Мигель де Сервантес Сааведра.

Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Часть 1

(страница 10 из 46)

скачать книгу бесплатно

   – Она происходит не от древних римлян, Курциев, Каев и Сципионов, [126 - Курции, Кац и Сципионы – знатные роды в Древнем Риме. Колонна, Орсини, Монкада, Рекесены… – знатные роды современной Сервантесу Италии, Каталонии, Арагона, Кастилии и Португалии.] и не от здравствующих и поныне Колонна и Орсини, не от Монкада и Рекесенов Каталонских, [127 - Курции, Кац и Сципионы – знатные роды в Древнем Риме. Колонна, Орсини, Монкада, Рекесены… – знатные роды современной Сервантесу Италии, Каталонии, Арагона, Кастилии и Португалии.] не от Ребелья и Вильянова Валенсийских, не от Палафоксов, Нуса, Рокаберти, Корелья, Луна, Алагонов, Корреа, Фосов и Гурреа Арагонских, не от Серда, Манрике, Мендоса и Гусманов Кастильских, не от Аленкастро, Палья и Менёсесов Португальских, – она из рода Тобосо Ламанчских, рода хотя и не древнего, однако ж могущего положить достойное начало знатнейшим поколениям грядущих столетий. Если же кто-нибудь вздумает это оспаривать, то я предъявлю те же условия, какие Дзербин [128 - Дзербин – один из персонажей «Неистового Роланда» Ариосто, сын короля шотландского, получивший свободу благодаря Роланду. Найдя однажды доспехи своего спасителя, он сделал приведенную в тексте надпись, представляющую перевод стихов из поэмы Ариосто (песня XXIV).] начертал у подножья Роландовой груды трофеев:

     Лишь тот достоин ими обладать,
     Кто и Роланду бой решится дать.

   – Хотя я и происхожу из рода Выскочек Ларедских, [129 - Выскочки Ларедские – Ларедо – небольшой портовый городок на севере Испании. Ларедскими выскочками называли людей, разбогатевших на торговых операциях с Америкой.] – заметил путник, – однако ж не дерзну поставить его рядом с Тобосо Ламанчскими, несмотря на то, что, откровенно говоря, слышу это имя впервые.
   – Не может быть, чтобы впервые! – воскликнул Дон Кихот.
   Все с чрезвычайным вниманием слушали эту беседу, и в конце концов даже козопасы и те уверились, что наш Дон Кихот не в своем уме. Только Санчо Панса, который знал его чуть ли не с колыбели, продолжал верить, что все, что ни скажет его господин, есть истинная правда; единственно, в чем он слегка сомневался, это в существовании красотки Дульсинеи из Тобосо, ибо хотя он жил неподалеку от упомянутого городка, но о принцессе с таким именем отродясь ни от кого не слыхал. Дон Кихот и Вивальдо все еще продолжали беседовать, когда в расселине между скал показалось человек двадцать пастухов в тулупах из черной овчины и с венками на голове, причем, как выяснилось впоследствии, некоторые из этих венков были сплетены из тисовых ветвей, некоторые же из ветвей кипариса. Человек шесть несли носилки, убранные множеством самых разнообразных цветов и ветвей. Увидевши это, один из козопасов сказал:
   – Вон несут тело Хризостома, а подошва этой горы и есть то место, где он завещал себя похоронить.
   При этих словах путники прибавили шагу и подоспели как раз к тому времени, когда друзья покойного опустили носилки и четверо из них острыми заступами принялись рыть могилу у подножия суровой скалы.
   Обменявшись с ними учтивым приветствием, Дон Кихот и его спутники приблизились к носилкам и устремили взор на Хризостома: он лежал весь в цветах, в пастушеском одеянии, и на вид ему можно было дать лет тридцать; мертвый, он все еще хранил следы красоты и изящества, какими, видимо, отличался при жизни.
Несколько книг и множество рукописей, из коих иные в виде свитков, а иные в развернутом виде, были разложены вокруг него на носилках. Те, что смотрели на него, те, что копали могилу, и все, кто только здесь находился, хранили благоговейное молчание, пока наконец один из тех, кто нес покойного, не сказал другому:
   – Посмотри хорошенько, Амбросьо, то ли это место, о котором говорил Хризостом, раз уж вы хотите в точности исполнить все, что он завещал.
   – То самое, – отвечал Амбросьо. – Здесь бедный мой друг часто рассказывал мне историю своего злоключения. Здесь, по его словам, впервые увидел он Марселу, здесь впервые объяснился он этому заклятому врагу человеческого рода в своей столь же страстной, сколь и чистой любви, и здесь же в последний раз Марсела повергла его в отчаяние своим презрением, что и побудило его окончить трагедию безрадостной своей жизни. И вот в память о стольких горестях и пожелал он, чтобы в лоно вечного забвения погрузили его именно здесь.
   Тут Амбросьо обратился к Дон Кихоту и его спутникам.
   – Это тело, сеньоры, на которое вы с таким участием взираете, – продолжал он, – являло собою вместилище души, одаренной бесчисленным множеством небесных благ. Это тело Хризостома, непревзойденного по уму, не имевшего себе равных в своей учтивости, обходительного в высшей степени, феникса дружбы, в великодушии своем не знавшего границ, гордого, но не спесивого, благонравного в самой своей веселости, – словом, добродетельнейшего из всех добродетельных и не имевшего соперников в своем злосчастии. Да, он любил, но им пренебрегали, он обожал – и заслужил презренье. Он тщился растрогать зверя, смягчить бесчувственный мрамор. Он гнался за ветром, вопиял в пустыне, служил самой неблагодарности и в награду за все стал добычею смерти во цвете лет, увядших по вине пастушки, которую он желал обессмертить, дабы она вечно жила в памяти людей, доказательством чему могли бы служить вот эти рукописи, если бы только он не велел мне предать их огню после того, как будет предан земле его прах.
   – Надеюсь, вы не проявите к ним еще большей суровости и жестокости, нежели их хозяин, – заметил Вивальдо, – ибо опрометчив и безрассуден тот, кто исполняет чье-либо приказание, идущее наперекор здравому смыслу. Мы и Цезаря Августа [130 - Цезарь Октавиан Август – римский император (27 до н. э. – 14 н. э.), в царствование которого жили крупнейшие поэты (Вергилий, Овидий и пр.).] не одобрили бы, если б он позволил исполнить последнюю волю божественного мантуанца. [131 - Божественный мантуанец – знаменитый римский поэт Вергилий (70–19 до н. э.) был родом из Мантуи. По преданию, он завещал уничтожить рукопись своей поэмы «Энеида», прославившей его имя.] А потому, сеньор Амбросьо, предайте земле прах вашего друга, но не предавайте забвению его писаний: ведь он распорядился так оттого, что почитал себя обиженным, исполнять же его распоряжение было бы с вашей стороны неблагоразумно. Нет, вы должны сохранить им жизнь, и пусть вечно живет жестокость Марселы, и да послужит она на будущее время назиданием для всех живущих, дабы они опасались и избегали подобных бездн. Я и мои спутники уже знаем историю вашего влюбленного и отчаявшегося друга, знаем, как вы были к нему привязаны, знаем причину его смерти и все, что он, умирая, вам завещал. Жалостная эта повесть дает понятие о том, сколь сильны были жестокость Марселы и любовь Хризостома, сколь искренне было ваше дружеское к нему расположение и какая печальная участь ожидает тех, кто очертя голову мчится по тропе, которую безумная любовь открывает их взору. Вчера вечером нам сообщили о кончине Хризостома и о том, где он будет похоронен, и мы, движимые сочувствием и любопытством, отклонились от прямого своего пути и порешили воочию увидеть то, что, едва достигнув нашего слуха, вызвало у нас столь горькое чувство. И вот теперь мы взываем к тебе, благоразумный Амбросьо, – я, по крайней мере, прошу тебя: вознагради наше сочувствие и желание – сделать все от нас зависящее, чтобы помочь вашему горю, и, позволив не сжигать эти рукописи, позволь мне взять хотя бы некоторые из них.
   Не дожидаясь ответа, Вивальдо протянул руку и взял те рукописи, которые лежали ближе к нему, тогда Амбросьо обратился к нему с такими словами:
   – Дабы оказать вам любезность, сеньор, я изъявляю согласие на то, чтобы рукописи, которые вы уже взяли, остались у вас, однако тщетно было бы надеяться, что я не сожгу остальные.
   Вивальдо, снедаемый желанием узнать, что представляют собой эти рукописи, тотчас одну из них развернул и прочитал заглавие:
   – Песнь отчаяния.
   – Это последняя поэма несчастного моего друга, – сказал Амбросьо, – и дабы вам стало ясно, сеньор, до чего довели Хризостома его злоключения, прочтите ее так, чтобы вас слышали все. Времени же у вас для этого довольно, ибо могилу выроют еще не скоро.
   – Я это сделаю с превеликой охотой, – молвил Вивальдо.
   Тут все присутствовавшие, влекомые одним желанием, обступили его, и он внятно начал читать.



 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  
 -------




   Песнь Хризостома

     Жестокая! Коль для тебя отрада —
     Знать, что по свету разнеслась молва,
     Как ты надменна и бесчеловечна,
     Пусть грешники из тьмы кромешной ада
     Подскажут мне ужасные слова
     Для выраженья муки бесконечной.
     Чтоб выход дать тоске своей сердечной,
     Чтоб заклеймить безжалостность твою,
     Я исступленье безответной страсти
     И боль души, разорванной на части,
     В неслыханные звуки перелью.
     Так слушай же тревожно и смущенно,
     Как из груди, отчаяньем стесненной,
     Неудержимо рвется на простор
     Не песня, а нестройное стенанье —
     Мне в оправданье и тебе в укор.


     Шипенье змея, вой волчицы злобной,
     Сраженного быка предсмертный рев,
     Вороний грай, что предвещает горе,
     Неведомых чудовищ вопль утробный,
     Могучее гудение ветров,
     Когда они, с волнами буйно споря,
     Проносятся над синей бездной моря,
     Рычанье льва, нетопыриный писк,
     Печальный зов голубки овдовевшей,
     Глухое уханье совы взлетевшей,
     Бесовских полчищ сатанинский визг —
     Все это я смешаю воедино,
     И обретет язык моя кручина,
     Которую я до сих пор таил,
     Затем, что о твоем бесчеловечье
     Обычной речью рассказать нет сил.


     Пускай внимают, трепеща от страха,
     Словам живым с умерших уст моих
     Не льющийся по отмелям песчаным
     Неторопливый многоводный Тахо,
     Не древний Бетис [132 - Бетис – старинное название реки Гуадалквивира.] меж олив густых,
     А взморья, где раздолье ураганам,
     Вершины гор, увитые туманом,
     Ущелье, где не тешит солнце взгляд,
     Лесная глушь, безлюдная доныне,
     И знойная ливийская пустыня, [133 - Ливийская пустыня – то есть африканские плоскогорья.]
     Где гады ядовитые кишат.
     Пусть эхо о любви моей несчастной
     Поведает природе беспристрастной,
     Чтоб мир узнал, как я тобой казним,
     И даже в диких тварях пробуждалась
     Святая жалость к горестям моим.


     Презренье сокрушает нас; разлука
     Пугает, как тягчайшая беда;
     Тревожат подозрения безмерно;
     Снедает ревность, вечная докука;
     Забвение же раз и навсегда
     Кладет конец надежде эфемерной.
     Все это вместе – смерти признак верный,
     И все ж – о чудо! – смерть щадит меня.
     Изведал я презренье, подозренья,
     Разлуку с милой, ревность и забвенье,
     Сгораю от любовного огня,
     Но, несмотря на муки, как и прежде,
     Себе не властен отказать в надежде,
     Хоть верить ей давно уже страшусь,
     И – чтоб терзать себя еще сильнее —
     Расстаться с нею через силу тщусь.


     Разумно ли питать одновременно
     Страх и надежду? Можно ли теперь,
     Когда ясней, чем солнце в день погожий,
     Сквозь рану в сердце мне видна измена,
     Не отворить отчаянию дверь?
     И не постыдно ль, униженья множа,
     Все вновь и вновь баюкать разум ложью,
     Коль нет сомненья, что отвергнут я,
     Что страх владеет мной не беспричинно
     И что лишь затянувшейся кончиной
     Становится отныне жизнь моя?
     О ревность и презренье, два злодея,
     Чью тиранию свергнуть я не смею!
     Веревку иль кинжал молю мне дать,
     И пусть я больше не увижу света!
     Уж лучше это, чем опять страдать.


     Мне тяжко умирать и жить постыло,
     Я понимаю, что гублю себя,
     Но гибели избегнуть не желаю.


     Однако даже на краю могилы
     Я верю в то, что счастлив был, любя:
     Что только страсть, мучительница злая,
     Нам на земле дарит блаженство рая;
     Что девушки прекрасней нет нигде,
     Чем ты, о недруг мой непримиримый;
     Что прав Амур, судья непогрешимый,
     И сам я виноват в своей беде.
     С такою верой я свершу до срока
     Тот путь, которым к смерти недалекой
     Меня твое презрение ведет,
     И дух мой, благ земных не алча боле,
     Из сей юдоли навсегда уйдет.


     Твоя несправедливость подтверждает,
     Насколько прав я был, неправый суд
     Верша над бытием своим напрасным;
     Но за нее тебя не осуждает
     Тот, чьи останки скоро здесь найдут:
     Счастливым он умрет, хоть жил несчастным.
     И я прошу, чтоб надо мной, безгласным,
     Из дивных глаз ты не струила слез,
     С притворным сожаленьем не рыдала —
     Не нужно мне награды запоздалой
     За все, что в жертву я тебе принес.
     Нет, улыбнись и докажи наглядно,
     Сколь смерть моя душе твоей отрадна,
     Хоть этим ты не удивишь людей:
     Давно все знают, что тебе охота,
     Чтоб с жизнью счеты свел я поскорей.


     Пусть Иксион, [134 - Иксион (миф.) – фессалийский царь, пожелавший овладеть Юноной; Юпитер подменил ее облаком, а Иксиона осудил вечно вращаться в подземном царстве на огненном колесе.] на колесе распятый,
     Сизиф, [135 - Сизиф (миф.) – основатель и царь Коринфа. За обманы и предательства он был осужден богами на тяжелый и бесцельный труд: вечно вкатывать на гору неизменно скатывающуюся обратно каменную глыбу.] катящий тяжкий камень свой,
     Сонм Данаид, работой бесполезной
     Наказанный за грех, Тантал [136 - Тантал (миф.) – царь Фригии, осужденный за разглашение божественной тайны томиться в подземном царстве вечным голодом и вечной жаждой.] проклятый,
     Томимый вечной жаждой над водой,
     И Титий, [137 - Титий (миф.) – великан с острова Эвбея, который за покушение на честь матери Аполлона – Латоны был низвергнут в подземное царство, где коршуны терзали его печень.] в чью утробу клюв железный
     Вонзает коршун, – пусть из черной бездны
     Они восстанут с воплем на устах
     И (коль достоин грешник этой чести)
     К могиле провожать пойдут все вместе
     Мой даже в саван не одетый прах.
     И пусть подхватит скорбные их стоны
     Страж адских врат, [138 - Страж адских врат – Цербер, трехглавый пес, охранявший вход в подземное царство.] трехглавый пес Плутона,
     А с ним химер и чудищ легион.
     Не ждет себе иного славословья
     Тот, кто любовью в цвете лет сражен.


     А ты, о песнь моя, когда умру я,
     Умолкни, не крушась и не горюя:
     Ведь женщине, чей лик навеять мне
     Тебя перед кончиной не преминул,
     Я тем, что сгинул, угодил вполне.

   Слушателям песнь Хризостома очень понравилась, однако ж чтец заметил, что она противоречит тому, что он слышал о скромности и благонравии Марселы, ибо Хризостом ревнует ее, подозревает, сетует на разлуку и тем самым бросает тень на Марселу и порочит ее доброе имя. На это Амбросьо, от которого покойный не скрывал сокровеннейших своих помыслов, ответил так:
   – Дабы рассеять ваши сомнения, я должен сказать вам, сеньор, что страдалец наш сочинил эту песню, находясь в разлуке с Марселой, разлучился же он с ней по собственному желанию, в надежде, что разлука распространит и на него свой закон, но влюбленного в разлуке все тревожит и все донимает, вот почему Хризостома донимали воображаемая ревность и ложные подозрения, как если бы у него были к этому поводы. Таким образом, добродетели Марселы, о которых трубит молва, остаются при ней, ибо, если не считать того, что она жестока, порою дерзка и крайне надменна, сама зависть при всем желании ни в чем не могла бы ее упрекнуть.
   – Ваша правда, – согласился Вивальдо.
   Прочитать еще одну рукопись, из тех, которые он спас от огня, ему помешало чудесное видение, внезапно представшее перед ним; по крайней мере, все сочли это видением, но то была пастушка Марсела: она появилась на вершине горы, у подошвы которой пастухи рыли могилу, и была она так прекрасна, что красота ее мгновенно затмила блеск своей собственной славы. Те, что видели ее впервые, молча вперили в нее восхищенные взоры, но и те, которым часто приходилось видеть ее, были поражены не меньше тех, кто никогда ее раньше не видел. Амбросьо же, едва увидев ее и не в силах будучи сдержать свое негодование, молвил:
   – Для чего ты сюда явилась, свирепый василиск окрестных гор? Для того ли, чтоб поглядеть, не хлынет ли при твоем приближении кровь из ран несчастного, у которого твоя жестокость отняла жизнь? Для того ли, чтобы похвалиться плодами злонравия своего и, подобно жестокосердному Нерону, [139 - Жестокосердный Нерон – римский император (54–68). Народная молва считала его виновником грандиозного пожара в Риме (64), длившегося девять дней.] взиравшему на пожар пылающего Рима, полюбоваться на них с высоты? Или же для того, чтобы, подобно неблагодарной дочери Тарквиния, [140 - Неблагодарная дочь Тарквиния – Поступок этот, согласно преданию, совершила дочь Сервия Туллия, жена (а не дочь) Тарквиния Гордого, которая надругалась над трупом своего отца.] кощунственною стопою попрать сей охладелый труп? Говори же скорей, зачем ты пришла и чего ты хочешь от нас. Помыслы покойного Хризостома, пока он был жив, устремлялись к тебе, после же его смерти легко могут быть поглощены тобою помыслы тех, что именуют себя его друзьями.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46

Поделиться ссылкой на выделенное