «ящике». Это означало, что завод, на котором Владимир Сергеевич возглавлял огромную химическую лабораторию, засекречен, проще говоря, трудится на оборонку. Кроме того, исследования, которыми занимался отцовский коллектив, были настолько важны, что печально знаменитая конверсия завода не коснулась, обошла стороной.

Что касается случившегося, то, как потом стало известно, началась история, приведшая к папиному аресту, за семь месяцев до этого. Соответствующие органы обнаружили, что в столице и ее окрестностях появился новый наркотик, галлюциноген, превосходящий по своему действию знаменитый ЛСД, но куда более дешевый, а следовательно, доступный в первую очередь подросткам. При этом даже самое незначительное превышение дозы приводило к летальному исходу…

Расследованием занимался поначалу специальный отдел Московского уголовного розыска. Но когда спустя три месяца следы неизвестного ранее наркотика объявились в городах и губерниях, прилегающих к Подмосковью, дело было передано под контроль Генеральной прокуратуры, а следственная группа, в которую вошли также представители МВД и ФСБ, переформирована.

Процесс с этого момента пошел быстрее, а следы в итоге привели на отцовский завод, непосредственно в лабораторию, возглавляемую Рассадиным… Судя по всему, визит туда сотрудников правоохранительных органов неожиданностью стал только для Лилиного папы, но никак не для подлинного преступника.

Потому что в процессе обыска именно в отцовском сейфе, а затем и в его личном портфеле были обнаружены неопровержимые улики – упаковки той самой наркоты. Владимира Сергеевича, не отрицавшего, что ключ от сейфа имелся только у него одного, арестовали прямо на рабочем месте. Об этом им с матерью сообщил по телефону его потрясенный случившимся заместитель.

Следующие три месяца прошли для Лили в сплошном тумане: автоматически она продолжала ходить в школу, сидеть на уроках и даже получать какие-то оценки. Правда, учителя старались, надо отдать им должное, лишний раз девочку не трогать: весть о том, что ее папа арестован, удивительно быстро стала достоянием гласности…

Она слышала разговоры взрослых о том, что статьи, по которым проходит отец, серьезные, что все улики против него – неопровержимы, что суд – исключительно вопрос не слишком длительного времени. И все-таки продолжала верить в его невиновность, в то, что все разъяснится, и ждать… Она возненавидела в тот период собственную бабку, чуть ли не ежедневно выговаривавшую матери злорадным голосом за то, что в свое время та ее не послушалась и вышла замуж за «этого бандита». Однажды Лиля не выдержала и, ворвавшись на кухню, где бабка читала матери очередную нотацию, белая от бешенства, налетела на обалдевшую от неожиданности старуху как коршун, вырвала у нее из рук тарелку, которую та собиралась водрузить на стол, и грохнула ее об пол вместе с супом.

– Еще раз услышу, что ты говоришь гадости о папе, – прошипела Лиля, – придушу… Слышишь? Так и знай!..

Бабка ахнула и заголосила, а девочка выскочила с кухни, изо всех сил хлопнув дверью, и заперлась в своей комнате до самого вечера. Ни к обеду, ни к ужину она тогда не вышла. Когда тьма за окнами сгустилась до чернильно-черной, Лиля включила настольную лампу и пересела из кресла, в котором провела весь день, на свою кровать: сон не шел к ней, хотя время близилось к полуночи.

Из-за соседней стены доносился храп унявшейся и теперь безмятежно дрыхнувшей бабки: мать, видимо, тоже спала, во всяком случае, ничто больше не нарушало глубокую тишину их квартиры. За прошедшие страшные недели слух Лили – так же как и все остальные чувства – обострился, стал чутким, словно у охотничьей собаки. Поэтому, как ни тихо повернулся ключ в замке входной двери в прихожей, которая располагалась далеко от ее комнаты, Лиля услышала знакомый щелчок и, прежде чем что-либо успела сообразить, уже летела сквозь темноту гостиной на звук отцовского ключа, ни секунды не сомневаясь, что это именно он, и никто другой… И была вознаграждена в полной мере за все эти страшные месяцы ожидания, посреди мутного и липкого тумана беды, окутывавшего ее, за свою веру в торжество справедливости и – в него, своего папу, который просто не мог быть, а следовательно, и никогда не был преступником…

Уткнувшись в пропахшую какой-то хлористой вонью одежду Владимира Сергеевича, едва успевшего подхватить вылетевшую на него из глубины темной квартиры дочь, она рыдала горько и отчаянно – впервые за все эти месяцы. Намертво вцепившись в своего папу, который почти что умер, а теперь ожил, как она надеялась и верила вопреки всему!..

