Михаил Делягин.

Возмездие на пороге. Революция в России. Когда, как, зачем?

(страница 5 из 40)

скачать книгу бесплатно

   Последствия этого для повседневной жизни могут быть просто любыми. Так что, если после «обеспечения последовательности налогового законодательства» (если оно, конечно, действительно произойдет, хотя, как показывает опыт, никакое предположение относительно мотиваций и интеллекта нашего руководства не является слишком плохим) к вам в квартиру зайдут, сломав двери, симпатичные люди с автоматами и начнут описывать ваше имущество, не спешите проклинать Чубайса: возможно, кто-то из ваших работодателей не перечислил в бюджет ваш подоходный налог, а время для подачи заявления в суд вы, не имея возможности узнать о факте вынесенного в ваш адрес решения налоговой инспекции, упустили.
   Профессиональные лоббисты администрации президента утверждают, что новый порядок никак не ухудшит реального положения налогоплательщика. Это верно лишь в одном случае: если исходить из того, что его уже просто нельзя ухудшить. Недаром налоговики произносят слово «недоимка» с ударением на втором слоге, а не на третьем, – по наблюдению известного адвоката С. Пепеляева, не от слова «иметь», а от слова «доить».
 //-- Налоговый террор – ключевой инструмент сознательной коррупции --// 
   Налоговая реформа в целом, за исключением отдельных омерзительных моментов (в частности, Единого социального налога, регрессивный характер которого превращает саму честность в исключительную привилегию богатой части общества), направлена на снижение налогового давления.
   Почему-то принято считать, что целью этого является увеличение средств, находящихся в руках бизнесменов, для стимулирования экономического роста, – однако смехотворность этой замшелой либеральной пропаганды в государстве победившей и безнаказанно резвящейся силовой олигархии бросается в глаза.
   На практике снижение официального налогового бремени сопровождается неуклонным и весьма последовательным ужесточением налогового администрирования, причем при резком усилении в этой сфере (в первую очередь в части увеличения числа возбуждаемых уголовных дел) активности МВД, гарантированно не разбирающегося в налоговых вопросах. Забавно: по большинству налогов уровень собираемости, по официальным данным Минфина, существенно превышает 90, а то и 95 %. В этой ситуации общее, а не точечное ужесточение налогового администрирования даже теоретически направлено уже не на рост собираемости налогов, а на уничтожение самих налогоплательщиков.
   Поставленные в невыносимые условия существования, налогоплательщики просто вынуждены направлять оставляемые им при помощи снижения официального налогового бремени средства (и даже сверх них) на выкуп своего права на существование у государственных структур, то есть на взятку.
   Насколько можно понять, налоговое бремя снижается и, соответственно, средства оставляются в руках бизнеса не столько для развития производства, сколько для высвобождения из бюджета средств, которые при помощи вымогательства можно будет переложить в карманы правящей бюрократии.
Бизнес выполняет всего лишь роль посредника, при помощи которого правящая бюрократия коррупционно присваивает потенциально бюджетные средства, предназначенные на нужды общества. Налоговый же террор, как, впрочем, и всякий террор, является не более чем инструментом решения конкретной – в данном случае коррупционной – задачи.
   Конечно, попутно решаются и политические задачи. Недаром в 2004 году на Лондонском инвестиционном (!) форуме «лучший министр финансов» Кудрин немало повеселил журналистов, публично сознавшись (правда, в свойственной путинским бюрократам агрессивно-угрожающей манере), что налоговые претензии к «ЮКОСу» были вызваны финансированием последним «не тех» политических партий.
   Однако главная задача налогового террора, как представляется, носит все же экономический и, более того, коммерческий характер. Впрочем, являясь ключевым инструментом системной и сознательной коррупции, налоговый террор в современных российских условиях неизбежно является тем самым и ключевым инструментом всей государственной политики.
   Наиболее ярко свидетельствует об этом известное высказывание Путина в последнем ежегодном послании Федеральному Собранию, с которого был начат этот раздел.
   Не оппозиционный комментатор, а президент, с великим тщанием и чудовищными издержками выстроивший-таки «вертикаль власти», угрожающе стоящую на все живое в России, публично, обращаясь к своей собственной бюрократии, сравнил деятельность налоговых органов с террористической деятельностью.
   Прошло более полугода – и что же? Ничего не изменилось, а президент, предостерегавший от налогового терроризма, своими руками драматически усугубил его, лично предоставив налоговикам качественно новые и не имеющие никакого оправдания с точки зрения здравого смысла возможности.
   Вопреки распространяющимся в обществе представлениям, президент России не глуп и не ленив, поэтому вряд ли это произошло от простого непонимания ситуации или по халатности. Скорее, причина другая: для руководителей нашей страны терроризм плох лишь тогда, когда он направлен против них самих. Если же он, напротив, направляется ими и является, таким образом, хотя и неформальным, но удобным и приятным инструментом управления страной, – тогда, вероятно, в нем нет ничего неприемлемого для них, ничего противоестественного!
   Возможно, президент Путин сравнивал действия налоговых органов с террором отнюдь не для того, чтобы призвать их к порядку, но чтобы еще более запугать всех, до кого налоговики пока еще по каким бы то ни было причинам не дотянулись, заранее лишив их воли к сопротивлению и к отстаиванию своих прав.
   Что же – возможно, это ему удалось.
   Прелесть нашего президента – в его искренности и откровенности, которая позволяет улавливать дух его политики и реагировать на его новации заранее и с достаточной эффективностью, даже не зная их содержания.
   В полной мере это относится и к бизнесу.


   Бизнес выражает свое отношение к существующему режиму прежде всего простейшим и наиболее естественным для него образом: финансированием. Естественно, это финансирование осуществляется в скрытой форме – ведь официальное финансирование оппозиции (без соответствующего разрешения администрации президента) для бизнесмена в современной России, насколько можно понять, в самом лучшем случае есть форма коммерческого самоубийства. Понятно, что скрытое финансирование, во-первых, ограничено по размерам и, как правило, эпизодично и, во-вторых, может осуществляться лишь по отношению к людям, которым бизнесмен доверяет и которые гарантированно не сообщат о факте этого финансирования представителям силовой олигархии.
   Это весьма существенно ограничивает как потенциальные возможности, так и политическую эффективность такого финансирования, однако сам факт его существования и даже увеличения безусловен, несмотря на усиление административного давления.
   При этом представители российского бизнеса, все в большей степени осознавая общность интересов различных групп оппозиции в рамках противодействия силовой олигархии, проявляют все большую толерантность и готовность поддерживать даже лично несимпатичных им людей, исповедующих далеко не полностью приемлемые для них политические взгляды.
   Парализующее оппозицию политическое сектантство 90-х годов (как либеральное, так и коммуно-патриотическое), несмотря на титанические усилия официальных политтехнологов, стремящихся максимально раздробить оппозицию, постепенно уходит в прошлое. Бизнесмены, в силу рода своих занятий значительно более прагматичные, чем представители других профессий, все в большей степени склонны ориентироваться не столько на совпадение своих взглядов со взглядами тех или иных оппозиционных политиков, сколько на эффективность последних в деле реализации общих интересов.
   Это объективно делает бизнес не только коллективным финансистом и мотором, но действенным объединителем оппозиции в единый фронт, противостоящий силовой олигархии. Действительно: финансируя различные группы, он неминуемо будет оказывать достаточно существенное влияние на характер и направленность их деятельности и, безусловно, сможет существенно повысить сплоченность оппозиции и согласованность ее действий.
   Помимо объединения различных идеологических течений, искушенный в применении современных пиар-технологий бизнес неминуемо решит задачу интеграции различных политических технологий. В частности, наиболее вероятно ожидать, что он привнесет в традиционные формы протеста качественно новые приемы, ранее применявшиеся лишь в коммерческих войнах.
   По всей видимости, прежде всего речь может пойти об изменении самого целеполагания оперативной политической деятельности. В частности, в «конфликтах хозяйствующих субъектов» традиционно значительное место отводится дезорганизации повседневной деятельности представителей противника, принимающих ключевые решения, вплоть до введения их в шоковое состояние. Как говорил один из героев Юлии Латыниной, «я хочу, чтобы он плохо спал!».
   Как ни парадоксально, в российской политической борьбе, при всей ее жестокости и расточительности, подобные подходы, несмотря на их очевидную эффективность, реализуются скорее эпизодически (стоит вспомнить, в частности, кампанию Доренко против Е.М. Примакова перед парламентскими выборами 1999 года). Представляется, что расширение поддержки российской оппозиции со стороны делового сообщества постепенно исправит этот односторонний гуманизм. Это придаст российской политической борьбе новый динамизм и во многом обесценит абсолютное преимущество представителей правящей бюрократии, вызванное полной свободой применения пресловутого «административного ресурса» и силового давления.
   Эффективное с технологической точки зрения растормаживание общественного сознания и объединение усилий разнородных творческих людей, профессионально действующих в различных сферах, российский бизнес, скорее всего, дополнит и решительным повышением эффективности внутреннего управления оппозиционных структур.
   До сего дня «политический менеджмент» в России остается синонимом саморазрушительного хаоса, густо замешанного на тотальном и при этом беспорядочном воровстве и способного в итоге привести к краху практически любое, самое многообещающее начинание. К глубочайшему сожалению, в современной российской политике выросло и обрело немалый (а в значительных слоях общества и абсолютный) авторитет целое поколение людей, искренне полагающих квинтэссенцией политического процесса «распил бабок». Масштабы и откровенный характер воровства в избирательных кампаниях (причем на всех уровнях – от приглашаемых специалистов-«разводил» до, как это ни парадоксально, самих кандидатов) потрясают даже самых закаленных свидетелей ваучерной приватизации и залоговых аукционов.
   Частный российский бизнес практически вылечил эту болезнь. (Принципиально важно, что это касается именно частного бизнеса: в явно и скрыто огосударствленном секторе она, насколько можно понять, возрождена правящей бюрократией в полной мере.)
   Финансируя оппозицию неофициальными, а потому по определению не слишком большими деньгами, российский бизнес будет вынужден всерьез озаботиться вопросом наиболее эффективного их использования, что повлечет за собой создание жесткого финансового контроля внутри различных групп оппозиции. Этот контроль по целому ряду вполне объективных причин не будет идеальным, однако даже в несовершенном виде он существенно оздоровит российскую оппозицию и через нее – и всю политическую жизнь страны. Конечно, процесс его внедрения будет постепенным, противоречивым и исключительно болезненным для целого ряда даже значимых сегодня деятелей, однако в целом он представляется объективно обусловленным и потому неизбежным.
   Таким образом, предприниматели, уничтожаемые силовой олигархией по принципу «а если так называемый бизнес попробует вякнуть, мы его раздавим, сожрем и кости продадим иностранцам», не просто активизируют и поддержат российскую политическую оппозицию. Принципиальная значимость политической активности российского бизнеса заключается в качественном, решительном повышении эффективности оппозиционной деятельности по целому ряду направлений – от обогащения новыми технологиями (да и менеджерами, хотя это явление по понятным причинам не сможет стать массовым) до повышения сплоченности и обеспечения действенного финансового контроля.



   Несмотря на то что понятие «интеллигент» является с социологической точки зрения исключительно молодым (слово это, как известно, придумал Чехов), соответствующий социальный слой полностью сложился еще в последней трети позапрошлого, XIX века и стал одним из конституирующих элементов не только российского общества, но и самой российской цивилизации в ее традиционном понимании.
   Традиционная российская интеллигенция представляла собой весьма широкий слой людей, сочетавших высокий уровень образования с исключительно высоким по нынешним меркам уровнем внутренней культуры и, опять-таки исключительными по нынешним меркам, моральными качествами. Она действительно, без всяких преувеличений, была той самой «больной совестью нации», в качестве которой ее воспринимали российские, а затем и советские мыслители.
   В годы Советской власти, в том числе в периоды осуществления широкомасштабных репрессий и особенно во время безысходного «застоя», ряды этой интеллигенции были беспощадно прорежены, самовоспроизводство ее сократилось, а ее, если можно так выразиться, «качество» драматически снизилось. Именно при Советской власти (отчасти в результате естественного обесценения ценности высшего образования, особенно технического, по мере его распространения в ходе индустриализации) слово «интеллигент» стало простым синонимом выпускника вуза и даже студента. В качестве же интеллигенции стали восприниматься кичащиеся поверхностными знаниями, образованием и социальным статусом (часто заведомо преувеличивавшимся) люди, которых Солженицын звал «образованщиной», а современники едко характеризовали как «интеллектуальцев».
   Тем не менее интеллигенция в своем первичном, еще дореволюционном смысле слова сохранялась и по-прежнему имела значительное не только моральное, но даже и общественно-политическое значение (классическим его выражением следует признать излюбленную историками правозащитного движения фразу обычного рабочего о том, что «Сахаров не допустит» подорожания водки).
   Весьма существенно, что, несмотря на все это, роль российской интеллигенции в истории нашей страны отнюдь не однозначно позитивна и как минимум противоречива.
   Доминирование узко понимаемых моральных ценностей над практическими весьма часто, хотя и парадоксально, способствовало общей аморальности позиции, занимаемой интеллигенцией. В частности, почти автоматически поддерживая меньшинство против большинства и «справедливый демократический» Запад против «несправедливого тоталитарного Советского Союза», она по ряду вопросов систематически занимала объективно разрушительную, в буквальном смысле слова антиобщественную позицию.
   В конце концов, именно она была носителем специфически российской культуры, требующей от образованных людей обязательной если не враждебности, то хотя бы противостояния с государством и рассматривающих почти всякое сотрудничество с собственным государством как не имеющую оправдания низость и предательство общественных интересов. Именно интеллигенция, при всех своих позитивных чертах, была тем специфическим элементом российского, а затем и советского общества, который последовательно, осознанно и изобретательно вбивал клин между населением и государством. Закономерным следствием этого процесса становилось не только существенное ослабление страны в целом и подрыв ее позиций в международной конкуренции, но и драматическое ограничение возможностей оздоровления, повышения адекватности и эффективности самого государства.
   Благодаря этой своей особенности исключительно щепетильная в моральных вопросах российская и советская интеллигенция сыграла в истории нашей страны чудовищно разрушительную роль, став вдохновителем и одной из ключевых движущих сил обеих чудовищных катастроф, дважды переломивших наше общество в ХХ веке и дважды же поставивших под вопрос само его существование: Великой Октябрьской социалистической революции и демократической революции конца 1980-х – начала 1990-х годов.
   Радикальная реформа начала 90-х годов прошлого века, разрушив все основы жизни советского общества и разорвав основную массу человеческих связей, уничтожила не только советский «средний класс» – инженерно-технических работников, но и российскую интеллигенцию в традиционном понимании этого термина. В условиях, когда готовность к применению насилия стала категорическим условием не только социального успеха, но и собственной безопасности, а соучастие в воровстве или по крайней мере терпимое отношение к нему – сохранения минимального достатка, носители интеллигентских традиций либо эмигрировали, либо деклассировались, либо превращались в не имеющие какого бы то ни было влияния, вызывающие лишь жалость или омерзение «низы общества», либо решительно рвали со своими моральными принципами и, действуя по общим правилам, становились бандитами, бизнесменами и специалистами, часто преуспевающими, но прекращающими при этом быть интеллигенцией.
   Российская интеллигенция как социально и политически значимая часть общества погибла в агонии беспощадных рыночных реформ, причем, по-видимому, безвозвратно, дав начало российскому «среднему классу» – последовательному и целеустремленному мещанину и обывателю, с высокой добросовестностью, целеустремленностью и безжалостностью стремящемуся исключительно к личному благополучию. Весьма существенно, что этот мещанин и обыватель искренне считает общественное благо либо абстракцией, не имеющей отношения к реальной жизни, либо и вовсе исключительно пропагандистским понятием, придуманным исключительно для того, чтобы его обмануть и ограбить.
   Поразительно, но при постоянном и широкомасштабном применении, при глубокой укорененности в повседневной жизни и литературе термин «средний класс» до сих пор не имеет общеупотребительного определения. Каждый вкладывает в этот термин свой собственный, отличный от других смысл.
   Традиционно понятие «средний класс» связывается с определенным уровнем дохода и моделью потребления, при которой люди, отложив определенную сумму «на черный день», направляют остальные доходы на увеличение относительно качественного текущего потребления. При этом существенным является стремление к максимальному увеличению масштабов потребления и максимально полному использованию возможностей, предоставляемых рыночной инфраструктурой (потребительское и ипотечное кредитование, страхование, пенсионные фонды), даже если эти возможности относительно дороги.
   Таков наиболее практичный и, вероятно, именно оттого наиболее распространенный маркетинговый подход. Его крайней формой являются довольно настойчиво осуществляемые в рамках разного рода рекламных кампаний (в том числе и якобы исследовательских) попытки навязать «среднему классу» не просто конкретную модель, но и конкретные объекты потребления. (Например, при помощи ненавязчивого, но массового разъяснения, что подлинные, «настоящие» представители «среднего класса» пользуются мобильными телефонами определенных марок, одеваются в магазинах определенных сетей, покупают машины определенных моделей и так далее.)
   Однако с наиболее полной, социологической точки зрения «средний класс» определяется не столько по типу потребления, сколько по определенной системе жизненных ценностей (хотя последняя действительно предопределяет строго определенный тип потребления, этот тип может сложиться и на основе совершенно иных ценностей, не принадлежащих и даже глубоко чуждых «среднему классу»). Именно эта система ценностей, наиболее близкая упоминаемому в хорошем смысле понятию «обыватель» или «мещанин», и представляется главным критерием отнесения того или иного человека (а точнее, той или иной семьи) к категории «среднего класса».
   В силу особенностей жизненного пути, пройденного большинством представителей «среднего класса» в последние 15 лет, их нет смысла критиковать за значительный цинизм и эгоизм. Это их практически неотъемлемые черты, благодаря которым они и выжили в горниле реформ и накопили некоторый достаток.
   Но, как ни парадоксально, этот циничный и эгоистичный «средний класс» во многом унаследовал от категорически отрицаемой им российской интеллигенции ее исключительно важную общественно-политическую и, хотя, конечно, и в значительно меньшей степени, культурную функцию.
   Именно благодаря этой функции российскую, а затем и советскую интеллигенцию, как минимум искренне не понимая, а зачастую и открыто ненавидя, тем не менее настойчиво старались задобрить и перетянуть на свою сторону все относительно разумные и успешные руководители нашей страны.
   Данная общественная функция заключалась в том, что именно российская интеллигенция, при всех своих безусловных и не поддающихся никакой защите недостатках, определяла то, что, о чем и как думает основная часть остального населения нашей страны. Именно интеллигенция, как правило, бессознательно, создавала доминирующее настроение общества и тем самым невольно, но весьма жестко и однозначно направляла его развитие в ту или иную сторону.
   Пройдя через горнило беспощадной и не признававшей каких бы то ни было правил борьбы за выживание и в основном утратив позитивные моральные качества интеллигенции, современный «средний класс» благодаря этому утратил и ее моральный авторитет. Справедливо чувствуя себя глубоко отчужденным от глубоко презираемого им народа своей собственной страны, он, казалось бы, не имел никаких шансов сохранить свое влияние на его мысли и чувства.
   Однако тут на помощь ему парадоксальным образом пришла создавшая его на кладбище российской и советской интеллигенции рыночная стихия.


   Ведь «средний класс» сочетает в себе наличие довольно существенных денежных средств с готовностью расстаться с ними, выражающейся в жажде «качественного» потребления и восхитительной для продавца потребительской неискушенности. Последнее вызвано тем, что у его представителей, основная часть энергии которых уходит непосредственно на зарабатывание денег, как правило, просто не хватает сил на изучение вопроса о том, стоит ли покупать ту или иную вещь и каким образом это лучше сделать.
   В результате «средний класс» является без всякого преувеличения идеальным объектом для «продвижения товара» и разного рода рекламных усилий. Именно его представителям по телевизору каждый день объясняют (и более чем успешно!) преимущества товаров массового потребления тех или иных марок перед всеми прочими, в большинстве случаев практически никак (за исключением меньшей цены, в которую не включаются затраты на массированную рекламу) не отличающимися от рекламируемых по своим потребительским качествам.
   Будучи в силу своего объективного положения главным покупателем на рынке всех сколь-нибудь массовых товаров, которые имеет смысл рекламировать (а товары для бедных, составляющих, по социологическим исследованиям, не менее 85 % населения страны, рекламировать в большинстве случаев бессмысленно, так как масштабная реклама просто не окупится), «средний класс» становится естественным средоточием, ключевым объектом основной части рекламных усилий.
   Это значит, что вся реклама, как явная, так и скрытая, в силу вполне объективных причин приспосабливается к его особенностям, вкусам, привычкам и взглядам.
   А ведь реклама (по крайней мере, ее преобладающая часть) никак не структурируется в зависимости от достатка той или иной группы населения! Каждый из нас, не раз и не два столбеневший перед призывом покупать автомобили за 60 тыс. евро или земельные участки за полмиллиона долларов, «пока они не кончились», помнит это по своему собственному опыту.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное