Наталья Солнцева.

Загадка последнего Сфинкса

(страница 2 из 28)

скачать книгу бесплатно

Инга не увлекалась живописью и полностью доверяла вкусу мужа.

– Выбери сам. Только натурщицей я не буду. И вообще… мне что-то не по себе.

– Хорошо. Я дам художнику наше семейное видео, – согласился он. – Может, тебе отдохнуть? Съезди в Италию, развейся. До твоего дня рождения еще целый месяц.

– Ах, Миша… разве я переутомилась? От чего?

– Сменишь обстановку, полюбуешься Вероной, Миланом, готическими соборами, сходишь в оперу.

– А концерт?

– До приезда Никонова ты успеешь вернуться.

– Нет, я из Москвы никуда не поеду. Брось ты свою политику, Миша! – вырвалось у нее. – Как бы чего не случилось! Тошно мне… на сердце будто камень лег.

Инга связывала свое беспокойство с новым занятием супруга. Теплинскому наскучило зарабатывать деньги, и он решил отведать власти.

– Отступать поздно, милая. Провалюсь на выборах, тогда… поглядим.


Знаменитый скрипач Влас Никонов в промежутке между зарубежными гастролями решил дать два концерта в Москве. Полтора года назад он женился, и молодая супруга ожидала первенца. Она рвалась домой, к матери, и вопреки советам друзей и знакомых пожелала рожать в России.

– Не хочу, чтобы мой сын сделал первый вдох на чужбине, – заявила она.

Влас не стал возражать. Во-первых, он слишком любил Дину и не мог ни в чем отказать ей. Во-вторых, был погружен в творческие грезы, готовился к выступлениям и жил в большей степени музыкой, нежели семейными проблемами. Какая разница, где рожать? За хорошие деньги и в Москве все пройдет гладко.

Блестящая пара поселилась у тещи. Просторная квартира бывшей оперной певицы Олениной помнила многих выдающихся артистов, музыкантов и художников. На стенах висели фотографии хозяйки в костюмах из разных спектаклей, портреты певцов и композиторов; почетное место в гостиной занимал рояль. Огромные напольные вазы не вмещали цветов, преподнесенных восторженными поклонницами… только уже не Олениной, а ее зятю.

– Какие они назойливые! – пожаловалась матери Дина, вынимая и просматривая прикрепленные к роскошным букетам карточки. – Неужели не понятно, что у Власа есть жена? На что они рассчитывают?

Оленина с тревогой наблюдала за ней: последний месяц беременности дочь переносила тяжело – замучили одышка, отеки, огромный живот уже нельзя было спрятать никакими платьями специального покроя.

– Никонов красив, талантлив, известен. С таким мужем будет непросто! Я тебя предупреждала, Диночка. Если хочешь сохранить семью, забудь о ревности. Поклонницы и поклонники – часть жизни любого артиста. От этого никуда не денешься. Твой отец не сумел смириться, и мы расстались.

– Они же просто вешаются Власу на шею! Прикажешь терпеть?

– По-моему, вы поторопились с ребенком, – вздохнула Оленина.

Отяжелевшая фигура Дины, нездоровый цвет лица, пигментные пятна и неуклюжая, переваливающаяся походка ставили ее в невыгодное положение рядом со стройными, яркими девицами, которые легко выскакивали на сцену, дарили Никонову цветы, тянулись к нему гибкими руками, грудью, губами.

– Так получилось.

Влас и слышать не хотел про аборт.

– Ну, да… в общем-то, правильно. Только он выступает с концертами, собирает аншлаги, публика неистовствует, а ты сидишь дома и пьешь таблетки. То ли еще будет? Младенец тебя привяжет к плите, стиральной машине и, не дай бог, к детской поликлинике. Никонов няню нанять не позволит, я уже заговаривала с ним на эту тему. Он считает, что детей должны воспитывать родители.

– Ты против?

– Конечно, нет! – рассердилась Оленина. Неприятный у них с Диной получается разговор. – Да ведь скрипач должен играть, и никогда не променяет сцену на бдения у детской кроватки. Влас без музыки дышать не может, он сбежит от тебя к своей скрипке, а ты превратишься в склочную, недовольную жизнью домохозяйку и станешь попрекать мужа тем, за что полюбила, – его страстью к творчеству.

По щекам Дины потекли слезы. В словах матери звучала горькая, жестокая правда. Музыкант – это не профессия. Это образ жизни. Но что же делать? Дина тоже закончила консерваторию по классу вокала, но ее слабенький голосок не шел ни в какое сравнение с ее потрясающей внешностью. Лицом и фигурой она удалась в мать, а вот на талант бог поскупился.

«Знаменитой певицей мне не стать, – честно признала Дина и ответила на чувства Никонова, с которым познакомилась на мамином бенефисе. – Зато я стану женой знаменитого скрипача!»

Влас влюбился с первого взгляда. Тем более что он обожал, боготворил Оленину и перенес это обожание на ее дочь. Они были так похожи!

Беременность жены Никонов воспринял с воодушевлением, преподнес ей изящный бриллиантовый гарнитур, который стоил приличных денег, расцеловал и… укатил на гастроли. Дина боролась с токсикозом, а супруг получал аплодисменты и гонорары. Он блистал, она сдавала анализы и ходила по докторам. Когда ей немного полегчало, Влас взял ее в турне по Европе. Но почти все время молодая женщина проводила в гостиничных номерах: прыгало давление, кружилась голова, тошнило. В Вене ей пришлось на неделю лечь в больницу.

Никонов оставил ее на попечение врачей и продолжил турне.

– У меня контракт, – объяснил он растерянной Дине. – Если я сорву концерт, придется платить неустойку.

Рожать она твердо решила в Москве. Хоть мама будет рядом, если вдруг что. Дома и стены помогают.

По приезде к родным пенатам Дина перевела дух… увы, ненадолго. Здесь Никонова начали осаждать поклонницы: осыпать подарками, звонить, приглашать на светские вечеринки. За границей натиск сдерживали языковой барьер и другой менталитет – в Москве плотину прорвало.

Оленина смотрела, как дочь читает, краснеет, нервничает, рвет на мелкие клочки записки в надушенных конвертах… и молчала. А что скажешь? Артист в первую очередь принадлежит публике, а потом уже близким. Не принимать цветов нельзя – этикет требует уважать зрителей и слушателей. В конечном итоге именно ради них, для них играет на скрипке Влас.

– Мама, что это? – застыла Дина с запиской руке. – Боже мой! В зале полно сумасшедших! Что им стоит выстрелить в Никонова?

– Не говори ерунды…

Оленина взяла из ее рук сложенный вдвое листок бумаги с напечатанным текстом.

«Осталась неделя. Не отгадаешь мою загадку – умрешь. Сфинкс».

Глава 3

По субботам Матвей Карелин проводил занятия с группой подростков. Военно-спортивный клуб «Вымпел» заслуженно гордился его ребятами. Недавно они устроили показательные выступления по русскому бою – любо-дорого было смотреть. А ведь каждый пацан по-своему «трудный»: одним грозила колония, другие баловались наркотиками, третьи пытались свести счеты с жизнью.

Карелин находил ключик к каждому, умел заинтересовать собственной «философией выживания», приохотить к физическим упражнениям, к экстремальным условиям в пеших походах. Он обладал природным педагогическим даром, хотя профессия инженера-конструктора предполагала иные качества.

Его частное конструкторское бюро «Карелин» медленно, но успешно развивалось, давало прибыль, и Матвей подумывал о расширении. С другой стороны, бизнес и так занимал много времени. Если увеличить штат и брать больше заказов, совсем засосет. Некогда будет даже в Камышин наведаться, в домик бабушки Анфисы, на лыжах походить по лесу, в баньке попариться. Февраль нынче выдался снежный, морозный, благоприятный для зимних забав, подледной рыбалки и прочих деревенских радостей.

– Махну-ка я за город! – решил Матвей. – Ребят с собой возьму, научу их сооружать убежища в снегу, костер разводить.

Лариса, его любовница, до мозга костей горожанка, и слышать не желала о прогулках на природе.

– В такой мороз? – ужаснулась она, едва Карелин заикнулся о пикнике на снегу. – Ты в своем уме? Лучше пригласи меня в японский ресторан.

– Есть сырую рыбу? Нет уж, уволь. Тебя не воротит от рисовой водки и соевого соуса? Я предпочитаю традиционную русскую кухню: пельмени, осетринку с хреном, рыжики в сметане.

– От такой пищи разнесет в два счета. Придется на диете сидеть.

Постоянные диеты вошли в привычку многих женщин; похудение, о котором раньше никто не слыхивал, превратилось в некий дамский спорт. Матвей этого не приветствовал.

– Человек имеет определенное телосложение, заданное генотипом, – не раз объяснял он Ларисе. – Насилие над природой к добру не приведет.

– Что же теперь, жиром заплыть? – возмущалась она. – Ты же первый начнешь на других засматриваться, гибких и стройных.

«Уже начал, – подумал Карелин. – Только степень упитанности не имеет к этому никакого отношения».

Он продолжал встречаться с Ларисой, хотя думал об Астре Ельцовой. Он изредка звонил ей в Богучаны, но разговор получался сухим, неискренним и официальным. Матвей не мог найти подходящих слов, да и она, казалось, тяготилась этими пустыми беседами. Привет, как дела… Ничего не значащие фразы, ровная интонация, длинные паузы. Ладно, пока… звони… и ты звони…

А что было говорить, о чем спрашивать? В то же время Карелину хотелось услышать ее голос, – пусть натянуто безразличный, – чувствуя в паузах все невысказанное, неопределенное, не осознанное до конца ни им, ни ею. Но без этих коротких, нелепых звонков ему уже было не обойтись.

Матвей не верил в дружбу между мужчиной и женщиной. Не верил он и в любовь. Он нуждался в тех странных флюидах, которые исходили от Астры, в ее абсурдных, порой безумных рассуждениях, в том, что не поддается житейской логике и чего нельзя объять рассудком. Образ этой женщины иссушал его сердце, будил смуту и томление в крови. Не любовное, не сексуальное… какое-то иное, тревожное и темное… мучительное.

«Кем я хочу быть для нее? – спрашивал себя Карелин. – Другом, единомышленником, помощником… хорошим знакомым… партнером…»

Все звучало фальшиво, не выражая и сотой доли того, что он испытывал. Беден оказался великий русский язык…

Близкие отношения с Ларисой не вызывали у него угрызений совести и стыда, вины перед другой женщиной. И все же он звонил Астре, оставаясь с ней наедине, словно посторонние могли что-то спугнуть, испортить, нарушить мистическое очарование момента. Она знала о Ларисе, Матвей не скрывал своей любовной связи.

Однако Лариса об Астре не знала, и он не собирался ей говорить. У него, открытого и свободного, появилась тайна.

Несколько раз он порывался написать Астре письмо и останавливал себя. Что он может ей предложить? Дружбу? Банально… смешно… глупо. Она бы повеселилась от души, услышав нечто подобное. А что не глупо?

По большому счету, Астра не нуждается ни в покровительстве, ни в деньгах. Ее отец богат, у него есть возможность оказать дочери любую поддержку. На любом расстоянии и при любых условиях. Подумаешь, укатила к родственникам в Сибирь! Поживет в глуши, надоест ей печку топить да воду ведрами таскать – вернется как миленькая.

Прошел месяц – Астра не возвращалась. В ее голосе, когда она говорила по телефону, не слышалось ностальгических ноток, тоски по Москве. Избалованная барышня не жаловалась на отсутствие итальянского унитаза и горячей воды, не сетовала, что ей некуда пойти и не с кем общаться. Казалось, ее все устраивало в этом медвежьем углу.

– Там хоть телевизор есть? – как-то поинтересовался Матвей.

– Я от него устала, – призналась она. – Книги читаю. Хозяева, которые сдали мне дом, бывшие учителя. У них такая библиотека… глаза разбегаются: Бальзак, Диккенс, Толстой, Чехов, – надолго хватит. Восполняю брешь в своем образовании.

Матвей не спрашивал ее о зеркале — том самом, в старинной бронзовой раме с полустертой временем надписью ALRUNA на обратной стороне: клеймом то ли мастера, то ли гильдии. Не принимать же всерьез бредовую болтовню покойного Осокина[2]2
  См. роман Натальи Солнцевой «Магия венецианского стекла».


[Закрыть]
о мифическом имени зеркала? Впрочем, сей господин величал зеркало еще и Двойником… Что взять с ненормального?

Астра увезла зеркало с собой.

– Хочу побыть наедине с Алруной, – сказала она.

Она бы ни за какие коврижки не оставила его в чужих руках. Карелин не спрашивал ее, как там зеркало. Задай он подобный вопрос, сразу бы дал понять, что верит в разную «потустороннюю» дребедень. Он и так пошел на поводу у Астры, втянулся в ее игру и увяз по уши. Назвался ее гражданским мужем, пообещал оформить брак… Не дай бог Ельцовы затеют подготовку к свадьбе! Мало того, он продолжал идиотское кривлянье: раз в неделю звонил «будущей теще» и справлялся о здоровье. Астра просила:

– Мы должны вести себя соответственно «легенде».

И Карелин опять согласился. Назвался груздем, полезай в кузов. Ох, и не нравилась ему эта дурацкая роль! Начнешь с женитьбы понарошку, а закончишь под венцом.

Господин Ельцов занял выжидательную позицию: ни о чем не напоминал, не звонил, не приглашал на семейные торжества. Матвей был ему несказанно благодарен за это!

Будние дни походили один на другой, как сыплющиеся с неба снежинки. Вечера Карелин просиживал над чертежами, проверял расчеты. Отец воспитал в нем дотошность и ответственность за свое дело. В субботу Матвей шел в клуб, к ребятам; в воскресенье приглашал Ларису на прогулку или в ресторан, после чего они проводили бурную ночь вдвоем. Эти ночи стали пунктом в расписании его жизни, таким же, как собрания сотрудников бюро по понедельникам или закупка продуктов по пятницам.

«Что ты за мужчина, Карелин? – спрашивал он себя. – Думаешь об одной женщине, спишь с другой. Все у тебя по расписанию, даже секс. Но ведь ты не поезд, а человек».

В эту субботу Лариса позвонила в клуб, когда Матвей вышел из душевой. Обмотавшись полотенцем, он взял мобильник.

– Никонов приехал! – возбужденно сообщила она. – Знаменитый скрипач. Я хочу пойти. Достанешь билеты?

– Ты любишь классическую музыку?

– Говорят, он так хорош собой, так сексуален… дамы просто сходят с ума.

Разговор на любую тему у Ларисы сводился к постели. Это был ее флюс.

– Дорогая, ты не путаешь концертный зал со стриптиз-клубом?

– Ты возьмешь билеты или мне просить мужа? – разозлилась она. – Я не могу пропустить выступление Никонова!

Калмыков, ее супруг, сквозь пальцы смотрел на шалости Ларисы. Проблемы с потенцией лишили его возможности исполнять супружеский долг, но ни в деньгах, ни в удовольствиях он жене не отказывал.

– Хорошо. Любой каприз… – согласился Матвей. – Для тебя я на все готов.

Билеты он раздобыл, правда, с превеликими трудностями. Пришлось переплатить, но зато Лариса сможет обсудить с приятельницами мужские достоинства музыканта. Не все, к сожалению. Только внешность, манеры, виртуозную игру на скрипке и свои эротические фантазии, навеянные мелодиями гениального маэстро.

Увы, празднику души и тела не суждено было сбыться!

За четверть часа до начала концерта Лариса в ослепительном наряде и Матвей в костюме от кутюр заняли свои места в зале, среди разодетой надушенной публики. Дамы нетерпеливо, нервно теребили бинокли, не сводя со сцены жадных взоров. Маэстро у себя в комнате общался с музами, испрашивая у них вдохновения; музыканты оркестра настраивали инструменты; по рядам зрителей проносились томные вздохи, приглушенный шепот и шелест программок.

– Я вся горю! – прошептала Лариса на ухо Карелину. – Скоро?

За две минуты до выхода несравненного Власа Никонова что-то произошло… Какой-то тревожный импульс наэлектризовал и без того напряженную атмосферу ожидания. Дирижер не вышел… впечатлительные поклонницы таланта привстали со своих мест, зашумели. Непонятная суета, возникшая сама по себе, захватывала зал. Теперь уже люди громко переговаривались, спрашивали друг друга, что случилось…

На сцену вышла дама в длинном блестящем платье – вероятно, она должна была вести концерт – и объявила, что выступление скрипача отменяется. Влас Никонов не будет сегодня играть, потому что…

Ее слова потонули в истерических и возмущенных криках публики. Первые ряды смогли расслышать причину, по которой концерт не состоится, и ужасное известие в мгновение ока распространилось по всему залу.

Никонов умер… в комнате, где он готовился к выступлению… убит…


– Скрипача Никонова убили! – всплескивала руками Александрина Домнина. Она никак не могла успокоиться. – Перед концертом, прямо в гримерке. Я так мечтала послушать Паганини в его исполнении! Еле достала билеты.

– Разве музыканты гримируются? – заметил ее любовник Мурат, чернявый молодой человек восточной наружности.

– Не знаю… наверное. Или то была просто комната, где артисты отдыхают перед выходом на сцену.

– Ужас, – равнодушно произнес Мурат. – Какая-нибудь ревнивая дама, которую он отверг? Застрелила?

– Говорят, воткнула ему в руку булавку. О-отравленную…

– По-моему, это выдумки, – улыбнулся молодой человек, открывая ряд белоснежных зубов. – Средневековье какое-то.

– Ты думаешь?

– Не сомневаюсь. Кто станет убивать булавкой, когда можно пустить в ход пистолет?!

– Наоборот! – возразила Александрина. – Очень даже удобно. Легко пронести куда угодно, легко приблизиться. Булавка не вызывает подозрений. А яд достать – не проблема. Были бы деньги.

Она мечтательно прикрыла глаза. Вот бы кто-нибудь из почитательниц таланта ее пасынка уколол его отравленной булавкой!

Александрина была мачехой того самого знаменитого на всю Москву художника Домнина, которому наперебой заказывали портреты новоявленные светские дамы. Правду сказать, у Игоря настоящий дар. От его картин глаз не оторвешь, и для каждой женщины он придумывает этакую изюминку, неповторимый образ, наряжает в изумительные платья. Кому не лестно увидеть себя египетской царицей, римской матроной или арабской принцессой? Чертовски гениален Игорек! Деньги гребет лопатой, а делиться не желает.

– Почему он должен с тобой делиться? – рассудил Мурат. – Ты ему не родная мать. И вообще…

Это «и вообще» означало многое. Во-первых, Игорь изначально был против женитьбы отца; во-вторых, отношения у Александрины с пасынком, мягко говоря, не сложились. В-третьих, она была настолько моложе супруга, что годилась ему в дочери. Сын не понимал отцовского увлечения легкомысленной и откровенно развратной женщиной, которая за два года свела его в могилу. Он смотрел на Александрину как на проститутку и соответственно обращался с ней.

После смерти мужа вдова оформила на себя московскую квартиру, дачу Домниных и машину, подаренную Игорем отцу. Художник мачехе не препятствовал – он давно жил отдельно и ни в чем не нуждался. Но любовника простить ей не мог.

Мурат появился, когда отец был еще жив. Старик о нем не знал, – хоть на это у Александрины хватило ума, – но что-то подозревал и ужасно нервничал.

– Не женись на молодой, – говорил он сыну. – Ищи женщину по себе. Сердит я на Сашеньку, очень! Думал, переживу напоследок настоящую любовь, страсть… будет не обидно уходить. А жена моя стала холодна, как лед, безучастна.

– Она весь пыл потратила, чтобы тебя под венец затащить, – горько сетовал Игорь. – По всем сусекам выгребла. Не осталось ни крошки! Зачем молодые за стариков выходят? Чтобы поживиться. Жаль мне тебя, отец!

– Сам виноват, соблазнила она меня своей нежной красотой, алыми губами, упругой грудью. Грешен, на сладенькое потянуло! Старики как дети, им сладкое подавай.

Несмотря на возраст и букет болезней, отец относился к жизни с юмором и первый над собой смеялся. Что еще ему оставалось? Молодая хозяйка все прибрала к рукам, а за ее короткие, скупые ласки седовласый супруг готов был на любые жертвы.

Игорь невзлюбил мачеху, и его трудно было в этом упрекнуть. Отец и сын отдалились друг от друга, встречались только за праздничным столом – в день рождения старика. Александрина отвечала пасынку откровенной неприязнью. После смерти мужа она была вынуждена обращаться к Игорю по поводу формальностей, связанных с наследством, – тут уж он покуражился, отвел душу. Но в конце концов отказался от доли отцовского имущества в пользу вдовы. Не по-мужски это, делить пожитки.

– Почему он не женится? – спрашивал о художнике Мурат. – Бабы к нему так и льнут! Их слава, известность привлекает больше, чем деньги. Хотя гонорары у твоего сыночка запредельные. И платят толстосумы, раскошеливаются без разговоров! Еще и в очередь записываются.

– Ты не понимаешь, – опускала вдова бесстыжие глаза. – Деньги что? Прах. А картина, написанная мастером, дарит женщине бессмертие, увековечивает ее красоту. Игорь живописец от бога, его кисть творит чудеса. И не называй его моим сыночком! Он старше меня на десять лет.

Несмотря на отсутствие моральных принципов и сексуальную распущенность, Александрина, искусствовед по образованию, знала толк в живописи, много читала, а в музей или на выставку ее смело можно было брать в качестве экскурсовода. Мурат из всех мужских достоинств имел только мускулистое тело и неиссякаемую потенцию. Он работал натурщиком в Академии художеств и фактически находился на иждивении у прекрасной вдовушки. Она в нем души не чаяла. Едва вышел положенный срок траура, они поселились вместе.

Игорь негодовал, но не вмешивался. Поведение Александрины он называл «оскорблением памяти отца» и грозился устроить любвеобильной мачехе сюрприз. Что не замедлил осуществить. На зимней выставке «Эхо модерна» он среди прочих своих картин в духе символизма выставил полотно «Трапеза блудницы», где полуобнаженная красотка в непристойной позе кормит из рук сидящего у ее ног смуглого любовника, плотоядно пожирая его глазами.

Картина имела скандальный успех. Отзывы посыпались самые разные – от оскорбительных до хвалебных. Кое-кто усмотрел в сюжете намек на семейные обстоятельства художника, другие говорили о падении нравов, третьи нарекли Игоря Домнина новым Климтом[3]3
  Густав Климт (1862–1918) – австрийский живописец, работал в стиле модерн.


[Закрыть]
. У художника и без того не было отбоя от клиентов, а после выставки цена его работ увеличилась вдвое.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Поделиться ссылкой на выделенное