А уже утром за столом, где они втроем – Лиля, папа и все еще начинавшая время от времени плакать мама – пили чай, собственноручно заваренный Лилей, переодевшийся, помывшийся и чисто выбритый отец, осунувшийся и исхудавший за время, пока они не виделись, почти до неузнаваемости, сказал:

– Меня спас один-единственный человек, поверивший мне и усомнившийся в работе своих коллег… – Он повернулся к Лиле. – Следователь по особо тяжким преступлениям из Генпрокуратуры, возглавивший расследование три месяца назад… Дочка, я хочу, чтобы ты запомнила его имя: Александр Борисович Турецкий… Он не пожалел времени на то, чтобы начать все сначала, после первого же моего допроса, заново проделать работу, которую до него, как считали все, уже была сделана. Запомни его имя, доченька, кто знает, что и когда ждет впереди… Видишь, мы теперь на собственном опыте испытали народную мудрость: «От тюрьмы да от сумы не зарекайся».

Лиля запомнила. Как и просил папа – на всю жизнь. А иначе и быть не могло: ведь именно он, этот неведомый Александр Борисович Турецкий, вернул ей отца, а вместе с ним постепенно воцарилось в их доме спокойствие, радость, благополучие… То, что испокон века называется семейным счастьем. Он нашел истинного преступника – того самого отцовского заместителя, считавшегося папиным другом и первым сообщившего им об аресте.

2

Лиля неожиданно обнаружила, что стоит посреди сестринской одна: она и не заметила, когда ушла Инна. Нахмурившись, девушка решительно вышла из комнаты и зашагала в сторону первой реанимации.

Людей в коридоре стало меньше, жизнь госпиталя постепенно возвращалась в свою обычную колею. Только возле нужной ей двери стояли двое: хмурый Курочкин и бледный пожилой мужчина в темно-синей форме Генпрокуратуры. Определить, в каких он чинах-званиях, Лиля не могла, поскольку в таких вещах не разбиралась совершенно.

– …Главное – он жив, – услышала она голос Курочкина. – Это уже почти чудо, Константин Дмитриевич… Очень вас прошу: уезжайте, в ближайшие дни вряд ли что-нибудь переменится.

– Я не могу… – пробормотал его собеседник. – Саша… Я отправил его туда сам… Он для меня не просто коллега, поймите, он мой самый близкий друг! А вы даже не хотите четко и ясно пояснить, что с ним… Ведь какой-то диагноз вы в свои бумаги вписываете?..

Лиля замерла, вслушиваясь в их разговор, почти вжавшись в стену, у которой стояла. Курочкин тяжело вздохнул и коротко ответил:

– У Александра Борисовича тяжелая контузия. Кризис миновал, сейчас он в коме.

– В коме?..

– Поймите, приданной ситуации это, если можно так выразиться, нормально! Я вам больше скажу: вашему другу необыкновенно повезло… Он находился в эпицентре взрыва, и при этом практически ни одного осколочного ранения… Возможно, все дело в том, как считает Раппопорт, что взрывная волна прошла выше и все осколки получил его коллега, – можно только гадать, и не более того… Один случай из миллиона, потому я и говорю о чуде!

На лице собеседника главврача появилось, как отметила Лиля, умоляющее выражение:

– Скажите, Саша… Он будет… жить?..

– Если вы насчет того, выйдет ли он из комы… – Курочкин замялся, а Лиле показалось, что ее и без того частившее сердце сейчас просто-напросто вырвется из груди. – Знаете, честно говоря, на сей счет сказать вам ничего не могу… Теоретически возможно, а вот на практике… Во всяком случае, в своей я такого не помню, извините…

Доктор круто развернулся и зашагал в сторону своего кабинета, не заметив Лилю, мимо которой прошел. Девушка тяжело сглотнула и вздрогнула от неожиданно раздавшейся телефонной трели, особенно неуместной в тишине коридора. Она посмотрела в сторону реанимации, откуда та прозвучала, и увидела, как человек, которого главврач называл Константином Дмитриевичем, тоже вздрогнув, достал из внутреннего кармана своего мундира мобильный телефон.

– Меркулов на связи, – глухо произнес он голосом, лишенным интонаций. И, послушав где-то с полминуты, нахмурился. – Да, Катя, я вас помню, вы звонили мне вчера… Саша жив, но он в коме… Вы ведь, кажется, врач?.. Тогда и сами все понимаете… У меня к вам только одна просьба: ни слова Ирине, ни в коем случае, сделайте все, чтобы она ему не звонила, Ирина Генриховна не должна знать… Что?!

Лиля видела, как побелел еще больше Меркулов, как опустился на узкий диванчик, возле которого стоял, словно у него подогнулись ноги, слушая свою собеседницу.

Потом, тяжело сглотнув, заговорил снова:

– Как получилось, что она узнала?.. Катя, насчет ребенка… это точно?.. – Он снова помолчал. – Убил бы этих телевизионщиков… Какого дьявола в роддоме оказался вообще телевизор?! Ну да… да… Катя, вы должны убедить ее, Саша действительно жив, говорят, это настоящее чудо, но он жив!.. Должна поверить! Вы же ее подруга, найдите такие слова, чтобы поверила, назовите, в конце концов, госпиталь, может, это ее убедит… Да, я пока здесь… Не знаю сколько, – пока смогу, буду сидеть… Конечно, звоните!

Он отключил связь и тяжело откинулся на спину, привалившись к стене, а Лиля наконец сдвинулась с места.

– Константин Дмитриевич? – Она нерешительно подошла к Меркулову, оказывается прикрывшему глаза. Он вздрогнул и, обнаружив возле себя женщину в белом халате, взглянул на нее испуганно:

– Что… Что-то с Сашей?!

– Нет-нет, я всего лишь медсестра, буду возле него сегодня дежурить… Я просто хотела сказать: вот увидите, мы его из этой проклятой комы вытащим! Я… Я от него не отойду, пока не вытащим, вот увидите…

На лице Меркулова мелькнула тень удивления:

– Спасибо, милая… Как вас зовут?..

– Лиля… Я… Александр Борисович шесть лет назад спас моего отца от тюрьмы, от страшного обвинения… Я была еще совсем девчонкой, но все помню… Я даю вам слово, что не отойду от него ни на секунду!.. А Ирина Генриховна – она ему кто?

– Жена… – Меркулов пристально посмотрел на девушку и, немного поколебавшись, решился: – У нее тоже беда… Понимаете, она сейчас находится в больнице, то есть в роддоме… Должен был родиться ребенок, только теперь уже не родится… Ирина услышала по телевизору о взрыве, а там брякнули, что Саша тоже погиб. Словом, ребенка она потеряла…

– Убила бы этих журналюг! – Лиля непроизвольно сжала кулачки. – Да их судить надо!..

Меркулов вздохнул и махнул рукой:

– Без толку, Лилечка… Отмажутся, как всегда… Плохо то, что Ирина Генриховна никому не верит, что Саша жив, даже своей близкой подруге…

Дверь реанимации в этот момент приоткрылась, и оба они – и Меркулов, и Лиля – вздрогнули: в образовавшейся щели показалось красное и сердитое лицо старшей медсестры. На Константина Дмитриевича она не обратила внимания.

– Ты уже здесь? – резко поинтересовалась Клавдия Петровна. – Стоишь лясы точишь?! А ну-ка за работу… Инна что, уже ушла?

– Ушла, – смущенно пробормотала девушка. И, бросив на Меркулова последний взгляд, покорно шагнула к дверям первой реанимации.

Они оба лгали ей… Лгали!.. И Екатерина, которой она так доверяла, и Зоскин… Боже, как же она устала от лжи, которой была, казалось, пропитана вся ее жизнь… Как он может быть жив, если по телевизору ясно и четко было сказано о гибели обоих?.. А тот бредовый звонок на грани бытия и небытия ей просто почудился, пригрезился – не было никакого звонка! Теперь она даже не помнит, мужским или женским был голос… Господи, почему все они не оставят ее в покое?!

Ирина ощутила горячую и душную волну ненависти, внезапно всей своей бетонной тяжестью придавившую ее к кровати. Это не была ненависть к кому-то конкретному, нет… Скорее всего – к тому чудовищу, представлявшемуся ей почему-то сейчас в виде омерзительного серого спрута, который именуется государственной машиной… Государственной машиной, убившей Шурика… Но ведь он сам – сам, так охотно, почти радостно скользил все эти годы в ее отверстую пасть, служил ей, забывая о собственной жене, дочери, будущем ребенке… Как, как она скажет теперь их дочери, что у нее нет больше отца, нет и обещанной маленькой сестрички или братика и не будет уже никогда?..

– Иришка, – она не заметила, когда Катя успела войти в палату, – я тебя прошу, выслушай меня спокойно: клянусь тебе здоровьем моей матери, твой Саша жив! Понимаешь? Жив! Эти телевизионные суки передали непроверенные сведения, ты же знаешь, им главное – опередить коллег, сообщить первыми об очередном ЧП… Ну почему ты мне не веришь?!

Катя устало опустилась на край Ирининой постели в ногах у подруги.

– Ну как мне тебя убедить? – В ее голосе послышалось отчаяние. – Если это поможет тебе прочистить мозги, я назову тебе адрес госпиталя, где он сейчас находится! Завтра Зоскин разрешит тебе встать, позвонишь туда – убедишься сама.

Ирина Генриховна насмешливо посмотрела на подругу:

– У меня, между прочим, есть мобильник, отчего же позвонить я могу только завтра?

– Оттого, что Саша сейчас жив и дышит, но без сознания! Его реанимировали всю ночь… Самый лучший реаниматолог Москвы! Ну сама подумай, какой смысл мне врать?

– Действительно… – Ирина посмотрела на подругу еще внимательнее и только тут отметила почти синюшную бледность Кати, темные круги под глазами… – Ты не спишь из-за меня уже вторые сутки, верно?

– Неважно… – пробормотала та.

– Иди приляг… Все равно караулить меня смысла больше нет… Иди!

Катя хотела было что-то возразить, но, судя по всему, чувствовала она себя и впрямь отвратительно, потому что, поколебавшись, кивнула:

– Ладно… Только дай слово… если почувствуешь себя хуже… Немедленно разбудишь! Я в коридоре на диванчик прилягу.

– Договорились, – кивнула Ирина Генриховна. – Так, говоришь, Шурик в госпитале?

– Конечно! – Катя назвала госпиталь, известный на всю страну, и, успокоенно поглядев на подругу, кивнула: – Дошло наконец, что никто тебя не обманывает?.. Пожалуй, немного вздремнуть мне действительно не мешает… Будь умницей!

Некоторое время Ирина Генриховна Турецкая лежала без движения, бездумно глядя в потолок, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. Несколько минут спустя она, видимо сочтя их вполне удовлетворительными, для того чтобы реализовать пришедшую в голову идею, для начала осторожно села на постели. Немного выждав, решительно выскользнула из-под одеяла и, сделав несколько шагов, замерла посреди палаты. Голова кружилась. Но куда меньше, чем ожидала даже она сама… Ирина огляделась. Ее взгляд задержался на сиротливо висевшем в углу цветастом больничном халате: что ж… выбирать, судя по всему, не приходилось!

Накинув на себя это чудо дизайна явно еще советских времен, она осторожно приоткрыла дверь и выглянула наружу. Как и ожидалось, Катя крепко спала, свернувшись клубочком на коротком диванчике – том самом, на котором провел столько ночей ее Шурик… Как только он умудрялся на нем умещаться!

Ирина перевела взгляд на Катины босоножки, аккуратной стоявшие под диванчиком, и, воровато оглядев пустой коридор, слегка улыбнулась: хорошо, что у них с Екатериной один размер обуви! Халат халатом, но сбегать отсюда в больничных шлепанцах на пять размеров больше ее ноги, пожалуй, затруднительно!

Спустя десять минут, миновав с самым безразличным видом пост дежурной медсестры, она уже торопливо шла по саду, но не в сторону проходной, а в сторону калитки, которая – это знали все пациенты и их родственники – никогда не запиралась.

А дальше? Дальше Ирине Генриховне Турецкой повезло два раза подряд. Первый, когда она почти сразу же поймала машину, собиравшуюся как раз в эту минуту покинуть стоянку, и, честно предупредив какого-то толстого и, как выяснилось, еще и доброго мужика, что денег у нее нет, попросила отвезти ее в госпиталь. Мужик почти не колебался: у него самого, как он рассказал Ирине по дороге, тут лежала жена, к которой он приезжал. Сейчас же возвращался к себе на работу, а названный ею госпиталь, как заверил толстяк, был ему по пути.

– А вы что же… того?.. – Он покосился на Ирин наряд, не решившись произнести слово «сбежали».

– Скорее, возвращаюсь, – солгала Ирина, сама удивившись легкости, с которой это сделала. – Пока там не обнаружили мое отсутствие. А здесь у меня подруга лежит, в тяжелом состоянии, очень близкая… Кроме меня, ее некому проведать!

Возможно, у этого добряка и возникли какие-то сомнения в ее версии, поскольку в ответ он вздохнул, но дверцу машины все-таки перед ней распахнул. Однако делиться сомнениями вслух с Ириной не стал. А возможно, ему просто-напросто остро требовался собеседник. Даже, скорее, слушатель. Потому что всю дорогу до госпиталя он рассказывал Ирине, как они с женой всю жизнь хотели детей и как ни разу задуманное у них не получилось, и вот теперь последняя надежда…

Второй раз Ирине Генриховне повезло уже в самом госпитале, точнее, на его проходной. Охранник, принявший ее за здешнюю больную, каким-то образом, вопреки всем запретам, улизнувшую с территории (на это она и рассчитывала, обряжаясь в больничный халат), строго отчитал Ирину за нарушение дисциплины и непослушание, пригрозив, если еще раз подобное повторится, пожаловаться главврачу, но главное – впустил «беглянку», предварительно уточнив, из какого она корпуса.

– Хирургия… – пробормотала Ирина, старательно отводя глаза. И, очутившись наконец в просторном госпитальном дворе, со всех ног бросилась к ближайшему зданию по дорожке-аллее, укрытой от солнечных лучей громадными, густыми липами. Когда-то Ирина Генриховна была здесь вместе с Шуриком у его раненного «при исполнении» коллеги и помнила, что именно в этом корпусе на третьем этаже располагается хирургическое отделение. К тому моменту как она вышла из лифта и устремилась вперед по длинному пустому коридору, усиленно разглядывая на ходу двери и пытаясь вычислить, где тут реанимационная палата, о собственном самочувствии Ирина не только не думала, она просто-напросто позабыла о нем.

Где же все-таки эта самая реанимация, где?.. Она, кажется, достигла конца коридора, и теперь впереди была только глухая стена с точно таким же, как и в роддоме, стоявшим у нее диванчиком. Слева широкая застекленная, но замазанная изнутри белой краской дверь. Ирина растерялась: куда дальше?.. Кажется, позади, в коридоре, был какой-то поворот, может быть, зря она его проскочила?

В этот момент стеклянная дверь приоткрылась и из нее аккуратно выскользнула белокурая и, как показалось Ирине, очень молодая девушка в белом халатике, с озабоченным, почти сердитым лицом. Увидев Ирину Генриховну, девчушка вздрогнула, а потом замерла на месте, уставившись на незваную гостью большими синими глазами, в которых моментально вспыхнула настороженность.

– Вы… Что вы здесь делаете? – Она спросила об этом очень тихо, почти шепотом.

– Я ищу мужа, – выдохнула Ирина. – Турецкий… Александр Борисович… Это правда, что он… жив?..

Ей показалось, что глаза молоденькой сестрички сделались еще больше, теперь в них читалось уже изумление, девушка смотрела на нее молча, и Ирина едва не выкрикнула:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное