Фридрих Незнанский.

Я – убийца

(страница 2 из 26)

скачать книгу бесплатно

Но заснуть так и не получается. Потому что дверь опять начинает греметь и опять кинжалом по земле. И вталкивают еще одного.

Его лицо еще не обросло. И лицо хоть все и в крови, но еще круглое. И мышцы на руках все еще мощные. Значит, он недавно из того мира. Значит, не будет нам покоя.

– Эй… – тихим хриплым голосом зовет он. – Эй, есть кто живой?

Мы с интересом смотрим на его рваную одежду. Серый свитер и потертые рваные штаны. Но ботинки наши. Значит, уже успели где-то переодеть.

– Мужики, вы чего? – Его глаза наконец привыкли к темноте, и он разглядел меня и Женьку.

– Ты нам поесть принес? – Женька перестал плакать и теперь тоже с интересом смотрит на него.

– Чего? Откуда? – Он куском рукава вытирает разбитую бровь. – А вы тут давно уже?

Ему страшно, он еще не понял, как очутился в этом мире и вообще что это за мир. Он с ужасом оглядывается, щупая на прочность стены и запоры. Он еще не понимает, что это наша крепость, что это единственное наше убежище. От них.

– Эй, вы че? Чего вы молчите? – Он наконец делает первый шаг, вливаясь тем самым в пространство темницы. – Меня Эдик зовут.

Гремит замок, и мы мигом бросаемся по углам. А Эдик не бросается, потому что еще не знает. И в следующий миг с воплем падает на землю. И катается по ней, и кричит, и хватается за плечо.

– Тише, не кричи! – Женька подскакивает к нему и тянет в угол. – Не кричи, а то еще хуже будет. Сейчас они вернутся и…

– Да пошел ты, крыса! – Эдик бьет его ногой, и Женька падает. – Чем это они?! Звери, гады! Да я вас голыми руками душил! И вас, и сучек ваших, скоты! Мало я вас перерезал! Вас зубами грызть надо!

Через минуту он успокоился. Отполз в угол и тихо стонал, то и дело трогая распухающее плечо.

– Когда открывают дверь, нельзя попадать в свет, – спокойно объясняет Женька, который уже забыл, как сам вот так же катался по полу и скулил. – Это у них такая игра. Если попадешь в свет – хлещут тросом. Очень больно.

Потом Эдик стал рассказывать. Долго говорил о том, как его взяли, как долго били потом, как он хотел убежать, но не получилось. Он думает, что нам это очень интересно, что он рассказывает какие-то важные и нужные вещи. Каждый человек думает, что его жизнь должна волновать всех так же, как и его самого.

– А ты как попался? – спросил он, толкнув меня в бок.

– Какая разница. – Я поворачиваюсь на бок и закрываю глаза. – Отстань.

– А ты? – он толкает в бок Женьку.

– Не знаю, – бормочет тот. – Не помню.

– Как это?

– Да так. Освободили село, в дом зашли, заснули. Проснулся уже в яме.

– Че, серьезно? – Эдик захихикал. – Ну ты даешь. Надо ж так лохануться.

Он все еще не может смириться с тем, что он здесь. Он все еще прокручивает события, поворачивая их так и эдак, стараясь то ли лазейку найти, то ли убедить себя, что все от него зависящее он сделал. Как будто теперь есть разница. Как будто он теперь чем-то будет отличаться от Женьки.

Опять гремит замок, и теперь все бросаются по углам.

И никого не задело кинжалом солнца. Но они все равно вваливаются, с гоготом, к криками хватают новенького за ноги и волокут во двор.

– Козлы! Падлы! Пустите! – орет он, хватаясь за мои ноги, за косяк двери, за жухлую траву. Его лупят ногами по животу, по голове. Но он еще сильный. Он еще не смирился. Он еще продолжает орать.

– Пустите! Лучше сразу застрелите, а то я вас всех!..

Он еще долго ругается. Потом просто орет. Потом просто плачет, пока они ломают его волю. Они обязательно должны сломать волю. Так всем легче. И им, и нам. Когда нет воли, больше не хочется убежать, больше не думаешь о том, что нужно что-то делать. Не нужно ничего делать. Просто ждать. Ждать, когда вернется Бог. Или заберет к себе.

– Выходить! – кричит один из них, громыхая замком.

И тут уж мы бросаемся к двери. Чем быстрее ты выскочишь, тем меньшее количество раз тебя ударят.

На улице очень ярко. Дует ветер и ярко. И еще чувствуешь себя голым.

– Садись! – меня толкают на какой-то стул у стены.

Я сажусь. Я уже знаю, что будет дальше.

– Читай вслух! – мне суют листок бумаги.

Я даже не смотрю на этот листок. Я уже все знаю наизусть.

– Дорогая мама, забери меня отсюда, мне здесь очень плохо. Сделай все, как они скажут, и тогда меня отпустят. Они сказали, что, если ты не заплатишь им, сколько просят, они меня убьют. Мама, мне тут очень плохо, нас все время бьют и не кормят, если нет денег, продай дом, только собери. Я тут долго не выдержу…

Потом меня бьют, чтобы было еще страшнее. Но меня уже долго бить не надо. После двух ударов я уже почти ничего не чувствую.

Потом очередь Женьки. Пока он читает, пока его бьют, я тихонько сижу у стены и незаметно. Тут не любят, когда оглядываешься. Тут за это могут выколоть глаза. Я видел одного такого. Ему выкололи глаза за то, что он смотрел, как отрезают голову его земляку. Потом его даже не охраняли. Он бродил по двору и собирал упавшие яблоки. Его подвели к краю обрыва и для смеха отпустили. И потом долго смеялись, когда он радостно шагнул в никуда. Тогда мне было жаль его. Теперь, иногда, я ему даже завидую.

Женька уже сидит рядом. Ему разбили нос, но кровь почти не идет.

А вот Эдик читать не хочет. Орет что-то, на него набрасываются и начинают бить.

– Не хочешь?! Жить хочешь, а читать не хочешь?!

Он катается по земле, а его все лупят и лупят ногами, подняв облако пыли. Потом старший кричит что-то и бить перестают. Сажают его на стул, берут руку и…

Мы уже знаем, что будет дальше. Палец завернут в тряпку и отправят домой вместе с кассетой и письмом. А через несколько дней он все равно будет читать. Или ему отстрелят еще один палец.

В награду за то, что хорошо все сделали, мы с Женькой получаем по два черствых черных сухаря из сухпайка и горсть сушеного инжира.

– Бегом в подвал, бараны!

Мы вскакиваем, хватаем полумертвого Эдика и волочем его в подвал. Быстрее, быстрее, пока они еще хохочут.

Ну вот, все. Громыхнула щеколда, и теперь опять можно не бояться. Я забираюсь в свой угол, накрываюсь старыми халатами и достаю из кармана сухарь. Грызть его не получается: могут выпасть зубы. Но если все время сосать, то постепенно он размякнет и превратится в горьковатую кашицу. Я ничего не помню вкуснее.

А потом можно будет наконец спать. Сон – это единственное, что они еще не контролируют. Нет, они уже там есть, но еще не контролируют.

И потом, всегда есть надежда, что, когда ты проснешься, уже вернется Бог…

Глава 4

– …Зверское убийство произошло вчера вечером прямо в здании Таганского суда. Прямо в зале заседаний сразу после вынесения приговора был убит судья Бирюков Эльдар Васильевич. По показаниям очевидцев удалось создать фоторобот нападавшего, по которому вскоре удалось установить личность преступника. Им оказался…

Но дальше Юрий слушать не стал. Крутанул ручку, и радио, взвизгнув, стало голосом Николая Фоменко сыпать разными пошловатыми шуточками. Передняя машина наконец дернулась и преодолела еще двадцать метров пути.

Юрий сидел за баранкой и с тоской наблюдал за пешеходами, которые неторопливо обгоняют его и исчезают в чреве станции метро. Эх, с каким бы он сейчас удовольствием спустился в это самое метро вместе со всеми. Проехался на бы эскалаторе. Мама любила его называть «лестница-чудесница». «Юраня, поедем на лестнице-чудеснице кататься!» – говорила преувеличенно радостным голосом, и он уже знал, что его опять потянут к зубному врачу замазывать очередную дырку от конфеты. Как же давно это было. А теперь он передвигается в своей жестяной скорлупе за пять тысяч долларов, потому что адвокат не может ездить общественным транспортом, поскольку это сильно подрывает его деловую репутацию. Чушь какая.

Передняя машина дернулась снова и преодолела еще полсотни метров. Еще два таких броска, и можно будет нырнуть в переулок, выскочив из крепких тисков пробки.

В кармане встрепенулся и задрожал сотовый телефон.

– Алло! – Юрий прижал трубку плечом к уху. – Да, Гордеев слушает.

– Товарищ Гордеев, вас из компетентных органов беспокоят, по поводу вашей налоговой декларации.

– А что вас в ней интересует? – Гордеев широко улыбнулся. – Я сплю спокойно. А вот ты, господин Антоненко, со всех своих взяток налоги заплатил?

– Да пошел ты! Никак тебя не подколешь! – незло выругался Боря Антоненко, его бывший однокашник по юрфаку, а ныне следователь Таганской прокуратуры столицы. – Мог бы хоть раз подыграть для приличия.

На подобные довольно однообразные шутки Бориса уже никто из знакомых не покупался, и это обстоятельство Антоненко, считавшего, что у него есть чувство юмора, сильно смущало.

– В следующий раз обязательно. – Юрий еле успел затормозить, чуть не «поцеловав» переднюю машину. – Давай выкладывай, чего звонишь, а то у меня ж тикает.

– Чего тикает? – не понял Борис.

– Денежка. Рубли. Даже не рубли, а центы. Ты ж по сотовому звонишь.

– А-а-а, – догадался наконец Борис. – Тогда понятно. Ну слушай, скупердяй, я тебе дело одно накатить хочу. Легенькое, простое довольно. И громкое. По старой дружбе.

– Что за дело? – поморщился Юрий. Не очень он любил такие вот «дружеские подарки». Ничего хорошего обычно они не сулят.

– Ты про убийство Бирюкова слыхал?

– Бирюкова? – Гордееву эта фамилия показалась знакомой. – Это кто? Не тот лидер мытищинских, которого грохнули на прошлой неделе?

– Не-е, это судья. Его вчера…

– А-а, вспомнил! – Юрий хлопнул себя по лбу. – Только что по радио слышал. В одно ухо впустил, а в другое, соответственно… А что, убийцу взяли?

– Ага, ночью и взяли. Вернее, не взяли, а сам пришел.

– Что, с повинной? – удивился адвокат.

Передняя машина двинулась с места, он за ней. И, увлекшись разговором, пропустил спасительный переулок. Теперь придется тащиться до следующего.

– Адвоката у него пока нет. А я расследую это дело. Моя обязанность позвонить в юрисконсультацию, поскольку сам он себе адвоката искать, похоже, не собирается. Я и позвоню, естественно, но сначала решил с тобой связаться. Дело простое, парень сам на себя доносит по полной программе, к тому же свидетелей куча. Ну как?

– Тебе прямо сейчас сказать надо? – Юрий поморщился. С одной стороны, дела, где явка с повинной – подарок для любого адвоката. Тут тебе и все улики на тарелочке, и весь спектр смягчающих вину обстоятельств. Но с другой стороны, он не очень любил такие вот «подарочные» дела.

– Да, прямо сейчас. Мне в вашу консультацию надо звонить. Допрос и все такое, сам понимаешь. С твоим заведующим я договорюсь, запрос на адвоката сейчас вышлю. Так как, берешь или нет?

– Да, беру, – неожиданно для самого себя ляпнул Юрий. – Так и быть, выручу тебя на этот раз.

– Это еще кто кого выручит! Ладно, к трем часам жду тебя у главного входа в следственный изолятор, в Бутырке.

– Договорились. – Адвокат посмотрел на часы. – Если к трем часам я вообще из этой чертовой пробки выберусь.

– Ну тогда пока.

– Пока. – Гордеев отключил телефон и сунул его в карман. – «…Мальчики по вызову! Ноль два! Работаем круглосуточно!» – не переставал острить по радио никогда не иссякающий Фоменко.

Наконец Юрий вырулил свою жестяную скорлупу в переулок и помчался по узкой дороге, виляя на поворотах и распугивая жирных московских голубей. Через двадцать минут он был уже у здания своей десятой консультации. До трех часов была еще куча времени…

С Борисом Гордеев был знаком уже лет сто. Еще до юрфака. Вместе подали документы на юрфак, вместе поступили. Нельзя сказать, чтобы они были большими друзьями во время учебы. Так, приятели. Борька вообще с парнями как-то не дружил. Его увлечением были женщины. Хотя «увлечение» – это очень мягко сказано. Это была его страсть, его жизнь. Стоило на горизонте появиться женщине хоть немного красивее экскаватора, как он забывал обо всем на свете. Все его разговоры, все его мысли были только об этом. За первый семестр он умудрился переспать со всеми однокурсницами, со всеми студентками на год старше и даже с двумя преподавательницами, за что чуть не был отчислен: одна из них оказалась любовницей декана, и до старика как-то дошел слух о похождениях новоявленного Казановы.

Именно из-за этих вот выкрутасов с Антоненко никто и не хотел дружить. Его боялись пригласить в гости, боялись знакомить с подругами, просто недолюбливали за то, что он пользовался большим успехом у прекрасного пола.

По-настоящему Гордеев и Антоненко подружились уже потом, после института, когда оба по распределению попали в одну прокуратуру. Вот там вдруг и сошлись. Было дело. Подставили Юру дальше некуда. Попросту – подвели под него бабу. Гордеев никогда не считал себя красавцем. Уродом тоже не был. Одним словом, без особых примет. Таких лепят для ФСБ. Они ездят на неприметных машинах, одеваются неброско, предпочитают слушать, а не говорить, иногда рассказывают выдуманную историю об авиа-авто-лавина-пожар-паром – «Эстония»-катастрофе, где погибли родители, чем вызывают сочувствие и ответную болтливость. Еще чуть-чуть, и можно было бы потянуть на «вора на доверии», но такая квалификация присуща личностям ярким. И по внешности тоже.

Одним словом, под Юру подвели бабу. Эффектная блондинка, она появилась в кабинете как родственница обвиняемого и сразу стала неровно дышать в сторону молодого следователя. Кому не понравится? Юре понравилось. Он вовсю пыхтел над делом и, сколько ни предупреждал его опытный по женской части однокурсник, с головой ушел в роман. Он уже не искал улики и вещдоки, сам не замечая, как превратился из следователя в адвоката обвиняемого. И тогда Антоненко взял бабу на себя. Более того, сделал так, чтобы Гордеев поймал их на квартире. А когда у Гордеева «открылись глаза» на женское непостоянство, он вдруг взглянул на дело своего обвиняемого с правильной точки зрения. Быстро доказал его виновность и благополучно упрятал мерзавца за решетку. Гордеев с удовольствием отправил бы туда и мадам, но в ее действиях не было состава преступления. Вот так они стали друзьями. Потом Гордеева взяли на подхват в Генеральную к известному «важняку» Турецкому, откуда он ушел у адвокаты, а Антоненко остался на Таганке. Адвокат, проработавший в следственном аппарате пусть даже несколько лет, ценится куда больше, чем адвокат с институтской скамьи.

Эта недавняя пьянка несколько выбила из колеи, но опять же по наводке появился счастливый случай в лице Локтева Вадима Викторовича с его процентами. Он перечитал все бумаги, представленные режиссером. Не вязалось. Не вязалось в стройную систему защиты имущественных прав. Черт его знает что. С тех пор как развалили старый Союз кинематографистов, все взаимоотношения между студией и режиссером, между режиссером и коллективом вспомогательных производственных цехов, которые раньше четко регламентировались инструкциями и постановлениями лохматых годов, в нынешних условиях стали малопродуктивным подспорьем. Не доросли до Запада и потому применяли в финансовых соглашениях кто американскую модель, кто европейскую, кто и вовсе свою собственную. Необходимо было разобраться. Найти мало-мальски сведущего человечка, который бы по-семейному разобъяснил и показал наличие грубых швов, а то и дырок в современном устройстве кинопроизводства. И такой человек у Гордеева был. Актер-эпизодник Миша Калинкин. Когда-то Гордеев взялся его защищать и защитил. Теперь Миша должен был отработать свое. Дело в том, что Миша как-то ехал со съемочной площадки не переодевшись. Как был, то есть в форме капитана милиции. Был слегка под хмельком. А тут к женщине пристали. Будучи джентльменом по натуре, но главное, ощущая давление на плечи капитанских звезд, смело вмешался и превысил все мыслимые пределы необходимой обороны. Так поработал над хулиганом, что тот три месяца лежал в больнице, а вышел оттуда инвалидом третьей группы. Вот вам и процесс. Пресса раздула. Миша был в милицейской форме. Фиктивный милиционер забил до полусмерти гражданина N. И милиция обиделась. Использовал форму для хулиганской выходки. На показания потерпевшей уже никто почти не обращал внимания, а скоро ее вообще перестали вызывать для дачи ненужных ведомству МВД показаний. Гордеев три месяца искал свидетелей. Тех, кто ехал в тот день в одном вагоне метро. И нашел. И выиграл. И распил с Мишей бутылку водки после судебного процесса.

К нему-то в Орликов переулок и свернул с кольца Гордеев.

Калинкин жил в коммуналке, но вышел в коридор открывать в белых сатиновых трусах с синими лампасами.

– Кого я вижу… Друг Юрий… Проходи, не мешкай. Пивка с яишенкой? Никаких «нет», – поволок он Юру в свою берлогу.

– Что ж ты в трусах-то? Женщины ведь в соседях… – укорил своего бывшего подзащитного адвокат.

– Женщины? – изумился актер. – Какие это женщины? Единственную знаю женщину – мать. Вот та была женщиной. А эти так… Яйца мне побили, сволочи, представляешь?

– Как побили? – в свою очередь изумился адвокат и посмотрел на Мишины трусы.

– Да не эти… В холодильнике. Льда им захотелось. Извинились. У них отключился, а мой старичок пашет. Вот они среди ночи и полезли. А свету нет.

– Но купили?

– Яйца-то? Купили. Куда денутся. Ты пивка давай. Как правильно говорит реклама – НАДО ЧАЩЕ ВСТРЕЧАТЬСЯ!

Выпили пива.

– Я к тебе по делу… – начал Гордеев.

– Куда от этих баб деваться. Слышишь?

По коридору ходили.

– Сейчас постучат, – констатировал актер, и действительно постучали.

– Михаил Николаич, вы чайничек с плиты снимать будете? Ой, да у вас гости приличные… Ну тогда я выключу. Вы заварку у меня можете взять. Потом отдадите.

– Скройся. Ко мне правозащитник пришел. Ему твой чай до лампочки. Знаешь, что в Китае с твоим чаем делают?

– Пьют, наверное, Михал Николаич.

– Как же, пьют. У них этого чая – море. Они им ноги моют… А потом только пьют.

Голова соседки скрылась.

– Никуда от них не спрятаться. Они ж мою мать знали. И меня вот таким. Теперь нет душе спокою.

– Разменяйся.

– С кем? Кто в такую дыру пойдет? Пробовал. То им район не тот, то еще что… Я так думаю, они клятву дали извести меня.

– С этим, положим, я тебе помогу. Есть человечек в прокуратуре. Спит и видит поменяться. Он и расселит. Против прокуратуры ни одна бабка не устоит. Ты вот просвети меня в другом. По дружбе. Есть гаврик один. Режиссер. Картину закончил, а монтировать не дают. Композитора навязали. Это же деньги. Договор читаю. Все правильно. Права не имеют. Но не допускают. Негатив арестовали.

– Тут вода мутная. Никто никому своих договоров не показывает. Коммерческая тайна. Так. Те, что в деле лежат, может быть, и не те совсем. Раньше все по-другому было. Студия с режиссером заключала отдельно, и оговаривали, что предоставляют режиссеру. Все права у студии. Теперь черт ногу сломит. Кто смел, тот и съел. Его могли с договором объегорить. Включили пунктик расплывчатый, а он не посоветовался. Вернее, его попросили никому не говорить и ни с кем не обсуждать ни суммы, ни условий. А в деле-то совсем другой договор. Я схожу к дружбану на студию, образчик достану. Ты и сравни. Но не сегодня. Сегодня у меня банный день. Горячую воду без ржавчины дали.

– Ладно. О квартире подумай. Я твой телефончик следаку подкину. Позвонит. Борей зовут. Антоненко. Не провожай. Сам найду.

Гордеев вышел в коридор. Там его ждала соседка.

– Вот молодец. Я сразу поняла, приятный человек. Водку не принес. А то он как напьется, всю ночь мать вспоминает. Плачет. А наутро злой и ничего не помнит. Нешто можно так.

– Так нельзя, – согласился Гордеев и, выйдя, подумал, что Миша, может быть, и не Смоктуновский, но мужик хороший, открытый. Такие теперь редкость.

Гордеев решил поехать в Таганскую прокуратуру. Можно Борису сообщить о квартире, да и о деле узнать поближе, но тут же вспомнил, что рандеву у него назначено в три, и не в прокуратуре, а в следственном изоляторе. Гордеев не любил эти изоляторы. Подследственные попадали в комнату для допросов измочаленные, особенно в летнее время, и первые полчаса просто приходили в себя. Некурящий Гордеев в таких случаях непременно захватывал с собой сигареты и термос с горячим чаем или кофе. Одно время ввели драконовские правила. Запретили все, кроме документов по делу, а все из-за одной адвокатессы, которая пронесла подзащитному его же наган. Шуму тогда было много. Трясли всех. Он так и не понял и не хотел даже пытаться понять, зачем она это сделала. Влюбилась? Чушь. Перед ней были не шиллеровские персонажи и не Робин Гуд. Боря тогда сказал, что это от завихрения мозгов и неправильного менструального цикла. Но факт оставался фактом – принесла.

Единственное, что он успевал еще сделать, – купить сигарет. До встречи оставалось сорок минут. Он оставил машину на платной стоянке у метро «Новослободская» и пошел пешком. День был солнечный. Тополя уронили первый пух, а мужики в летнем кафе наслаждались холодным пивом. Всего этого незнакомый ему клиент был лишен со вчерашнего дня, и от его, гордеевской, смекалки и расторопности, от способности логически мыслить и облекать свои мысли в понятные формы зависела судьба и в том числе срок лишения пива его подзащитного. По тем скудным данным, что он получил из телефонного разговора, сейчас даже не мог представить себе психологический портрет того, к кому шел. Зарезать в зале суда и не моргнув глазом, не подняв паники в первые секунды после преступления выйти из помещения – это, братцы, не каждому дано. Это, братцы, стальные нервы надо иметь. Или… Или очень большое желание. Почти запредельное.

Вот и арка…

Вот и вход…

– Антоненко уже здесь? – поинтересовался он у дежурного.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное