Михаил Серегин.

Пациент мафии

(страница 5 из 29)

скачать книгу бесплатно

Распространению японской живописи в отделении способствует заведующий – Степан Степанович Ланской, который, по-моему, является в душе самураем, суровым и сентиментальным рыцарем, ищущим вдохновение в дотошных и причудливых пейзажах Страны восходящего солнца. Однако репродукции, развешанные в нашем отделении, грешат все-таки излишней яркостью красок и глянцевитостью поверхностей, напоминая собой рекламу какого-нибудь мыла.

Под этим рекламным синим небом сидела сейчас жена генерала, нервно вертя в пальцах длинную сигарету. Курение у нас не поощряется, о чем, видимо, было сделано и дополнительное предупреждение, но генеральша едва сдерживалась, чтобы не щелкнуть зажигалкой, – я это чувствовал.

– Здравствуйте! – поспешно сказал я, чтобы отвлечь ее от черных замыслов. – Ладыгин Владимир Сергеевич! Вы хотели со мной поговорить?

Женщина подняла на меня сердитые глаза. Она была из тех особ, возраст которых крайне трудно определить издали, особенно если не присматриваться. Прежде всего в глаза бросались пышная прическа вызывающе платиновых волос и яркие контрастные цвета одежды – черный с красным. Я не говорю уже о таких вещах, как клипсы, цепочки и браслеты. Их было тоже как-то много, и они бросались в глаза. И уже позже вы замечаете неестественный блеск кожи на безжизненном лице, предательскую дряблость шеи и бледные пятнышки пигмента на руках – следы неумолимого времени. Впрочем, несмотря на это, жена генерала все равно была значительно моложе мужа, может быть, лет на пятнадцать.

– Я жду уже сорок минут, – неприятным каркающим голосом сообщила она. – Неужели даже здесь я должна терпеть произвол медицинских работников?..

Сказано было сильно, но я пропустил это замечание мимо ушей. Генеральша может себе позволить многие мысли высказывать вслух – это одна из приятных привилегий генеральского звания. У меня с привилегиями дело обстояло несколько хуже, поэтому я только лишь сказал:

– Прошу извинить – был занят с больными...

– Тут что, некому больше заняться с больными? – удивилась генеральша, но, решив сменить гнев на милость, осведомилась уже не столь агрессивно: – Как там Андрей Тимофеевич? Скажите мне правду!

Я сделал озабоченное, строгое лицо и объяснил:

– Определенного ничего сказать нельзя. В настоящий момент состояние больного стабилизировалось, но возраст... Инфаркт вообще непредсказуемая вещь. Мы делаем все, что в наших силах, но обещать чего-то конкретно не берусь!.. Впрочем, пожалуй, я могу разрешить вам короткое свидание. Буквально пять минут...

Женщина отрицательно покачала головой и скорбно усмехнулась:

– Молодой человек! Может быть, вам нелегко это понять.. Но... короче, наши отношения с Андреем Тимофеевичем... Не думаю, что это пойдет ему на пользу. И все-таки скажите честно – вы уверены, что он выживет?.. У нас два сына. Один здесь, в Москве, а другой сейчас в Англии. Он дипломат. Что мне ему сообщить? Не хотелось бы зря срывать его с места – это может повредить карьере, вы понимаете?

Я пожал плечами.

Меньше всего мне хотелось бы вредить чьей-то карьере.

– Вам достаточно сообщить, что Андрей Тимофеевич находится в тяжелом состоянии. Думаю, ваш сын сам решит, как ему поступить в данном случае.

Генеральша посмотрела на меня с сожалением.

– Ах, вы ничего не понимаете! – сказала она безнадежно и устало махнула рукой. – Ладно, доктор, благодарю вас!.. Больше я вас не задерживаю.

Разумеется, она не запомнила моего имени.

Я раскланялся и вышел в коридор, где сразу же наткнулся на Степана Степановича. Он подозрительно всмотрелся в мое лицо, как пограничник, сверяющий личность с фотографией в паспорте, цепко взял за локоть и отвел в сторону.

У него было невообразимо худое лицо с глубоко запавшими щеками – просто череп, обтянутый смуглой кожей. Такое лицо могло бы наводить на неизбежную мысль о скрытой болезни, источившей Степана Степановича, если бы не холодный самурайский огонь, постоянно горевший в его глазах. Жизни и энергии в высохшем теле Ланского хватило бы на двоих.

– Во-первых, Ладыгин, – сурово сказал он, – в ординаторской тебя просят к телефону. Это женщина, и она не на шутку встревожена. Только поэтому я не отчитал ее за звонок в рабочее время... Впрочем, отчитал, но дело не в этом... Во-вторых, в отделение приходят какие-то люди из прокуратуры, милиции... – Он оглянулся и добавил, понизив голос: – Из спецслужб!.. Разве это дело?! Я понимаю! – сказал он, сверкая глазами в ответ на мой протестующий жест. – Я понимаю, что ты ни при чем, что это трагическая случайность и так далее... И тем не менее выглядит это очень, очень неприятно! Убедительно прошу с этим разобраться, Ладыгин!

– Как же я разберусь? – резонно заметил я. – Я человек маленький. Это они со мной разбираются... Черт мне послал этого Казарина!..

– Как хочешь, Ладыгин, как хочешь! – воскликнул Степан Степанович, делаясь неприступным и сердитым. – Приглашай их к себе домой, в ресторан... Куда хочешь! Но на работе этого быть не должно! – Он пронзительно посмотрел мне в зрачки. – Уяснил для себя?!

– В основном да, – выдавил я.

– «В основном» здесь лишнее! – строго заметил Ланской. – Учись быть конкретным! И не забудь, тебя к телефону!

Этого-то он мог не говорить. На протяжении всего нашего странного диалога я только и думал о телефоне. Мне почему-то казалось, что это звонит Марина. Трудно было представить, чтобы кто-то еще мог встревожиться из-за моей персоны. Едва сдерживая себя, чтобы не перейти на бег, я поспешил в ординаторскую и взял трубку.

– Здравствуй, Володя! – услышал я ровный, пожалуй, слегка озабоченный голос Марины. – Твое задание я выполнила. Но мне не хотелось бы по телефону... Где мы встретимся?

– Вот черт! – сказал я, едва сдерживая ликование. – До двух я никак не могу уйти. Давай минут пятнадцать третьего у Пушкина, а? Кстати, у меня к тебе тоже есть нетелефонный разговор...

– Надеюсь, это не слишком личное? – со смешком поинтересовалась Марина.

– Сама решишь, – ответил я со вздохом.

– Хорошо, я буду, – сказала Марина. – Не очень задерживайся!

О том, чтобы задерживаться, не могло быть и речи. Едва дождавшись конца смены, я поспешил исчезнуть из больницы. Больше всего я опасался, что по пути меня перехватит следователь Рыбин или потерявший терпение Артем Николаевич, – кто их там знает, как велико их терпение, – но, слава богу, этого не случилось. Кстати, появление таких мыслей меня немного встревожило – что ни говори, а некий зародыш мании преследования поселился в моей душе. Я не отношу себя к категории невозмутимых, стойких натур – я достаточно импульсивен и, как большинство горожан, подвержен неврозам. Прямой контакт с государственной машиной мог основательно поколебать мое душевное равновесие.

Единственный, кто все-таки слегка задержал меня, была нянечка Любовь Михайловна. Это женщина лет сорока с небольшим, но выглядящая старше своих лет. Я знал, что она давно живет без мужа, со взрослой дочерью, что у нее неустроенная личная жизнь и вечная нехватка денег. Жаловаться на их нехватку и было ее любимым занятием.

Я прекрасно понимал, что этой женщине приходится нелегко, но все-таки ее вечно недовольное лицо вызывало во мне раздражение. Сейчас Любовь Михайловна шла мне навстречу с очень хмурым выражением лица.

– Уже уходите? – спросила она меня, как мне показалось, неприязненно.

– Да, смена закончилась. А вы?

– У меня еще дел полно. Крутишься, крутишься – толку никакого!

Я не стал вдаваться в эту тему и утешать Любовь Михайловну, а, быстро пробормотав что-то неразборчивое, удалился. У меня было слишком хорошее настроение, чтобы выслушивать брюзжание неудовлетворенной женщины.

Как ни торопился я на свидание, характер которого был недвусмысленно определен Мариной как не слишком личный, цветы по дороге я купил – это были три раскаленных докрасна тюльпана.

Марина ждала меня, сидя на скамейке сквера. Мои тюльпаны бросились ей в глаза издалека – она тут же поднялась и пошла навстречу. Лицо ее, обрамленное темно-каштановыми, коротко стриженными волосами, казалось немного утомленным. Карие глаза смотрели на меня с обычным выражением, в котором грусть и ожидание причудливо сочетались с беззлобной иронией.

– Привет! – сказала она, протягивая маленькую теплую ладонь. – Ты опять притащил цветы! Зачем?

– Чтобы ты заметила меня в толпе, – объяснил я. – Видишь, какие они яркие?

– Звучит убедительно. Спасибо, – сказала Марина, взяв у меня тюльпаны. – Без них ты совершенно сливаешься с толпой. – Она слегка улыбнулась и добавила сочувственно: – Ты что-то неважно выглядишь... У тебя был трудный день?

– Зато ты выглядишь прекрасно! – соврал я. – И наряд этот тебя очень молодит. Я не дал бы тебе сейчас больше двадцати.

– Перестань! – досадливо поморщилась Марина. – Я торопилась. Надела, что было под рукой.

На ней был джинсовый костюм, действительно придававший ей сходство со студенткой-старшекурсницей, и черная шелковая рубашка, под которой был повязан шейный платок – неизменная маскировка.

– Кстати, может быть, перекусим? – предложил я. – Ужасно хочется есть. Тут поблизости есть пиццерия. Как ты относишься к пицце?

– Я ее ненавижу, – равнодушно сказала Марина. – Но, если ты настаиваешь... Все равно где-то надо присесть.

Мы медленно направились в сторону кинотеатра «Россия»: Марина – задумчиво опустив голову и словно любуясь цветами, и я – с тревогой и нерешительностью поглядывающий на нее. Собственно говоря, нерешительность моя объяснялась просто – в обществе Марины мне уже не хотелось вспоминать о неотложных делах, а хотелось болтать о пустяках и отвлеченных, но весьма многозначительных предметах. Но я начал с того, что спросил:

– Признайся, где ты была этой ночью? Я звонил тебе весь вечер и утром – телефон не отвечал... Я испугался, не случилось ли чего...

Марина искоса посмотрела на меня.

– А я должна была непременно быть дома? – невинно поинтересовалась она. – Почему ты вдруг решил позвонить?

– Ты мне срочно понадобилась. Это было очень важно.

– Если это было так важно, ты мог бы и приехать.

– Неужели мог бы? – с надеждой спросил я.

– Конечно, – кивнула Марина, добавив с сомнением: – Если это было так важно!

– Как же я приехал бы, – немного растерянно заметил я, – если тебя все равно не было дома?!

– Да была я дома! – отмахнулась Марина. – Просто провозилась до полуночи с твоей загадкой, а когда вернулась, отключила телефон, чтобы выспаться... Кстати, мне в три часа бежать нужно, – сказала она, взглянув на наручные часы.

После этих слов я приуныл, но высказать своего неудовольствия вслух не успел, потому что мы уже стояли у дверей пиццерии. Забегаловка оказалась с претензией на оригинальность, на некую домашнюю обстановку. В воздухе витал аромат очага, над головой смыкались стилизованные кирпичные своды, трещало полено в камине, с полки горячо и легкомысленно поблескивали бутылки с итальянскими названиями, и даже официанты здесь были – вылитые итальяно, со жгучими бакенбардами и выразительными смуглыми носами.

Мы уселись за столик, и я, в надежде, что Марина все-таки раздумает покидать такой уютный уголок, предложил:

– А не выпить ли нам какого-нибудь кьянти? Или, на худой конец, чинзано... Как в песне – «постоянно пьем чинзано...», а?

– Я с удовольствием выпью кофе, – заявила Марина, строго глядя на официанта с продувной итальянской физиономией. – Большую чашку, пожалуйста. С сахаром.

– Будет сделано! – горячо заверил «итальянец», и, честное слово, мне послышалось, что он прибавил слово «синьора».

Я уныло заказал себе пиццу с сыром и стакан апельсинового сока.

– Итак, зачем я тебе вчера так срочно понадобилась? – поинтересовалась Марина, серьезно глядя мне в глаза.

– Сначала скажи, что ты выяснила, – пробурчал я.

– Хорошо, – кротко ответила Марина. – Тот предмет, что ты передал мне для экспертизы, является кассетой с микрофотопленкой. Объектом съемки являлась в основном документация некой фирмы. Как официальная документация, так и неофициальные записки, заметки в календарях и записных книжках. Съемка велась, по-видимому, импортной аппаратурой, применяющейся для промышленного шпионажа. Аппаратура эта довольно старая, и пользовался ею скорее всего любитель, потому что качество изображения оставляет желать лучшего. Однако, насколько я поняла, содержание некоторых документов, особенно тех, где упоминаются довольно известные фамилии, является, в принципе, компроматом. Я не специалист в этом вопросе, но речь там идет о продаже военных технологий странам «третьего мира». По-моему, это запрещено международными конвенциями, но как на это смотрят наши законники, точно не скажу. Это не моя область. Впрочем, думаю, руководству фирмы обнародование подобных документов в любом случае будет некстати. Наверное, такие вещи не афишируются... Вот и все, что я хотела тебе сказать.

– Гм, ну и что ты сама об этом думаешь? – осторожно спросил я. – Как с этой пленкой следует поступить? Ею уже интересовались – следователь из прокуратуры и господин из службы безопасности президента... Да и те, кто угробил Казарина, тоже. Первым двум я соврал.

– Зачем?! – подняла брови Марина.

Я смутился.

– Ну-у... Пленку-то я отдал тебе. Мало ли что... У меня нет никакого желания вмешивать тебя в эти дела.

– Весьма любезно с твоей стороны, – признательно сказала Марина. – Тогда я советую тебе выбросить эту пленку. Раз начал врать, то ври до конца, это я тебе как криминалист говорю.

Официант принес большую чашку ароматного кофе и еще теплую пиццу. Но мне уже расхотелось есть.

– Понимаешь, – сокрушенно признался я. – Врать уже не выйдет. Во-первых, Артем Николаевич, что из службы безопасности, пообещал меня непременно навестить еще раз. Он и в первый-то раз мне не поверил... А во-вторых, есть еще один неприятный момент. Исчезла жена убитого – сразу же, как покинула больницу, так и исчезла. Наверняка эти события связаны между собой. А как ее найти, если продолжать врать? Если она, не дай бог, погибнет, я буду косвенно виноват в ее смерти...

Марина посмотрела на меня, и, честное слово, мне показалось, что глаза ее потемнели от тревоги. Она отставила в сторону чашку и сказала:

– Тогда просто отдай пленку этому Артему... как его? Только учти – это люди особого склада. Они наверняка решат, что ты как-то замешан в этом деле или, по крайней мере, сунул нос в чужие секреты... И будут, кстати, правы. Но вот какие выводы они сделают из этого?

– Да бог с ними, с выводами, – махнул я рукой. – Тут вся штука в том, что я телефон этого Артема потерял. Не попрусь же я в Кремль – где тут у вас такой-то?.. Придется теперь ждать, когда он сам нагрянет...

Марина отхлебнула глоток из чашки и поморщилась – видимо, кофе уже остыл.

– А ты уверен на сто процентов, что этот человек действительно из Кремля? – задумчиво спросила она.

Я замялся. Насколько я помнил, никто из визитеров не предъявлял мне своих документов.

– Вот то-то и оно, – сказала Марина. – Может получиться так, что пленка попадет не в те руки, и женщине ты ничем не поможешь. Отдай ее следователю, и пусть он при тебе оформит протокол... Трудно сказать, чем все это обернется, – задеты интересы высокопоставленных чиновников – сделки утверждались в правительстве... Но выше головы все равно не прыгнешь.

Марина ободряюще мне улыбнулась и с сожалением посмотрела на часы.

– Все-таки уходишь? – сумрачно спросил я.

– Мне пора, – сказала она. – Позвони, как все утрясется. А это вот твой загадочный предмет.

Она положила на столик стеклянную трубочку из-под валидола, в которой перекатывался черный цилиндрик. Я демонстративно обтер стеклянную оболочку носовым платком и положил в карман пиджака.

– Твои отпечатки, – многозначительно сказал я.

Марина засмеялась и по-приятельски накрыла мою ладонь своей.

– Ты превращаешься в матерого шпиона, – шутливо сказала она.

Звук ее голоса, тепло руки и живой блеск темных глаз, которые были так близко, вдруг подействовали на меня так, словно я переживал все это впервые. У меня перехватило дыхание, и в груди поднялась горячая сладко-болезненная волна. Чтобы не показаться смешным, я тоже поспешил отшутиться.

– Я не шпион, а защитник вдов и сирот!

Марина коротко рассмеялась и поднялась со своего места.

– Все! Я бегу! Не провожай меня... И ни пуха ни пера, защитник!

Она потрепала меня по голове и быстро пошла к выходу. Я смотрел, как за ней захлопывается дверь, а потом машинально выпил свой сок, не почувствовав вкуса, и подозвал официанта, чтобы рассчитаться.

– Вам не понравилась наша пицца? – с затаенной обидой осведомился он.

– Ну что вы, – любезно ответил я. – По-моему, это я ей не понравился...

Я вышел на улицу и огляделся по сторонам. Шпион не шпион, но, должен признаться, на все вокруг я смотрел уже другими глазами. Причастность к чужим секретам ставила меня в критическую ситуацию. Залитые послеполуденным солнцем лимузины с непроницаемыми стеклами подкрадывались к тротуару. Я не знал, что мне делать. Слова Марины о том, что пленка может попасть не в те руки, смущали меня. В былые времена я доверился бы с потрохами любому участковому. Но теперь даже следователь московской прокуратуры не представлялся мне достаточно надежной фигурой. Постепенно мной овладела навязчивая идея подстраховаться. Из криминальных фильмов я знал, что владеющий тайной остается целым и невредимым до тех пор, пока эта тайна у него в руках. Если я расстанусь с пленкой, рассудил я, может получиться так, что за мою жизнь никто не даст и гроша. Но и не отдать ее я не могу. И мне пришла в голову совершенно безумная идея, которая в тот момент показалась блестящей. Я решил снять с пленки копию.

Нужный человек жил совсем рядом – в Успенском переулке. Был он профессиональным фотографом и горьким пьяницей. В светлые минуты он подрабатывал в нескольких газетах и делал весьма выразительные портреты на заказ. Заработав некоторое количество денег, он уходил в запой, и его коммунальная квартира превращалась в вертеп, где собирались такие же запойные профессионалы – неудавшиеся писатели, непродвинувшиеся артисты и нестандартные фотомодели. Когда-то захаживал на эти богемные оргии и я, и даже по молодости пытался помочь Ефиму – так звали фотографа – вылечиться от алкоголизма. Затея моя провалилась, но Ефим был настолько изумлен моим порывом, что сделал мой фотопортрет в таком выгодном ракурсе, что в нем узнавали кого угодно – Алена Делона, Майкла Дугласа, но только не меня. Этот портрет до сих пор валяется у меня где-то на антресолях.

Мы не виделись уже года три, но я надеялся, что Ефим меня не забыл – он не забывал ни одного человека, которого снимал. Для налаживания более близкого контакта я купил в магазине литровую бутылку «Кристалла» и направился в Успенский переулок.

У входа в подъезд я воровато огляделся по сторонам, ожидая увидеть плетущихся за мной громил с поднятыми воротниками. Но никого, кроме стайки детей, играющих на асфальтовом пятачке между старыми потемневшими домами, рядом не было. Я вошел в сумрачный подъезд, пахнущий кошками, и по щербатой узкой лестнице поднялся на третий этаж. На облупившейся двери торчали два электрических звонка. Насколько я помнил, кухню Ефим делил с глухой, ко всему безразличной старухой, но была ли она еще жива, я не знал. Кроме того, я забыл, какой звонок принадлежит Ефиму, и нажал сразу на оба.

Ждать пришлось недолго. Послышалось тюремное лязганье цепей и засовов, дверь со скрипом отворилась, и передо мной выросла мрачная фигура Ефима в старой тельняшке и спортивных шароварах с лампасами. Насупленную физиономию фотографа покрывала кудлатая с проседью борода.

– Привет! – сказал я. – Ладыгин. Володя.

– Да узнал я! – поморщился Ефим. – Заходи!

Я вошел в прихожую. В воздухе витал запах старой обуви и химикалий. На двери Ефимовой соседки висела наискось бумажка с печатью. На мой вопросительный взгляд Ефим буркнул:

– Преставилась старушка! Мир ее праху! А с комнатой домоуправление никак не разберется... Ну, выкладывай, с чем пришел! Наверное, не просто так завалился?

Многозначительно протягивая пакет, я сказал:

– Дело у меня к тебе, Ефим, срочное! На миллион!

Ефим скептически взглянул на содержимое пакета и равнодушно заметил:

– Отстал ты от жизни, старик! Я ведь в глухой завязке. Год уже. – И, заметив мою растерянность, добавил: – Но можешь оставить. Мне тут трубу в ванной менять нужно – пригодится. А вообще, чем я тебе помочь-то могу? Тебя вроде моя специфика никогда особенно не интересовала?

– Теперь интересует, – сказал я и достал из кармана упаковку от валидола. – Вот здесь микропленка. Ты копию сделать можешь?

Ефим взял трубочку, посмотрел на просвет.

– Пошли, что ли, на кухню? – предложил он. – Обмозгуем.

На кухонном столе стоял большой фотоглянцеватель и тарелка с нарезанным хлебом. Под потолком сохла на бельевой веревке фотопленка.

– Жрать хочешь? – спросил Ефим. – Могу яичницу сварганить.

Я с сожалением вспомнил несъеденную пиццу, проглотил слюнки и все-таки отказался – не хотелось терять время. Ефим вытряхнул на ладонь черный цилиндрик и оценивающе посмотрел на него.

– И срочно тебе? – с сомнением произнес он, поднимая на меня глаза.

– Хотелось бы сегодня, Ефим! – умоляюще сказал я. – Вопрос жизни и смерти.

Ефим покачал кассету на ладони и отрицательно мотнул головой.

– Сегодня не выйдет! – заявил он. – Мне нужно еще пленку подобную разыскать... На это время нужно. Я же, старик, микросъемкой не занимаюсь!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное