Надежда Днепровская.

Визави французского агента

(страница 1 из 23)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Надежда Днепровская
|
|  Визави французского агента
 -------

   Нашим любимым посвящается…

   Je ne savais pas que mes chagrins passés allaient me faire sourire, mais je ne savais pas non plus que mes joies passées allaient me faire pleurer.


   В середине августа 1972 года Марсель и Бернар были направлены на работу в СССР. С ними приехали Луи и Мигель; ребята, которые уже год до этого работали в Польше.
   Это был своеобразный эксперимент. Четверо молодых французов приехали в СССР изучать экономику и политику, совершенствовать русский язык. Это называли «обучением по обмену». В то же время они должны были выполнять поручения по координации общих интересов СССР и Франции в странах третьего мира.
   Французы приехали, закончив Дипломатическую академию, во всяком случае, диплом у них был, а четверо русских юношей, дети членов политбюро или других высокопоставленных чиновников, поехали по обмену в Сорбонну, с повышенной государственной стипендией, чтобы они достойно представляли в капиталистической стране облик советского человека.
   Поселили французов в специально оборудованные квартиры в общежитии для иностранных студентов. Их совершенно не волновали ни вахтеры, которые после 23.00 никого не впускали, ни подслушивающие устройства, которые они во множестве обнаружили в своей двухкомнатной квартирке – в своем Корпусе они видели и не такое…
   Марсель в первые дни бродил по Москве. Особенно его поразило изобилие общественного транспорта. Можно было добраться до любого места в городе на метро, на автобусе, трамвае, троллейбусе. Но, простояв однажды больше часа на остановке и взяв штурмом автобус, стал реже ездить на окраины.
   С Бернаром они нашли удобный манеж в Сокольниках, где можно было поездить верхом. Не то что бы они обожали лошадей, но у них должны были быть места, где можно поговорить, встретиться, ведь на лошадь не повесишь «жучок», а если и повесишь, то он может легко «потеряться».
   Однажды, уже в середине сентября, Марсель возвращался с тренировки по парку Сокольники и вдруг увидел юную девушку, которая стояла за этюдником и писала аллею, усыпанную листьями. Он остановился, не в силах оторвать от нее глаз. Девушка была озарена солнечным светом, вокруг нее клубилось золотое пламя. Марсель иногда видел цветные блики вокруг людей, он не называл их аурой, но прекрасно отдавал себе отчет об эмоциональном состоянии этих людей, об их намерениях. Это происходило всегда спонтанно. И сейчас он смотрел на это золотое облако и не знал что делать. Такого он еще не видел…
   Марсель все же подошел.
На его счастье, у ножки этюдника он заметил тюбик краски. Он поднял его и коснулся плеча девушки, чтобы отдать.
   Девушка резко обернулась, и вдруг сказала:
   – Qu'est се que c'est?
   Марсель был сражен. Здесь, в русском лесу, с ним разговаривает по-французски милая девушка! Он смотрел на нее, но золотые блики мешали как следует рассмотреть ее черты. Он начал быстро говорить о том, какое это чудо – встретить здесь, так далеко от Франции, художницу-соотечественницу, такую симпатичную! Как она здесь оказалась?
   Девушка смотрела на него во все глаза и радостно улыбалась.
   – Все? – спросила она.
   Оказалось, что по-французски она знала только одну эту фразу. Они стали разговаривать по-русски, и так свободно, будто знали друг друга всю жизнь.
   Марсель спросил ее, почему она рисует то, что ей не нравится, а она удивилась, откуда он это знает. Но это же видно! Он ощущал ее тепло, золотистое дрожание воздуха вокруг ее тела, сердце так колотилось в его груди, что он почти не слышал себя, зато ее голос мягкой волной ложился на душу… Она обещала прийти завтра…
 //-- * * * --// 
   Когда Бернар увидел Марселя, то, не дав ему открыть рот, увел на улицу.
   – Ты что? Влюбился?
   – Откуда ты знаешь?
   – Ну, знаешь, у тебя такое лицо!
   – Какое?
   – Идиота. Что с тобой? Ты что, девчонок не видал?
   – Нет! Таких – никогда!
   – Каких таких? Расскажи мне о ней, и пойдем – я куплю тебе лимон.
   – А лимон-то зачем?
   – Больно у тебя рожа сладкая и счастливая.
   – Вот так всегда. Опустил на землю. Все равно, она – особенная.
   – Блондинка? – заинтересованно спросил Бернар.
   – Вроде нет…
   – Да, здорово тебя шарахнуло! Этот подлец Амур постарался от души! Не стрелкой в тебя, а прямо из Калашникова.
   – Наверное.
   На следующий день Марселю стало еще «хуже».
   Бернар ухаживал за Марселем, как за тяжело больным. Он не хотел ни есть, ни пить, просто стоял у окна с мечтательным выражением лица… Пришлось насильно вытащить друга на улицу и они отправились бродить по Москве. Как-то незаметно попали на Ордынку и обнаружили красивую церковь, одну из немногих действующих в то время. Марсель вдруг замер и потянул за собой друга. Войдя в храм, он сразу направился к одной иконе и встал на колени.
   – Это она.
   – Не богохульствуй – это Богородица.
   – Посмотри, она так же светится.
   – Нет, ты точно чокнулся. Пойдем-пойдем, я тебе тепленького молочка дам.
   Бернар тормошил его изо всех сил.
   – Может она из КГБ?
   – Ты что? Она же художник! Только… как же я смогу с ней встречаться? Ведь ее тут же завербуют?
   – Мон дьё! Наконец-то ты сказал что-то разумное!
   – Но как же быть? Я не могу с ней не встречаться! Я умру!
   – Не драматизируй. Придумаем что-нибудь!
   – Я ничего не могу придумать!
   – Да, ладно, возьми себя в руки! Совсем мозги отшибло! Ну, вот, когда мы сюда приехали, к тебе клеилась Света – студентка, помнишь?
   Марсель посмотрел на Бернара отсутствующим взглядом, потом в глазах у него забрезжило понимание.
   – Ну, вспомнил? Так вот тебе надо с ней теснее общаться, чтобы ребята из КГБ могли тебя контролировать.
   – Она такая скучная, ее интересуют только тряпки и косметика.
   – Но это нормально для женщин!
   – Видно придется…
   Когда Марсель познакомил Надежду со своими друзьями, Бернар пытался понять, что в этой девчонке такого, что свело его друга с ума.
   Свеженькое личико, фигура мальчишеская – широкие плечи и маленькая попка.
   Но она всегда была приветливой, покоряя всех своей улыбкой.
   Ее лицо было как открытая книга, ее чувства мгновенно в ней отражались…
   Марселю пришлось встречаться с Надеждой большей частью в общественных местах, в кино, в компаниях, а когда она научилась ездить верхом, то на тренировках в манеже.
   Это было самое прекрасное время для Марселя, он был весел и, хотя иногда пытался напускать на себя суровый вид, у него это не получалось.


   Шарикоподшипниковская, Автозаводская, Велозаводская улица, и среди этих технических названий, вдруг – Пересветов переулок. Там, на территории завода Динамо, стояла обезглавленная церковь Рождества Богородицы, в которой находились могилы героев Куликовской битвы, Пересвета и Ослябли. Их надгробия использовались для платформы мощного электромотора. Вокруг находились и другие заводы, о назначении которых говорили названия улиц. Это был рабочий район, там, среди деревянных бараков и прошло мое раннее детство.
   Виталий, молодой рабочий ювелирной фабрики, познакомился с Верочкой, специалистом по драгоценным металлам, когда она зашла в цех с какой-то проверкой. Он влюбился в сероглазую красавицу, с вьющимися золотыми волосами, с первого взгляда, и начал ухаживать за ней, приглашал в театры, кино, на творческие вечера. Он был симпатичным, веселым и щедрым парнем. В 1952 году они поженились. Свадьбу справили в мастерской знакомого скульптора. С жильем было плохо, но молодоженам выделили шестиметровую комнату в коммунальной квартире.
   Мне было четыре года. Проснувшись утром, я с изумлением увидела папу, который улыбался мне с гардероба, а я в это время лежала на раздвинутом обеденном столе, почему-то мне там устроили постель. Папа сказал, что они с мамой поссорились.
   Когда мне исполнилось шесть лет, родители развелись, чтобы улучшить жилплощадь, но так и не сошлись обратно. Виталий сразу почувствовал себя свободным, и нашел другую женщину, у него появилась другая семья.
   Он не захотел заниматься ювелирной штамповкой, душа художника просила творчества, и Виталий ушел с работы на ювелирном заводе, чтобы устроиться массовиком-затейником на теплоход, там ему платили мизерную зарплату, зато он ходил по Волге, «на всем готовом» и развлекал людей. Он был неистощим на выдумки! Эта работа ему очень нравилась, но алименты присылал по 15 рублей в месяц. Мама, бабушка и я погрузились в нищету. Мама заболела, тяжело заболела, подолгу лежала в больницах. Бабушка получала маленькую пенсию, потому что вырастила пятерых детей нигде не работая. То, что на ней были дети, хозяйство, готовка, стирка – все это приравнивалось к тунеядству. Тогда все должны были работать: «От каждого по способностям, каждому по труду», девиз социализма. Именно поэтому меня отдали в ясли в восемь месяцев, ведь мама должна была идти на работу, да и школа у меня была с «продленкой».
   То есть с утра уроки, потом обед, прогулка в школьном дворе, затем опять в класс, делать уроки на завтра.
   Мама так и не смогла простить измены, она запретила отцу даже приближаться ко мне. Иногда он все же навещал меня в школе, дарил подарки, но часто такие, которые я не могла принести домой – аквариум с рыбками, например, который он установил в моем классе, чтобы я любовалась ими хотя бы в школе.
   Как-то подарил мне коньки-фигурки, сам учил меня в тот вечер на них стоять, я была так счастлива! Темный каток, снег, сугробы вокруг и крепкая отцовская рука, которая не дает мне упасть. Но летом мама их продала, сказала, что у меня к зиме вырастет нога и она мне купит другие.
   Других не купила, также получилось с велосипедом «Школьник», который подарил отец и успел научить на нем кататься.
   Я помню постоянное безденежье и длинные очереди в ломбард. Прекрасным подарком на день рожденья была шоколадка, от которой отламывались кусочки в течение недели. После развода мы переехали на Автозаводскую улицу в пятнадцатиметровую комнату, окна которой выходили на пыльный двор без единой травинки, там я и гуляла после школы.
   У девчонок была такая игра, называлась «Секретики», мы копали маленькую ямку, клали туда кусочек фольги от шоколадки, или фантик, потом брали осколок стекла, накрывали свои сокровища и присыпали землей. У меня тоже было такое стеклышко, только там чаще всего были одуванчики, тополиные сережки… Приятно было найти это заветное местечко, отодвинуть ладошкой сухую пыль и заглянуть через стекло в другой мир.
   Трава росла там, где проходила железная дорога, на откосах, невероятно красивая, ярко зеленая, как из волшебной сказки. Я пробиралась туда иногда, несмотря на запреты, смотрела на огни проходящих поездов, в которых люди куда-то ехали – там была другая жизнь. Однажды зимой, вечером, тогда мне было семь лет, я каталась на лыжах по темному двору, который освещался только светом окон. Мне быстро надоело кататься одной, и я спустилась в подвал, где жила моя горбатенькая подружка Машенька. Прислонив лыжи к стенке, я позвонила в дверь, и вдруг оттуда раздались крики, стук, дверь распахнулась – на пороге стоял отец Машеньки, совершенно пьяный и с криком «Убью, зараза!» начал на меня падать. Я в ужасе взлетела по лестнице, и там, в морозной темноте я поняла, что лыжи остались внизу. Оттуда, снизу, все еще раздавались крики. Нет, ни за что на свете я не пойду туда еще раз! Но как же лыжи? Еще час я таскалась по заснеженному двору, а замерзнув, зашла к однокласснику Мишке, который жил в соседнем подъезде. Мы немного поиграли в железную дорогу, и я поняла, что уже поздно только потому, что страшно проголодалась. Выйдя во двор, который освещали только редкие окна, я осторожно спустилась в злополучный подвал. Мои лыжи так и стояли у стены. Я быстро схватила их и помчалась, наконец, домой.
   А дома я узнала, что мама и бабушка ходили меня искать, кричали, звали и теперь, «на радостях», мама начала хлестать меня старыми проводами. Я забилась под кровать, там проволока почти не доставала меня. Тогда я усвоила на всю жизнь, что маму нельзя заставлять беспокоиться, надо приходить вовремя…
   – Зато у меня были Книги! Они со мной с детства! Я не вылезала из школьной библиотеки, сначала запоем читала сказки, все, какие нашла. Подружки смеялись надо мной, «В третьем классе читает сказки!» – они считали себя взрослыми. Но я не могла без них, без волшебных сказок, особенно были хороши сказки Гауфа, потом я открыла Конан Дойля, Дюма, Джека Лондона. Дюма стал самым любимым писателем. Прекрасные дамы, благородные герои! Я начала рисовать. В тетрадях появились портреты мушкетеров, изображения шпаг, мушкетов, и, конечно, лошадей, хоть вживую я их никогда не видела.
   Нет, видела один раз. Мама послала меня купить билеты в кино во дворец культуры, билеты стоили по десять копеек, а она дала мне бумажный рубль, который я зажала в кулачке. На улице стояла лошадь, запряженная в телегу, такая большая, красивая, с добрыми глазами и бархатными губами. Я облазила все вокруг и нашла несколько пыльных травинок, которые предложила этому неземному существу. Потом пришел хозяин, и они уехали. Тут я спохватилась – рубль исчез!


   Я обошла все закоулки, где искала травку, но нет, я стояла и плакала. Иногда прохожие спрашивали меня, почему я плачу. Хватаясь за соломинку, я пыталась рассказать о своей потере, но, не дослушав, люди проходили мимо. Пришлось вернуться домой. И, на удивление, мама не особенно меня ругала, даже дала еще десять копеек, чтобы я все-таки сходила в кино, хоть одна.
   Моя бабушка все деньги пересчитывала на булочки. Городская булка стоила семь копеек, вот она бывало, и говорила:
   – Сколько булочек можно купить на рубль!
   Когда по телевизору, в передаче «В мире животных», показывали тюленя, дельфина или еще какое-нибудь крупное животное, она всегда спрашивала:
   – А их едят? Вон сала сколько!
   На что я отвечала:
   – Что ты, бабушка, они такие красивые!
   Рисовать я начала в студии при Дворце Культуры ЗИЛ. Это был действительно дворец – с мраморными колоннами, зимним садом и бесплатными кружками на любой вкус.
   Я прогуливала занятия, несмотря на свою любовь к рисованию, чтобы научиться фехтовать и стрелять, как мушкетеры, наблюдала звезды в обсерватории и однажды даже затмение солнца. Меня интересовало слишком многое, а в школе мне было не интересно, за исключением, возможно, биологии, рисования и иногда литературы. Училась я очень неровно, то на пятерки, то на двойки, и мама запрещала мне читать книги. С рисованием она еще смирилась, но забивать голову посторонними книгами!
   – Сначала уроки!
   Эти уроки никогда не переделать! И вот под учебником математики приютилась заветная книжка. Но бдительная бабушка отбирала роман, потом передавала маме, доходило до того, что мне приходилось прятать книги даже в подъезде.
   Однажды, когда я возвращалась из художественной школы, мне очень захотелось дочитать книгу. Было около половины десятого. Я встала под фонарем в нашем дворе, и читала еще час, смахивая время от времени снежную крупу со страниц. Дочитала. Теперь, если мама найдет, может отбирать. А однажды, все зимние каникулы я провела в читальном зале, прочитав «Десять лет спустя», которых не было в свободном доступе.
   Я перечитала всех французских писателей, каких только смогла найти. В школе учила немецкий язык, а мечтала о французском. Не подозревая о существовании частных репетиторов, о курсах иностранных языков, я вычитывала во всевозможных книгах французские слова в русской транскрипции, учила и с удовольствием их произносила.
   Я никогда не дружила с девчонками, с ними было невыносимо скучно – поддакивать, когда они говорят о новых тряпках, о своих мальчиках. У меня уже был воображаемый принц: благородный, красивый – он приедет ко мне. Я его терпеливо ждала и рисовала его, конечно же, на белом коне.
   У меня было странное свойство, я никогда не запоминала лица людей, даже когда дожидалась маму у метро, чтобы вместе куда-нибудь пойти. Вглядывалась в череду лиц, проходящих мимо, я начинала сомневаться, некоторые казались похожими на нее, мысленно я дорисовывала черты людей, какими я их себе представляла, их внутреннее состояние. Кто-то из великих сказал, что у людей с богатым воображением совершенно нет зрительной памяти! Но эти слова я узнала только в зрелом возрасте, и все детство и юность страдала, потому что все знают, что у художников должна быть прекрасная зрительная память.
   Несколько раз летом меня отправляли в пионерский лагерь, это сильно облегчало жизнь матери – от завода путевки были почти бесплатными, я была на природе, четырехразовое питание, а то, что ходили строем в столовую, спали в палатах по 15 человек – это пустяки! Но режим не для художника! Я выбиралась за территорию лагеря и углублялась в лес, где были друзья: и деревья, и птицы, и стрекозы, и кузнечики. Бродила по мелкой речке и ловила полотенцем мелких рыбок, выкапывала маленький прудик и устраивала свой аквариум, оказалось, что жук-плавунец, похожий на ласточку, нападал на них, пришлось его выпустить…
   Однажды, возвращаясь в лагерь по дороге, идущей вдоль леса, я сняла босоножки, и пошла босиком, загребая ногами мягкую пыль, подошвы просто погружались в шелк… и вдруг, что-то сильно кольнуло в середину стопы. Было очень больно, хромая, опираясь на пятку, я дотащилась до медпункта. Там промыли перекисью водорода и отправили в отряд. На следующий день, на этом месте образовалась фиолетовая шишка с грецкий орех. Пришлось меня отвезти в Чехов, там, в процедурной, я легла на стол.
   – Обними меня покрепче, потерпи! – сказала добродушная, полная медсестра.
   Врач вскрыла эту шишку. Я думала, я расплющу эту медсестру.
   К счастью, операция длилось недолго.
   Окончила я ту же самую школу, хотя мы с мамой опять переехали, уже на Пресню, приходилось ездить с Маяковской на Автозаводскую.
   На выпускной бал мама не смогла купить красивое платье, мне пришлось надеть белую блузку и коричневую юбку, и нашлась все же одна училка, которая спросила:
   – Почему не в белом платье?
   Этот вопрос меня удивил, одежда была совершенно не важна для меня. Я могла часами разговаривать с интересным человеком, но если меня спрашивали, как он был одет, я не могла вспомнить даже цвета глаз собеседника, я не видела. Зато я всегда видела настроение, характер, отношение человека ко мне.
   После школы я думала куда поступить, но во всех художественных ВУЗах надо было сдавать историю, которую я терпеть не могла, не находя в ней никакой логики, поэтому я предпочла сдавать физику и геометрию в педагогический институт на художественно-графический факультет. Там тоже давали художественное образование…
   Живопись и рисунок я сдала на отлично, а вот сочинение написала на «три», из-за пресловутой пунктуации, мне не хватило одного балла… На работу я не пошла, мне было всего шестнадцать лет.
   Иногда удавалось подрабатывать в качестве оформителя, рисуя афиши для клубов. Вечерами я продолжала ходить в художественную школу, там оставалось учиться еще один год.
 //-- * * * --// 
   Осень 1972 года. Сокольники. Знакомые слова, напоминающие о картине Левитана.
   Примерно такой пейзаж и был передо мной, когда я писала этюд во время практики в художественной школе. Колорит, правда, был другой – небо сияло пронзительной синевой, и дорожки были сплошь засыпаны желтыми листьями. Я стояла за этюдником, на картоне уже появились очертания аллеи, по которой прогуливались мамы с детьми, пенсионеры, пробегали собаки. Мне нужно было такое людное место, чтобы побороть свою стеснительность и научиться не реагировать на различные реплики гуляющей публики. Меня это ужасно раздражало – я не могла работать, когда за спиной кто-нибудь начинал задавать всякие дурацкие вопросы:
   – Девушка! Как Вас зовут?
   – А почему тут этот кустик не нарисован?
   – А где Вы учитесь?
   – А что Вы делаете сегодня вечером?..
   Вот и сейчас, я почувствовала – кто-то стоит за спиной. Давно. Главное сохранять видимость спокойствия, не оборачиваться! Не получается, движения кистью становятся бестолковыми, мажу невпопад. Кто-то еще тронул за плечо. Еще чего не хватало! Развернувшись, я произнесла с отличным произношением французскую фразу:
   – Кэс – кё – се!

   Как это у меня выскочило, я сама не поняла… Передо мной стоял юноша потрясающей красоты: темно-серые глаза в которых асфальтовым тоном отражалось небо, волосы светлые, не соломенные, ближе к светло-русым, кожа, тем не менее, была не как у блондина, не розовая, а матовая, чуть-чуть отдающая смуглостью. При этом темные брови, ресницы, красивый рисунок губ. А нос! Крупный, не прямой, и не с горбинкой, описать невозможно – проще нарисовать…
   Художники не знают правил приличий – перед красотой они беспомощны, стараясь запомнить, они могут смотреть, не отрывая глаз сколь угодно долго. Вот я и «уставилась».
   Тем не менее, молодой человек что-то говорит, улыбаясь, и говорит по-французски!
   – Красиво-то как! – подумала я, может это сон? Во снах так и происходило, так же невозможно красиво.
   Юноша вдруг замолчал, и вопросительно посмотрел на меня. Я спросила:
   – Всё?
   – Всё! – он ответил по-русски. У него изумленное лицо. Мы молча смотрим друг на друга. Я беззастенчиво продолжаю разглядывать его, пытаясь понять, почему это лицо так красиво.
   Он засмеялся, поняв свою ошибку, но дальше стал говорить по-русски с небольшим акцентом.
   – Ты рисуешь это для чего?
   – Как для чего? Это у нас практика.
   – Зачем? Тебе же не нравится это рисовать!
   – Откуда ты знаешь?
   – Это видно по твоей живописи, на твоем картоне «написано», что ты делаешь «работу», она тебе не нравится, но чувство долга заставляет тебя продолжать.
   – Так прямо и написано? И что ты предлагаешь?
   – Приходи завтра сюда, я тебе буду помогать!
   – Как? Держать под руки? Поднимать краски?
   – Добрыми советами!
   – Это интересная мысль. Но мне правда этот пейзаж не нравится!
   – Тогда приходи к лошадкам.
   – Каким лошадкам?
   – Здесь есть конюшня.
   – Где!?
   – У тебя найдется лист бумаги? Я тебе нарисую.
   Я давно мечтала о лошадях, рисовала их без конца, но живьем их почти никогда не видела. Я с восторгом узнала, что в Сокольниках есть конюшня, где за 80 копеек можно кататься целый час на лошади.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Поделиться ссылкой на выделенное