Михаил Серегин.

Убойные ребята

(страница 4 из 16)

скачать книгу бесплатно

Свиридов же долго не мог заснуть. Смутная, немотивируемая тревога, тлевшая в нем еще при подготовке к дальней командировке, разрасталась. Нет, не этот пухлый майор, нет, не нетрезвый лейтенант Леня, и даже не носато-усатый армянин, который, может быть, и являлся автовладельцем Аветисяном, обратившимся в милицию по поводу якобы угнанной машины, – не они конкретно тревожили его. Нет, что-то гораздо менее ощутимое, менее определенное – словно чье-то назойливое, еле уловимое прикосновение, чье-то неотступное внимание, ведущее его по дороге Хабаровск – Владивосток, как выслеживают дичь. А может, все началось и раньше. Гораздо раньше.

Он не стал перебирать в мозгу перипетии этого длинного дня. Он перевернулся на узкой лавке и заснул. Ему снилась черная, обвитая трещинами дорога, на которую просачивается из близлежащих деревьев рев тигров. Тигры почему-то щеголяли в милицейских фуражках, а потом под ноги попалась колдобина, Свиридов упал, в лицо упругим тигриным прыжком кинулся трещиноватый асфальт, и стало больно. Последнее, что он успел запомнить, была красная машина с заляпанным номером, на дикой скорости пролетевшая мимо него и обжегшая холодом щеку.

Он открыл глаза и обнаружил, что упал с лавки и лежит на боку – неловко подтянутый локоть, боль в бедре – и с прижатой к холодному мокрому полу щекой.

Глава 3
ПОШЛАЯ, КАК ЖИЗНЬ, ИСТОРИЯ

Юля припарковала свой красный «Хендэй Соната» у трехэтажного белого здания, которое было ей хорошо знакомо. Она раза два или три останавливалась здесь на постой. Гостиница была не ахти, не чета владивостокским, новосибирским и особенно московским. Тремя этими городами и исчерпывался список больших населенных пунктов, в которых приходилось бывать Юле. Она давно хотела попутешествовать за рубежом, средства позволяли, но не позволяли, так сказать, спонсоры. Хотя нет, слово «спонсор» перестало быть актуальным года как два уже; сейчас богатые папики предпочитали камуфлироваться более обтекаемыми словами типа «меценат», «компаньон» и даже «друг детства». Заменяя этим упомянутое слово «спонсор», в народном понятии едва ли не эквивалентное слову «сутенер». Нет, скорее нечто среднее между «сутенером» и «ворюгой», только очень крутым и потому еще более ненавистным. Юлины «меценаты» и «компаньоны» объединились в одном лице – в бугристом и скуластом лице Вадима Орехова по прозвищу Грек. Этот Грек в свое время прославился тем, что среди бела дня на площади расстрелял чеченского авторитета Казбека с пятью сподвижниками. Разумеется, не в одиночку. Прокурор города, который с покровителями Грека еженедельно выезжал на пикники, едва ли не в прямом эфире назвал того, кто убил кавказцев, благодетелем всего Приморья. Греку ничего не было, хотя имя убийцы знали чуть ли не все.

Юля называла это дальневосточным синдромом. Это когда очевидное преступление остается безнаказанным, потому как закон что дышло – куда повернешь, то и вышло. Ведь это особенно удачно выходило в Приморье, которое ближе к Токио, Сеулу и Пекину, чем к столице собственной страны.

Дальневосточный синдром БЕЗНАКАЗАННОСТИ. Юля давно знала, что в Приморье как нигде в России власть срослась с бандитизмом. Знала – то есть не по красивым словам, а по собственному опыту и из собственной жизни вынесенным урокам поняла.

Она вошла в вестибюль гостиницы и даже бровью не повела, когда торчащий за стойкой рослый молодец выпучил на нее глаза, как будто увидел голливудскую знаменитость. Юля давно свыклась с тем, что она красива, и порой ослепительно красива, и эта привычка давно превратила восхищение и комплименты со стороны других людей в обыденность, скучную и утомительную. Она ненавидела, когда мужчина начинал делать ей комплименты. Юля всегда ждала, что это вот-вот выплеснется в явную грубость и необузданность. Потому она спокойно оборвала служителя гостиницы, когда он попытался преподнести ей коряво слепленный комплимент, и небрежно подала ему двумя пальцами свой паспорт.

– Строгина Юлия Павловна, – прочитал тот. – Что, в самом деле строгая?

– В самом деле, – отозвалась она. – Давайте ключ, я хочу спать.

– Проводить вас…

– …до номера, до кровати, до ручки? Не стоит. Я как-нибудь сама.

Юля была зла. Это было тем более странно, что назавтра ей предстояла веселая встреча со старыми друзьями, которые наметили пышный пикничок и, быть может, уже прибыли на условленное место. Дождь им не помеха. Они же возьмут ящика два водки, на меньшем не сойдутся. Юля была тем более зла, что не понимала причин своего отвратительного настроения. Да, ей предстояла очередная опасная работа. Но ведь давно прошли те времена, когда чувство нарастающей опасности было острым, как лезвие бритвы. Все притупляет время – и режущую кромку ножа, и обжигающий холод снега на коже; и пучеглазый страх, таращащийся на тебя из каждого угла, из-за каждого куста, тоже подвластен этому всемогущему времени.

Юля прошла в номер и, не раздеваясь и не зажигая света, бросилась на кровать.

– Наверно, скоро сдохну, – сказала она громко и сама испугалась своих слов, потому что тотчас же вскочила, зажгла свет и начала смотреть на свое отражение в слегка покосившемся зеркале. Оттуда на нее несколько тревожно взирала эффектная женщина лет двадцати трех, со стильной прической и притененно-бледным лицом с тонкими чертами. Широко расставленные глубокие глаза, точеный носик, чуть приоткрытые губы, за которыми видна перламутровая полоска ровных зубов. Юля приняла нарочито томное выражение лица, а потом резко перешла к мине глупой малолетней кокетки, собирающейся залучить к себе в гости ухажера из 8 «Б». Что характерно, то и другое вышло на заглядение, и она рассмеялась несколько истерично. Что-что, а играть она умела. Учили. Учителя были хорошие.

Юля была дочерью врача-хирурга. Отец, Павел Кимович, воспитывал ее один, мать умерла, когда девочке было года три или около того. Юля была единственной дочерью, и потому недостатка ни в чем не испытывала. Павел Кимович всегда хорошо зарабатывал, несмотря на то, что являлся носителем не самой денежной в России профессии: врач. При коммунистах он хорошо получал как заведующий хирургическим отделением в областной больнице, делал тонкие операции, которые, кроме него, во Владивостоке делали еще два или три человека. Затем он удачно вписался в волну реформ и перешел на работу в платную клинику. Где стал зарабатывать еще более неплохо. Были даже случаи, когда «новые русские», покалечившиеся в результате разборок, презентовали хирургу приличные суммы в валюте, от которых он, разумеется, никогда не отказывался. Сам Павел Кимович был неприхотлив в быту, он вполне удовлетворялся своим подержанным «Москвичом», дачкой плюс пять соток, смотрел старенький «Рекорд», да и то одни новости. Подрастающая Юля заставила его в корне изменить взгляды на жизнь. Юля не понимала, зачем складировать баксы в сундуке, если можно купить столько необходимых современному человеку вещей. Так были куплены новая машина, бытовая и видеотехника, компьютер, обставлена и отремонтирована квартира. Естественно, Юля вытребовывала у папы модные шмотки, косметику и все такое. Правда, Павел Кимович ее не распускал и злоупотреблять не позволял. То же было в отношении Юлиных знакомств с парнями: папа не неволил, но и из-под контроля не выпускал. Всегда знал, с кем общается его дочь, думал: «Что ж, выйдет замуж за хорошего человека, и мне, и ей лучше будет». Под аккомпанемент этих расслабленно-бытовушных мыслей Павел Кимович как-то раз пришел с работы, с ночного дежурства, раньше, чем следовало, и обнаружил дома занимательную картину: Юля лежит спиной на столе, совершенно голая, закинув ноги на плечи к совершенно незнакомому Павлу Кимовичу молодому человеку. Молодой человек был одет солиднее, чем Юля – на нем были майка и правый носок.

Юля ничуть не смутилась приходом отца. Она сказала:

– Папа, только не сердись. Ты же знаешь, что рано или поздно так должно было произойти. Ты же сам говорил, что мы должны быть друг с другом честны. Я совершенно с тобой откровенна. Это Дима, я его люблю. Он будет моим мужем.

Павел Кимович, как медик, был человеком широких взглядов. Он только спросил у дочкиного избранника Димы за ужином (после того, как молодая парочка счастливо докончила начатое, уже имея за стенкой неприятно удивленного родителя):

– Вы как… расписываться будете или, как сейчас у молодежи модно, так поживете?

– Как модно, – беспечно ответил тот.

Павел Кимович не спорил, Юля была счастлива. Дима был из хорошей, известной в городе семьи, очень приличной и достаточно состоятельной. Павел Кимович разговаривал с отцом Димы, тот был максимально сдержан, но в целом поддержал решение сына жить с дочерью Павла Кимовича. Юля также разговаривала с отцом Димы, и ей показалось, что тот, хоть и говорит максимально доброжелательно, что-то постоянно недоговаривает и все время смотрит в сторону. Как оказалось, для таких недомолвок имелись основания. Достаточно серьезные основания.

Поначалу Юля действительно была счастлива. Она поступила на первый курс Дальневосточного университета, родители Димы и Юли скинулись на свадебный круиз. Жили у Юли – в распоряжении Павла Кимовича была трехкомнатная квартира, – а со временем рассчитывали обзавестись собственной жилплощадью. Юля была в восторге от Димы, он казался ей красивым, остроумным, элегантным, рисковым. Он ничего не боялся. Он сказал, что это у них семейное, что его старший брат Вадим воевал в Афганистане и имеет боевые награды. И это была совершенная правда. Правда, Юля никогда до того не видела Диминого рискового брата, но она твердо знала: все-все правда. И про награды, и про рисковость.

Рисковость и сыграла с Димой и Юлей страшную шутку. Дима предложил на пробу «вмазаться», как он выразился, героином. Мода, поветрие, а во Владивостоке с этим никогда не было проблем. Только потом он сказал, что «проба» на самом деле давно не была первым его опытом. Что было дальше, Юля не любила вспоминать. Она подсела на героин, иногда баловала себя кокаином, который Дима именовал «кокосом», а однажды поймала себя на мысли, что все карманные деньги, выдаваемые ей отцом, она тратит на наркоту. А если не сама, так у нее стреляет Дима. К тому же, между делом, она открыла для себя, что ее собираются выгонять из университета. Павел Кимович тоже, кажется, заподозрил неладное, к тому же его до крайности удручало то обстоятельство, что Дима нигде не работал, откровенно валял дурака, но самым опасным было то, что Павел Кимович четко отследил наметанным хирургическим глазом: первая стадия наркозависимости. А там и вторая, и покатилось.

И Юля услышала от отца жестокие слова:

– Раз у вас, некоторым образом, семья, то извольте себя обеспечивать, а не сидеть на шее у родителей! Ты, Юля, сама выбрала себе человека, я тебя не торопил и не подталкивал. Не обессудь, но жить живите, а денег я больше давать не буду. Не в коня корм, – закончил он.

Ночью у Юли была дикая истерика. Она поняла, что отец в самом деле денег не даст. Раз он сказал, значит, так оно и будет. Она знала и то, чего не знал Павел Кимович: что родители Димы давно не давали ему ни копейки – уж им-то было известно, на что тот их потратит. До сведения Павла Кимовича это не было доведено из чисто эгоистических родительских соображений: а вдруг непутевый сыночек под влиянием свежей, молоденькой девушки изменится, тем более что он, кажется, к ней привязан? Не получилось.

А потом был жуткий разговор с Димой. Дима сказал Юле, что так дальше жить нельзя и что деньги нужно где-то взять. Сначала они продали все Юлины украшения. Потом кое-что из вещей. Но все имеет печальное свойство заканчиваться. В том числе вещи, которые можно продать. Когда они закончились, Юля сама стала такой вещью. Нет, Дима все знал. Более того, он сам устроил Юлю в одно из самых приличных эскорт-контор в городе. Как позже она узнала, это старший брат Димы помог. Наверно, к тому времени у нее настолько сбилась планка, что она с покорным равнодушием приняла то, о чем помыслить даже не могла совсем недавно. Но, к счастью, Юля в эскорте проработала недолго. Неделю. Когда их привезли на очередной заказ в баню, то среди почтенных сорокалетних мужчин в простынях, которые вызвали себе девочек позабавиться, она увидела… собственного отца. Павла Кимовича. Если даже затуманенную наркотой Юлю эта встреча, что называется, «пробила», то легко представить, какое смятение он испытал, когда увидел свою дочь среди пяти выдернутых на выбор проституток. Он же не мог сказать своим коллегам, что это его дочь! Конечно, ее выбрали, еще бы – остальные были только фоном для Юли. Выбрали ее и еще одну девушку, и несколько минут спустя Павел Кимович с багровым лицом глотал водку, как воду, и стекленеющим глазом наблюдал, как его же друзья и коллеги, прекрасные люди, трахают его единственную дочь! Он хотел сказать, что не смейте, что нельзя так, что это ведь Юля, но что-то раз за разом пришпиливало его язык к небу. Сначала он думал, что это трусость. Злился, ненавидел себя и еще больше – дочь. Потом, когда Юля вспоминала, что ведь и она тоже смотрела в сторону неподвижного отца за столом, обмотанного белоснежной простыней, из которой торчала взлохмаченная голова его с багровым лицом и пылающими ушами – у нее словно переворачивались и колом вставали внутренности. Неловкость, доходящая почти до физической боли, а если ее не было, то хотелось причинить ее себе, закусить до крови губу или впиться в кожу длинными ногтями.

Когда им удалось остаться наедине, Юля, завернутая в простыню, отвернулась и что-то тупо жевала. Павел Кимович спросил глухо и отрывисто:

– И как же ты могла, дочь?

Если бы он начал кричать, топать ногами, пускать пену и пузыри и поливать ее десятиэтажным матом, Юля меньше бы испугалась. К мату и пене она была готова. А не готова она была вот к этим спокойным, даже участливым словам, в которые сложно было вникнуть так глубоко, чтобы понять, какую муку они скрывают. Юлю затрясло:

– Папа, я правда… я не… папа, никогда, никогда!.. Это он, он… он просил, чтобы я… к тому же у нас в последнее время плохо… плохо, он сказал, что нужно привнести новую струю… чтобы слаще… чтобы было…

– С сексом у вас, значит, плохо, – выговорил Павел Кимович, – понятно. Это как же, тебе семнадцать, ему двадцать три, еле-еле сороковник на двоих наскребли, и с сексом плохо? Да, наверно, это я виноват… не надо было подозревать, нужно было принимать меры!..

– Какие меры, папа? – пролепетала Юля.

– Ты ведь сейчас под героином? – вопросом на вопрос ответил Павел Кимович. – Так, да? Из-за него и на панель пошла, так, да? Денег я перестал вам давать, я и виноват? Да, я виноват, но не в том, что не даю денег, а что сразу не разглядел!..

Павел Кимович замолчал. Больше он ничего не говорил. Он спокойно дал забрать дочь вернувшемуся за ней сутенеру из эскорт-конторы, ночевал у одного из друзей, где страшно напился. Утром, оклемавшись, вспомнил ночной кошмар и вернулся домой. Юля ничего этого не помнит, она узнала все только со слов отца. Павел Кимович нашел дочь в буквальном смысле валяющейся в комнате. Где-то в углу. Спала. Бредовый, тревожный полусон, липкий, утомительный, снятся реки холодной ртути, вырастающие из земли шпили, колючая и сухая ящерица боли в ногах и руках. Павел Кимович смотрел на нее, слез не было, давно дремавшая в нем ненависть просыпалась и расправляла затекшие члены. Нет, не к дочери. Павел Кимович отправился на работу, где сделал сложнейшую операцию и при одной присутствовал в качестве консультанта, что для него оказалось еще утомительнее, чем оперировать самому. Страшная нервная дрожь в теле требовала настоящего выхода. Он знал, что делать.

Самая жуткая в его жизни операция была сделана без сучка и задоринки. Он пришел домой вечером, но никого не было. Он открыл ящик для столовых приборов и вынул оттуда внушительный ампутационный нож, коллекционный, времен Первой мировой, который ему подарил на юбилей профессор Вершинин. Привычно взвесил его на руке. Нож прекрасно подходил для разделки мяса, так его обычно и использовали. Только то мясо, которое собирался разделывать сегодня Павел Кимович, еще НЕ ПРИШЛО домой. Страшно хотелось выпить, но Павел Кимович знал, что этого делать пока что не стоит. Хирург Климов позволял себе мензурку спирта или стопку коньячку только после того, как работа была выполнена.

Павел Кимович, сгорбившись, сидел у окна, когда во дворе показалась знакомая сутулая фигура зятька. Тот шел спокойно, пил сок. Дима никогда не пил спиртного, и Климов помнил, что при первом знакомстве с ухажером дочери он этому обрадовался, но лишь до тех пор, пока не узнал, почему тот не любит выпивать. Кто не знает: героин и алкоголь совершенно несовместимы.

Павел Кимович вышел на лестничную клетку. Было уже поздно, подъезд был пустынен. Он стал у лифта. Лифт тронулся и, загудев, пошел вверх. Павел Кимович молил бога, чтобы к Диме не подсел в кабинку лифта кто-то второй.

Двери открылись. Вышел Дима. Один. Павел Кимович спросил тихо:

– А где Юля?

– А это у вас надо спросить, папаша, – развязно сказал тот, – она мне заявила, что пойдет к папе. К вам то есть. А что вы тут стоите?

Павел Кимович ответил тихо:

– Тебя жду.

Лицо Димы вдруг страшно побледнело, он как-то сразу все понял, попятился и полусогнутыми пальцами стал искать кнопку лифта. Он успел ее нажать, двери раскрылись, потому что лифта никто не вызывал – но это уже не помогло. Павлу Кимовичу показалось, что стены подъезда вздрогнули и стали пульсировать, как на секунду ожившее сердце – когда острая хирургическая сталь, шутя прорезав кожу куртки и собственную Димы кожу, пробила реберные хрящи и вошла в сердце. Климов, как хирург, прекрасно знал, куда следует направлять нож. И у него была отменно твердая рука оперирующего врача. Павел Кимович хладнокровно провернул нож в ране, чтобы до неузнаваемости изменить ход раневого канала и снизить точность экспертизы. Позже он говорил Юле, что никогда прежде не убивал человека, даже нечаянно на операционном столе. Судьба распорядилась так, чтобы первый человек под операционным ножом хирурга Климова умер вовсе не в операционной палате.

Дима упал в раскрытые створки лифта. Павел Кимович надел перчатку и нажал кнопку первого этажа. Лифт поехал вниз.

* * *

Наутро Павел Кимович проснулся от звонка следственной группы в дверь его квартиры. Вернувшись после допроса с подпиской о невыезде, он наконец-то застал дома дочь, молча раздел ее догола (ничего нового в ее анатомии для него уже не оставалось после той злополучной сауны!!) и приковал наручниками к батарее.

Юля плохо помнит то время; все краски мира, даже то немногое, что дает зажатое в четырех стенах комнатное пространство, съела боль. Павел Кимович продержал ее прикованной к батарее, как показалось Юле, тысячелетие. На протяжении всего этого времени он ходил на допросы, где следак, «подогретый» отцом и братом убитого Димы, задавал ему одни и те же вопросы, шел на все провокации, брал на «пушку» в надежде, что «клиент» расколется. К примеру, подсовывал ему следующее:

– На вашем ноже нашли кровь Дмитрия плюс отпечатки ваших пальцев!

Павел Кимович прекрасно знал, что этого не может быть, потому что сразу после убийства нож был ненадолго замочен в концентрированной перекиси водорода. Он отвечал спокойно, что официального заключения экспертизы насчет следов крови нет, но даже если бы и было, то нож использовался как средство для резки мяса и Дима вполне мог порезаться. Одним словом, дело так и повисло «глухарем». Юле удалось вылечиться, она стала нормальным человеком и через три месяца удачно вышла замуж, и только тогда отец рассказал ей эту жуткую историю.

– Просто мне поступила анонимка с угрозами, а еще несколько раз звонили в трубку и молчали, – сказал он. – Но ты не волнуйся и забудь. Никто ничего не докажет.

Юля на некоторое время успокоилась. Она прожила со своим мужем три месяца, наверно, это время было наиболее удачным в ее жизни, хотя счастливой она себя уже не чувствовала. И, наверно, лишилась навсегда способности полнокровно наслаждаться жизнью.

А потом посыпалось, как штукатурка с потолка в подтапливаемой сверху квартире. Сначала погиб в глупой автокатастрофе муж (правда, чем дальше, тем больше Юля думала, что не такой уж глупой могла оказаться эта катастрофа). Потом исчез отец. Он давно предупреждал о возможности такого исхода в отношении себя. Быть может, сбылся его прогноз, и его достали родственники убитого Димы, решившие хоть на ком-то отыграться за смерть своего наркомана.

Юля металась, как загнанная землеройка, и тут прихлопнуло ее саму: нет, ее не похитили и не устроили автокатастрофу. Она сама нашла себе заботу. Точнее – работу. А почему, спрашивается, не искать эту работу, не добиваться ее, работы, если тебе ее предлагают – звонят из солидной, пользующейся хорошей репутацией фирмы и предлагают пройти отбор на предмет работы сначала в лучшем в городе модельном агентстве «Владивосторг» с постоянным выездом в Москву и Питер, а для самых-самых – поездка в Париж и стажировка у всемирно известного кутюрье?

Юля подумала и явилась на кастинг. Тут присутствовало около шестидесяти кандидаток. Из них жюри отобрало семь. Из этой великолепной семерки только одна имела опыт дефиле и владела приемами профессиональной манекенщицы. Остальные шестеро были юны, самой старшей было едва двадцать лет, а самой младшей – семнадцать, почти как Юле с ее неполными восемнадцатью. Вышло без обмана, которого опасалась Юлия, – все семеро в самом деле получили работу в модельном агентстве. Юля проработала тут около месяца, получала прилично, а потом ее вызвали к директору конторы на предмет важного разговора. Разговор в самом деле был важным, особенно если учесть, кто в нем принимал участие. А это были: президент концерна, в которую входило Юлино модельное агентство, г-н Виктор Васильевич Голубев; сотрудник УФСБ по Приморью Калитин; наконец, шеф охранного агентства «Гром» Вадим Орехов.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное