Михаил Бабкин.

Пивотерапия

(страница 2 из 10)

скачать книгу бесплатно

   Маленькие сухощавые японцы чихали на необычную июньскую жару и все поголовно прибыли на встречу в галстуках и деловых отутюженных костюмах, ни капли в них не потея и совершенно свежие. Словно только что из холодильника. Видимо, там, в Японии, их для привыкания к неожиданностям русского климата заставляли с пеленок жить в особых климатических камерах, с перепадами температуры от минус ста до плюс ста. По Цельсию. А может, они так сразу и родились – в ма-аленьких костюмчиках. При галстучках.
   Потому, едва секретарша Оленька предупредила о прибытии делегации, Федор Алексеевич приказал ей задержать гостей на пять… хотя бы на две минуты, а сам кинулся в соседнюю комнатку, зал отдыха. Там, проклиная японскую деловую чопорность – в смысле одежды, – лихорадочно сорвал с себя легкомысленную гавайскую распашонку, шорты и, обмирая от предвкушения теплового удара, облачился в парадный костюм. После чего вернулся в рабочий кабинет и грузно осел в кресло. С трудом придав своему лицу гостеприимное выражение, Михин стал ждать и потеть. Потел он долго, минут пять, а после Федор Алексеевич потеть перестал. Видно, пот закончился. Зато коммерческий директор почувствовал сильную дурноту и непривычную боль в груди. Японцев все не было.
   – Заболтала япошек, – Михин плавающими глазами посмотрел на часы, – как есть заболтала. Перестаралась, мерзавка! Уволю, к едрене-фене уволю, – он пыхтя попытался встать из-за стола. Но не смог, ноги не слушались… Наконец дверь бесшумно приоткрылась.
   Федор Алексеевич попытался вежливо, по-японски, улыбнуться, однако улыбка не вышла – скорее, получилась яростная гримаса умирающего от харакири самурая. Очень натуральная, между прочим.
   Вместо ожидаемых азиатов или, на худой конец, болтуньи-секретарши в кабинет неспешно вошла странная, совершенно неуместная для данного момента особа – грудастая тетка неопределенных лет, патлатая, худущая донельзя, в коротком линялом платье. Лицо ее было так густо и неумело покрыто косметикой, что его можно было использовать вместо палитры; в зубах визитерши дымилась длинная сигарета. Тетка по-хозяйски осмотрелась, небрежно подтащила от стены гостевой стул на середину комнаты и села строго напротив Михина, лицом к лицу.
   – Что… за дела?! – разделяя слова паузами, пискнул Федор Алексеевич, судорожно дергаясь в кресле. Боль в груди стала просто неимоверной – Михин уже и говорить толком не мог, только ловил кипяток воздуха перекошенным ртом. Тетка стряхнула пепел на ковер, удовлетворенно кивнула и, протянув в сторону Федора Алексеевича костлявую руку, звонко щелкнула пальцами. Неожиданно боль отпустила Михина, исчезла, как будто ее никогда и не было. В комнате заметно похолодало, несмотря на то, что вентилятор внезапно перестал вращаться: застыл на месте как в кино, в режиме «стоп-кадр». Михин осоловело уставился на нежданную гостью, откашлялся и заревел:
   – Вон! Пошла вон, дура! Через минуту у меня японцы будут.
Кому сказал – вон!!!
   Тетка прищурилась и погрозила тонким пальцем генеральному директору.
   – Вот уж нет, сахарный ты мой Федор Алексеевич. Никаких японцев тебе больше не будет! Учти, китайцев и малайцев тоже не будет. Даже чукчей ты теперь вряд ли увидишь, – и гостья громко, чуть ли не криком, захохотала каким-то нарочито вульгарным смехом, с неестественным внутренним подвывом. От теткиного голоса, жестяного и невыразительного, у Михина по всему телу побежали мурашки: почему-то он сразу поверил нелепому утверждению насчет малайцев и чукчей. Что не увидит. Но …
   – Ерунда! – Федор Алексеевич попытался встать, но ни ноги, ни руки у него сейчас не работали. – Бред какой-то. Я не знаю, кто вы такая, но попрошу оставить помещение. Не то я…
   – Что – я? – с интересом подалась вперед патлатая гостья. – Что?
   – Милицию вызову, – прохрипел Михин; руки наконец словно отморозились и Федор Алексеевич рывком содрал с себя галстук. Стало легче дышать.
   – Ну-у, – разочарованно протянула тетка, откидываясь на спинку стула – Совсем не интересно. Пошло.
   Михин схватил со стола мраморное пресс-папье и с силой швырнул его в посетительницу. Едва пресс-папье выскользнуло из его пальцев, как тут же беззвучно упало обратно на стол. Ровно так упало, словно по отвесу.
   – Е…..! – минуты полторы Федор Алексеевич сидел и выражался. Хорошо выражался, страстно. Можно сказать, талантливо. Тетка, мечтательно прикрыв глаза, внимательно его слушала, изредка стряхивая пепел себе на колени. Иногда, в особо удачных местах, даже слегка аплодировала. Чувствовалось, что толк в ненормативной лексике она имеет и ценит мат как официально не любимую, но такую важную часть великого русского языка.
   Когда Михин устал и начал заговариваться, бестолково повторяя прежде сказанное, гостья явно заскучала. Приподняв задницу со стула, она перегнулась через стол и наотмашь съездила Федору Алексеевичу по зубам. Михин всхлипнул и замолчал, изредка взмыкивая сквозь распухшие губы – говорить он не мог, словно в рот ему воткнули кусок колбасы. По самые гланды.
   – Значит, так, – лениво потягиваясь и передергивая плечами, сказала гостья. – Хватит пургу нести. Пора и к делу приступать. Для начала коротко о себе, если ты еще не догадался. Я – Смерть. Точнее, Смерть на ставке. В миру меня зовут Вера Семеновна, я – бытовая пьяница и шлюха. Так сказать, антисоциальный элемент. Сеятельница порока и болезней. Но это, сам понимаешь, всего лишь легенда для вас, короткоживущих… Вообще-то нас много, на ставке-то! Лично я, например, работаю по российскому региону, – Вера Семеновна широко зевнула, костяно лязгнув зубами. Видно, ей до отвращения надоела обязательная вступительная часть речи.
   – В общем, так, голубок. Должен был ты сейчас отдать концы от банального обширного инфаркта. Срок твой настал, стало быть. И сделала бы я свою работу тихо, мирно, без огласки, ты бы и не заметил. Но! – Смерть подняла глаза к потолку. – Мне оттуда дали указание. Так и так, мол, Вера Семеновна, ввиду особых заслуг предоставить рабу божьему такому-то выбрать конец земной жизни по собственному усмотрению. То есть как хочешь, так и помирай.
   Смерть закончила монолог и закурила новую сигарету.
   – Чего молчишь? – выкурив полсигареты, вкрадчиво спросила она Федора Алексеевича. – От счастья обалдел? Ах да! – Вера Семеновна спохватилась и крутанула согнутым пальцем у носа Михина.
   Генеральный вновь обрел дар речи.
   – Это… как это… – залепетал он, очумело глядя на гостью, – не хочу я помирать… я вообще себя сейчас отлично чувствую… я хоть пять километров могу пробежать, что за вздор!
   – Вздор? – брови Веры Семеновны полезли вверх. – Ты что, козел, не въехал еще? Так я помогу, – Смерть прищурила один глаз и прежняя жгучая загрудинная боль скрутила Федора Алексеевича.
   – Я въе… въеха-ал, – простонал Михин, стуча кулаками по столу, – выкинь из меня… боль, выкинь, – Федор Алексеевич перевел дух, потер грудь. Тетка на ставке задумчиво разглядывала кончики своих ободранных ногтей.
   – Ну? – коротко спросила она.
   – Что – ну? – переспросил ее Федор Алексеевич, вытирая ледяной пот с лица.
   – Помирать как будешь, придурок! – рявкнула Смерть. – Некогда мне тары-бары разводить. Хоть время я и остановила, но нельзя же тянуть его до бесконечности. У меня и своих дел полно! Да и водки выпить надо, – Вера Семеновна облизнула губы острым языком. – Была я вчера на одной хате, мы там такое… – она осеклась, сердито посмотрела на Михина.
   – Подождешь, – вдруг обнаглев, отрезал Федор Алексеевич. – Подумать надо. Не иномарку ведь покупаю! Тэ-эк… Значит, любую сме… любой конец жизни, говоришь? А за что мне такая честь?
   – Почем я знаю, – окрысилась Вера Семеновна, – им там видней. Может, ты свое предназначение полностью выполнил. Это, милочек, не каждый умеет! А может, ты в святые угодил, не в крупные, но тоже почетно. А может… Да ну тебя! Гадалка я, что ли? Слушай, – голос у Смерти потеплел, – а чего там чикаться! Помирай себе обычным путем, от инфаркта. И тебе голову ломать не надо, и мне хлопот меньше. Давай, а?
   – Ты это прекрати, – казенным голосом отрезал Михин, – раз положены мне льготы – значит буду их использовать на всю катушку. Я свои права знаю!
   – Как хочешь, – кисло пробормотала Вера Семеновна, – мне по барабану.
   В комнате повисло тягостное молчание. Федор Алексеевич глубоко задумался, положив руки на стол и упершись в них подбородком. Вообще-то Михин был умным человеком, иначе он никогда бы не поднялся от должности лаборанта в мединституте до вершин коммерции. Федор Алексеевич был абсолютно уверен, что из любой безвыходной ситуации всегда найдется выход. Пусть не выход, а щелочка. Игольное ушко. Но – найдется. Надо только хорошо подумать, очень хорошо.
   Михин покосился на Смерть – та безучастно смотрела мимо него, чинно сложив руки на коленях. Ждала.
   – Слушай, подруга, – Федор Алексеевич подмигнул скучающей бытовой пьянице, – может, расскажешь, как другие льготники-то… Небось, я не первый?
   – А как же! – оживилась Смерть. В ее голосе прорезались живые, чувственные нотки. Что-что, а свою работу, похоже, она любила.
   – Момент, – Вера Семеновна запустила руку в декольте помойного платья, пошарила там и вытащила засаленный пухлый блокнот; одна грудь заметно обвисла.
   – Пожалуйста, – Смерть раскрыла блокнот на коленях, трепетно разгладила странички, – тебе все подряд или самое интересное?
   – Все подряд, – приказал Михин.
   – Можно, – легкомысленно согласилась Вера Семеновна, – очень поучительные истории. Весьма правдивые. Стоп! – тетка стукнула себя по лбу ладонью. – Отбой. Не пойдет.
   – Это почему же? – возмутился Федор Алексеевич. – Желаю. Все подряд желаю. Имею право!
   – Фиг ты имеешь, а не право, – Смерть показала ему кукиш. – Вот тут, медовый ты мой, твои права как раз и не действуют. Практические советы клиенту я могу давать по собственному усмотрению. Здесь, понимаешь, мною пятьдесят семь тысяч девятьсот два случая описаны! Мелким почерком. Да я усохну просто все зачитывать. Э-э, – она покачала головой, – да ты хитрец. Небось, решил отсрочку себе устроить? Не пойдет! Меня, лапушка, на поганой козе не объедешь!
   – Ладно, – нехотя согласился Михин, – давай экзотику. Что-нибудь эдакое, нестандартное. Чтобы – ух!
   – Ага, – Вера Семеновна быстро зашелестела листиками, – так… Вот! Как сейчас помню – от белой горячки один мужик помереть должен был. Бывший дегустатор вин. Соответственно льготной заявке пожелал он утонуть в вине, да не просто в вине, а в испанской мадере урожая 1734 года, обязательно налитой именно в гайдельбергскую бочку работы Михтеля Варнера из Ландау. Эстет, блин! Пришлось попыхтеть, но все организовала чин-чинарем. Так… так… Вот еще забавный случай, лет десять назад произошел: очередной клиент мужского пола захотел умереть от родов. То есть в процессе рождения выношенного им ребенка. Думал меня объегорить! Устроила, куда он делся… Кстати, широкую огласку случай получил. По нему еще киношку сняли. Видел?
   Федор Алексеевич промычал неопределенное, вяло махнул рукой:
   – Дальше.
   Вера Семеновна угукнула.
   – Вот славный курьезик: попалась мне одна верующая, в доску богомольная. Так она, когда меня увидела, даже целоваться полезла. Всю жизнь, говорит, ждала! Хочу, мол, помереть, но только после того, как живьем на небо попаду. Мне-то что, на небо, так на небо. Бац-бац, и оказалась фанатюшечка моя в открытом космосе на геостационарной орбите. Без скафандра, разумеется. Зачем он ей?
   Михин слушал вполуха. Какая-то еще неоформившаяся мысль упорно пыталась пробиться к нему из глубины сознания. Что-то из давно забытого, из тех времен, когда был Федор Алексеевич обычным лаборантом медицинского института. Тем временем Смерть заливалась соловьем:
   – …и пожелал стать Гордиевым узлом. Чтобы, значит, Александр Великий его мечом, собственноручно! Ладно. Мое мнение такое – раз просит человек, значит, так и будет. Клиент – он всегда прав. Слышал бы ты, как он орал, когда я из него веревку для узла вила! Очень, очень болезненная процедура оказалась. Так сам ведь попросил!
   А один чувачок возжелал быть заживо съеденным мифическим чудовищем циклопом. Что же, кому мифическое, а кому нет: пристроила я его к Одиссею в отряд, аккурат в пещере Полифема. Когда циклоп кушать собрался, – тут Вера Семеновна как-то странно хихикнула. – Во, самый писк! Одна дамочка решила помереть от непрерывной серии усиленных оргазмов… – Смерть нервно потерла руки, плотоядно оскалилась. – Хор-роший способ! Класс. А вот…
   В этот момент Михин сообразил, что надо делать: мысль четко оформилась и решение пришло само собой.
   – Хватит, – грубо прервал генеральный Веру Семеновну, – закругляйся. Сейчас работать будем.
   – Уже? – огорчилась тетка. – Жаль. Только я почитать настроилась! Знаешь, какие еще у меня случаи есть? Пальчики оближешь. Давай почитаем, а?
   – Дело прежде всего, – жестко ответил Михин. – Имею заявку.
   – Слушаю, – Смерть, послюнявив палец, быстро нашла в блокноте чистую страничку, вынула откуда-то из копны волос маленький карандашик и ожидательно замерла в позе послушной секретарши.
   – Значит, так. Желаю умереть в процессе моего синхронного, то есть одновременного, клеточного деления. Записала?
   – …де-ле-ни-я. Записала. А это как? – Вера Семеновна, прикусив карандаш, озадаченно уставилась на Михина.
   – Ты биологию изучала? – Федор Алексеевич внимательно посмотрел на гостью. – Про микроорганизмы знаешь?
   – Фу, – отмахнулась Смерть. – Еще чего! Я только по разумным формам работаю. По человекам, стало быть. Мелочью другое ведомство занимается. Так что такое – деление?
   Михин сделал страшные глаза:
   – Когда живой организм разделяется на две половинки. Хрясь, и напополам!
   У Веры Семеновны отвисла челюсть.
   – Точно, – убито сказала она сама себе, – из мучеников он. Будет святым, факт. Слушай, Лексеич, – Смерть заговорщицки подмигнула Михину, – понравился ты мне. Как другу советую – зачем тебе такое? Давай-ка лучше от оргазмов.
   – Как хочу, так и помираю, – капризно заметил Федор Алексеевич, – мое дело.
   – Ну, ты сам напросился, – Смерть оценивающе смерила Михина взглядом, что-то прикинула в уме, после сделала руками резкий пас, словно невидимый мяч в генерального кинула.
   И Михина не стало. В кресле был только туго раздутый костюм, внутри которого кипело бешеное варево протоплазмы; в вареве что-то мерзко пищало и булькало – из рукавов и воротника ошметками полезли хлопья серой пены. Запахло гнилью.
   – Елы-палы! – Вера Семеновна в восторге застучала кулачками по коленям. – Во дает! Во пляшет!
   Вскоре сидевшее в кресле туловище поплыло – верхняя часть, в пиджаке, плюхнулась под стол; нижняя, в брюках, затихла на сиденье. Из рукавов и брючин медленно потекла сизая кисельная жидкость.
   – Кажись, дело сделано, – Смерть мельком чиркнула карандашиком в записной книжке, спрятала ее на место. Проходя мимо стола, она неодобрительно покосилась на кресло.
   – Предлагала же ему, как человеку. Тоже мне радость – разорвался! И никакого кайфа. Эх-хе, – и Вера Семеновна плотно закрыла за собой дверь. Неожиданно рывком включился вентилятор, за окном с шумом поехали машины. В комнате стало жарко.
   Мокрый пиджачный сверток под столом зашевелился. Отдирая пуговицы, из него с трудом вылез Федор Алексеевич. Маленький такой, голенький, с лысиной и бородкой.
   Из брюк на кресле вылупился второй Михин, тоже голый, тоже маленький.
   – Пошли отсюда, – пискливо потребовал Михин-первый, – вот-вот япошки припрутся.
   – Точно, – согласился Михин-второй.
   Подсаживая друг друга, они забрались на подоконник.
   – Хе-хе, – от восторга звонко хлопая себя ладошками по выпуклому животику, сказал Михин-первый, – самое смешное-то знаешь что?
   – Что? – радостно спросил Михин-второй.
   – Да то, что я… то есть мы… теперь для любой Веры Семеновны официально мертвы. Сечешь?
   – Секу, – ответил Михин-второй. – Больше она к нам не заявится.
   – Айда в цирк лилипутами работать! – задорно предложил один из Михиных другому, – пока до нормы не вырастем.
   Второй согласно кивнул.
   Легко, словно парашютисты с крыла самолета, они прыгнули с подоконника на зеленый уличный газон, навстречу своей новой и вечной жизни.
   Голенькие.
   В чем Смерть родила.


   Когда Вадим Николаевич разлепил глаза, был уже поздний вечер. Или скорее ранняя ночь… или раннее утро – поди разберись, когда вьюжно и темнеет рано, а будильник показывает семь часов непонятно чего, а запой идет себе да идет, не обращая внимания ни на время года, ни на время суток, ни на его, Вадима Николаевича, самочувствие.
   Вадим Николаевич, кряхтя, сел – старый диван под ним тоже закряхтел пружинами; так они и покряхтывали несколько минут, каждый о своем. Потом Вадим Николаевич нащупал ногами шлепанцы, встал, подтянул трусы и побрел в ванную, попить и умыться. В первую очередь, конечно, попить.
   По пути Вадим Николаевич щелкнул выключателем, но лампочка в комнате не зажглась, чему Вадим Николаевич ничуть не удивился: свет последнее время отключали с завидной регулярностью. В местной газете писали, что, мол, в целях повышения благосостояния, но не указывали, чьего. Явно не Вадима Николаевича, явно…
   Хуже всего было то, что в кране не оказалось воды, ни холодной, ни горячей – пить было нечего. Отметившись по-маленькому в туалете и не смыв за собой, Вадим Николаевич поднял фаянсовую крышку бачка-компакта и, зачерпнув из него найденной на кухне железной кружкой, наконец-то напился. А чего здесь такого? Вода в бачке чистая, водопроводная… Не эстетично, конечно, но куда деваться-то, когда трубы горят…
   После Вадим Николаевич, подсвечивая зажигалкой, пошел в зал наводить ревизию в своих запасах, о которых помнил даже во сне. Хотя понятия не имел, откуда они взялись. Запасы были хорошие, могучие запасы! На виду оказалось двадцать ящиков лучшей водки, один, правда, почти пустой; двадцать – марочного коньяка, еще десяток чего-то там элитно-иностранного, с невразумительными надписями… коробок пять разных консервов и дорогих сигарет: в общем, вторая комната была забита ящиками и коробками до потолка. Возможно, где-то там, за первым рядом, находились упаковки со столь желанным и необходимым сейчас организму пивом, но разбирать штабеля у Вадима Николаевича сил не было. А крепче пива организм ничего не хотел и грозно бунтовал желудком при любой мысли о водке или коньяке.
   Пожалуй, за пивом надо было идти в ближайший коммерческий ларек, тот работал круглосуточно, но вот были ли деньги? Вадим Николаевич, обжигая пальцы нагревшейся зажигалкой, отыскал в углу спальни куртку и брюки, пошарил в карманах, но найденные два рубля оптимизма у него не вызвали. И тут Вадим Николаевич вспомнил! Стукнув себя по лбу ладонью – ах дурак! – он бросился на кухню.
   Деньги были на месте, в открытом настежь холодильнике: пачки долларов, фунтов и новомодных евро забили емкое нутро до самой морозилки. Тоже, кстати, неизвестно откуда взялись… Вытащив пачку долларов, Вадим Николаевич выдернул из нее одну бумажку в сто баксов номиналом, больше брать не стал: а ну как на улице по темноте ограбят? Хотел было закрыть холодильник, принюхался и поморщился: воняло как на помойке.
   – А еще говорят, что деньги не пахнут, – раздраженно сказал Вадим Николаевич и со злостью захлопнул дверцу.
   …На улице мело так, что за снежной круговертью почти ничего не было видно. Тем более, что уличные фонари тоже не светили, и окна в соседних домах были черными. «У всех отключили. Во гады-энергетики!» – понял Вадим Николаевич, геройски топая по сугробам в привычном направлении. Маршрут был настолько отработан, что ни вьюга, ни темнота, ни сугробы не сбили бы Вадима Николаевича с верного пути.
   Ларек оказался заперт, хотя семь часов вечера или утра вполне рабочее время; амбразура с дежурным стеклянным окошком была подозрительно темной. Вадим Николаевич стучал в окошко долго, даже орал, чуть ли не уткнувшись лицом в стекло, но Зинка, видимо, или завалилась спать и дела ей не было до страданий ночного героя-покупателя, или вообще на работу не вышла. Вадим Николаевич выругался и побрел назад, домой. Ящики передвигать.
   Пока он ходил к ларьку, пока пытался достучаться, вьюга утихла и стало светать: серые зимние тучи разошлись, явив румяное утреннее солнце; снег похрустывал под ногами Вадима Николаевича и это был единственный звук, который он слышал.
   Что-то было не так.
   Вадим Николаевич даже на минуту остановился, соображая, какое такое «не так» обеспокоило его, но никаких мыслей в тяжелую похмельную голову не приходило. Вадим Николаевич прошел еще с десяток шагов и вдруг сообразил: не каркали вороны. Горластое воронье племя, поселившееся на деревьях вокруг ларька, всегда встречало рассвет омерзительно дружным хором, тут же начиная испражнятся – уж это Вадим Николаевич знал наверняка, чай, не первый раз под утро к ларьку ходил…
   А еще не было машин: Вадим Николаевич посмотрел в сторону проходящей мимо домов вечно оживленной трассы – да, не было. Ни одной.
   – Блин! Война, что ли, случилась пока я пил? – с испугом спросил сам у себя Вадим Николаевич, но, не дождавшись ответа, продолжил путь домой.
   Дома он, потея от усердия, с трудом отодвинул часть ящиков с водкой, нашел за ними штабель упаковок баночного пива – вытащил одну, уронив все остальные, и, на ходу выдергивая длинную, похожую на снарядную гильзу банку из пластиковой обоймы, направился к телефону.
   Телефон тоже не работал. И сетевой радиоприемник упрямо молчал, хотя ручка громкости была выкручена до упора.
   – Совсем озверели демократы, – горько пожаловался Вадим Николаевич полупустой банке. – Додемократились! Вон и телефон с радио отключили, а я ведь за них платил. Кажется, – допил пиво и подошел к окну.
   За окном была зима, за окном был день. А людей, машин и ворон не было…
   – Эта, – задумчиво сказал Вадим Николаевич мерзлому окну, – не нравится мне оно чего-то… Может, и впрямь эвакуация была? Может, тут нынче Чернобыль случился, а я и не знаю об том? – обдумал эту мысль и отмел ее как несостоятельную. Потому что ни атомных станций, ни крупных химических предприятий поблизости не имелось.
   – Надо попробовать вспомнить, что было-то, – вздохнул Вадим Николаевич, – Может, чего по радио объявляли, да я не понял? – и, чтобы легче вспоминалось, продолжил неспешно потрошить початую упаковку пива.
   После второй банки Вадим Николаевич вспомнил, как три дня тому назад пришли Леха и Кузьмич, принесли бутылку и кулек свежемороженой рыбы. После третьей банки пива вспомнилось, как Леха сбегал за добавкой, а Кузьмич жареной рыбки потребовал… После четвертой и пятой Вадим Николаевич вспомнил, что кинул одну рыбину в таз с водой, оттаивать, а остальные сунул в морозилку… Как Леха побежал еще за добавкой, а Вадим Николаевич начал рыбу чистить, а та взмолилась человеческим голосом, обещала три желания исполнить… просила и остальных разморозить, отпустить в реку, мол, тоже откупятся.
   Смешно было до упаду: рыба и говорит! Таких глюков у Вадима Николаевича раньше не было. Чтобы именно – говорящая рыба. Что-то он там желал сдуру… водку-коньяк-вино-пиво-сигареты-закусь до потолка и деньги, полный холодильник, ага! Так-так… а что же было с третьим желанием? Кажись, что-то было. Но что?
   У Вадима Николаевича от умственного напряжения разболелась голова: пиво не помогало ни вспомнить, ни снять ту боль. Пришлось идти откупоривать водку – организм уже был не против. Совсем не против!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное