Абрахам Меррит.

Черное колесо

(страница 3 из 25)

скачать книгу бесплатно

Ленч все могли получить, где хотели. Бенсон требовал, чтобы все присутствовали только на завтраке и ужине. По приглашению капитана Джонсона я перекусил с ним и там же познакомился с инженером Маккензи, первым помощником Хендерсоном и Смитсоном – вторым помощником. Первый помощник оказался типичным рыбацким капитаном из Новой Англии, второй – приземистым и мускулистым выходцем из Новой Шотландии, с жестким лицом и холодными глазами; выглядел он так, будто кипел в котле неприятностей на всех семи морях. Он был молчалив и имел привычку смотреть в сторону, будто знал что-то особое. С первого взгляда Смитсон мне не понравился, и мне суждено было впоследствии еще больше его невзлюбить. Радиста звали Брукс, это был красивый, старательный и впечатлительный парень двадцати четырех лет. Бедняга Брукс…

Днем я встретился с Деборой. Помня советы Мактига и Пенелопы внимательней заняться ею, я уделил ей больше времени. Ее шотландское лицо с круглыми, слегка навыкате, невинными карими глазами было еще менее выразительным, чем показалось мне с первого взгляда. У нее был широкий рот со сжатыми губами, маленький круглый нос пуговкой. Выглядела она так, словно ничто на свете не может ее испугать или даже удивить, как будто она когда-то обнаружила, что на всякий вопрос есть только один ответ, и она его знает. Может, это и иллюзия, но Дебора всеми силами держалась за свою иллюзию. Наиболее примечательно было исходящее от нее ощущение абсолютной, несокрушимой благопристойности. Оно было более материально, чем ткань ее платья. Представить, что Дебора допустит какое-то моральное прегрешение, было невозможно – легче вообразить, что благовоспитанная курица высиживает крокодила. Я ощутил легкое сочувствие к леди Фитц.

Похоже, что Дебора всегда «слегка недомогала» на борту. Когда она описала симптомы, мне стало ясно, что ее привел ко мне не недуг, а любопытство. Она засыпала меня множеством вопросов, четко сформулированных, которые далеко выходили за пределы обязанностей судового врача. Среди них – и вопрос о моих «религиозных убеждениях». У нее был шотландский акцент, но проявлялся он только когда она волновалась, и я не буду обращать на него внимания, цитируя ее слова. Уходя с простыми лекарствами, которые я ей прописал, она заметила, что на борту собралось «общество безбожников» и что я хорошо сделаю, если припомню заповеди, которым обучили меня родители, добавив, что нам еще найдется о чем поговорить, потому что врач и священник во многом схожи, при всем ее уважении к священнику. Я ответил, что если она имеет в виду тайну исповеди, то она совершенно права. Сказав, что она именно это имела в виду, Дебора наконец ушла.

В следующие четыре дня каждый час на борту «Сьюзан Энн» в точности походил на все предыдущие. Сражения за столом и перемирие на залитой солнцем палубе. Я с интересом заметил, что Флора преследует Мактига все настойчивей и коварней, либо по совету Чедвика, либо просто чтобы вывести Мактига из себя, либо по какой-то другой причине. Я был уверен, что и Пен тоже это заметила, но, как и меня, это ее только забавляло.

Также ясно было, что Бурилов не отказался от ухаживания за сестрой пастора. И столь же очевидно, что Бенсон следит за этим с каким-то полуциничным интересом.

Но к жизни на борту корабля быстро привыкаешь, и вскоре я обнаружил, что уже не обращаю внимания на то, что в первое утро меня так удивило. Большую часть времени я проводил в своей крохотной лаборатории.

На пятый день у меня произошел любопытный разговор с Деборой. Она пришла ко мне в кабинет с вязанием и, безо всякого «с вашего позволения», уселась. Я лениво читал, делать мне было нечего, и потому я приветствовал ее появление.

– Ее милость, – объяснила Дебора, – отдыхает. Меня на время отпустили. Ее милость сказала, что ей будут сниться дурные сны, если я сижу рядом. Вот ее точные слова, доктор Фенимор: «Я уверена, что это будут на редкость чопорные сны. Этого я не вынесу. Уйдите от меня как можно дальше, только за борт не свалитесь. Не затем, что мне будет жаль столь респектабельную особу – просто мне будет неудобно, если вы утонете!»

Впервые я увидел нечто человеческое на лице Деборы – дрожь негодования; спицы в ее руках слегка дрожали.

– Особа! – сказала Дебора. – Респектабельная особа! И я могу отправляться за борт, если это не повредит ее милости! Каково!

Она пропустила петлю, исправила ее и сказала:

– Я решила хоть немного побыть в обществе богобоязненного человека.

Слегка ошеломленный этой незаслуженной данью моей набожности, я смог только поклониться и сказать, что рад ее видеть. В дальнейшем выяснилось, что у Деборы есть необходимость оправдаться.

– Вы, несомненно, спрашивали себя, доктор Фенимор, – сказала она, снова успокоившись, – почему это я, богобоязненная шотландка, остаюсь с такой мирской женщиной, как ее милость? Я объясню. Как кальвинистка, я верю в предначертание. Я верю, что Бог уже отделил агнцев от козлищ и что сделал он это с самого начала. И неважно, что сделают его избранные: назначение их – небеса. Неважно, добрые или злые поступки совершат те, кого он проклял: их назначение – ад. Я хорошо знаю, что я избранная. И я благонравна, поскольку хочу такой быть. Но если бы я не была такой, это не имело бы никакого значения. Я могла бы стать, – добавила Дебора поразительное признание, – вавилонской блудницей, но мое место по-прежнему было бы на небесах. Мне тяжело это признать, но ее милость – изначально проклята. Сколь бы распутной и злой она ни была, она не станет более проклятой, чем уже есть. И ее распутство и злоба не могут запятнать меня. К тому же, – добавила Дебора, – она мне очень хорошо платит. Мне кажется, я полностью ответила на вопрос, который вы себе задавали.

Я подтвердил, что полностью.

– Поняв, почему я терплю ее милость, вы, несомненно, спросите почему я терплю мистера Бурилова, учитывая отношения, которые несомненно, их связывают.

– Я ничего подобного не спрашиваю, – ответил я, испытывая неловкость. – К тому же это не мое дело.

– Я вам отвечу, – невозмутимо продолжала Дебора, делая очередную сложную петлю в своем вязании. – Потому что он – часть ее распутного зла. Сам по себе он ничто, понимаете? И даже если бы был чем-то, он тоже изначально осужден. Поэтому мне все равно, кто делает распутное зло ее милости полным. И моей избранности это не уменьшает. Я ясно выражаюсь?

– Предельно ясно, – ответил я.

– Были и похуже мистера Бурилова, – продолжала Дебора. – Гораздо хуже, если допустимо сравнивать орудия распутного зла. Я вам расскажу, как они встретились. Ее милость была в то время в Штатах, где у нее красивый дом у моря. С мистером Буриловым она уже однажды встречалась в Париже. Он из старинного русского рода. И он беден. Но у него есть друзья, которые дали ему денег, чтобы он поехал в Штаты. Он должен был заплатить им, если его поездка окажется удачной. Он приехал и возобновил свое знакомство с ее милостью. Сначала она им не заинтересовалась, хотя он забавлял ее своим пением и выходками; но она позволила ему жить в своем доме. Особых успехов у него не было.

– Потом, – продолжала Дебора, откладывая вязание и наклоняясь ко мне, – примерно в два часа ночи в доме не было никого, кроме ее милости и меня. Послышался громкий стук в дверь, как при нападении. И мы услышали, как мистер Бурилов кричит, чтобы его впустили. Ее милость застонала и вздрогнула, и я спросила, позвонить ли в полицию. Но ее милость сказала «Нет». И тут дверь с громким треском разлетелась. Я вся похолодела, но ее милость по-прежнему не позволяла мне вызвать полицию. «Я храбрая женщина, Дебора, – сказала она, – и встречу все, что бы меня ни ожидало». Было слышно, как мистер Бурилов кричит и топает по лестнице. Он появился у входа в спальню ее милости и казался очень пьяным, но позже у меня в этом сомнения. Ее милость вскрикнула и побежала, мистер Бурилов погнался за ней. Ее милость была одета только в шелковую ночную рубашку. Она пыталась укрыться в дальней комнате, но мистер Бурилов догнал ее. Ее милость стояла, дрожа, закрыв лицо руками, но она храбрая и не закричала. Тогда мистер Бурилов рассмеялся ужасным смехом, вот так: ха-ха-ха!..

Подлинно демонический смех никак не сочетался с ее безмятежным лицом. Я спросил:

– А что было потом?

– Потом мистер Бурилов протянул руку и сорвал с ее милости ночную рубашку. Она стояла, дрожа, закрыв лицо, совершенно голая. И что, вы думаете, сделал мистер Бурилов?

Я легкой дрожью ответил:

– Вы считаете, вам следует об этом рассказывать, Дебора?

– Я скажу вам, что он сделал, – невозмутимо продолжала Дебора. – Он тоже закрыл свое лицо руками и дважды воскликнул: «Ужасно! О, как ужасно!»

– И бежал! – прошептала Дебора, торжественно кивая головой. – И бежал! – повторила она. – Только тут прорвался праведный гнев ее милости, и она велела мне вызвать полицию. Но было уже поздно. Мистер Бурилов исчез.

– Ее милость, – продолжала Дебора, – была в ярости. Она приказала отыскать мистера Бурилова. Готова была отправить его в тюрьму. Но три дня спустя ей сказали, что он болен, находится на пороге смерти и очень мучается угрызениями совести от того, что сделал. Он говорил, что когда сорвал с нее рубашку и увидел совершенство ее тела, – Дебора фыркнула, – он почувствовал, что совершает непростительное святотатство. Он плакал и просил ее прощения, чтобы умереть счастливым. Ну, ее милость была очень тронута. Она послала за мистером Буриловым и снова приняла его в своем доме… И мистер Бурилов подозрительно быстро поправился, – резко сказала Дебора, – ее милость купила ему новый гардероб, и скоростной катер, и собаку, и с тех пор они в очень-очень дружеских отношениях.

Дебора смотрела на меня своими невинными безмятежными глазами, лицо ее ничего не выражало.

– Мне кажется, вам не следовало мне об этом рассказывать, Дебора, – неловко сказал я.

– Ну, – сказала Дебора, переходя на свой шотландский акцент, – священнику и врачу можно говорить то, чего не скажешь никому другому. И я много еще что могу рассказать. Например, как леди Брустер-Филлон украла молодого мистера Макдональда у ее милости и два дня и две ночи продержала его без сна, заставляя расчесывать свои волосы. Да, а ведь ее милость поклялась матери молодого мистера Макдональда сохранить его невинность любой ценой. Хотите послушать?

– Нет, – торопливо сказал я. – Нет, нет, Дебора, Мне нужно еще поработать.

– Ну, что ж, как-нибудь в другой раз, – сказала Дебора, вставая и собирая свое вязание. – Крайне интересный эпизод из жизни ее милости и крайне поучительный.

Она повернулась к двери.

– Вы мне нравитесь. И мне нравится рыжий мистер Мактиг, Он умеет предсказывать будущее, и у него есть второе зрение. Но я бы не стала верить, если он заглянет слишком далеко. О, нет! Мисс Пенелопа – она хорошая девочка, но ее ждет горе. Но особенно не стала бы я доверять этому парню Чедвику. На нем следы дьявольской сажи. Да, дьявольская сажа глубоко въелась в него! И в девчонку Сватлов тоже. Пустой сосуд, который готов заполнить дьявол. «Сьюзан Энн» – прекрасное поле, которое готов засеять дьявол, и мне кажется, что мы с вами увидим жатву. Подумайте об этом, доктор Фенимор. У меня тоже есть второе зрение.

И она направилась к двери. Я слегка развеселился, но в глубине души почувствовал легкое беспокойство; однако, из-за чего – понятия не имел.

На следующий день Бенсон получил радиограмму, что нужно подписать важные документы, отправленные в Сантъяго. Перемена курса ничего не значила для Большого Джима, пока он мог держать в руках рулевое колесо, поэтому мы свернули к Кубе. На девятый день после выхода из Майами мы причалили в Сантъяго, покончили со всеми делами и снова двинулись на юг, к Ямайке.

Два дня спустя передали первое штормовое предупреждение. Мы шли при легком попутном ветре и при нынешней скорости должны были через тридцать шесть часов добраться до Кингстона – ближайшего порта, куда мы собирались зайти. Во время обеда Брукс принес это штормовое предупреждение. Сообщалось, что центр урагана движется прямо на нас и что ураган необычайно сильный. Капитан Джонсон предложил убрать паруса, запустить дизели и двигаться к безопасной, закрытой гавани Порт-Антонио, которая гораздо ближе Кингстона. Бенсон после долгих споров неохотно согласился.

Сообщение Брукса неожиданно прервало разговор, который я не скоро позабуду. Кто-то, кажется, Чедвик, спросил, сколько минут в день средний человек, считающий себя живым, на самом деле живет – живет сознательной жизнью, а не просто привычками и инстинктами. Бенсон сказал, что, по его подсчетам, час в сутки – довольно завышенная оценка. Сватлов заметил, что в человеке есть и высшая материя, которая всегда жива, спит ли он или бодрствует. Мактиг спросил, уж не душа ли это, и пастор ответил – да.

Леди Фитц сказала!

– Но, как известно, мистер Мактиг не верит в существование души.

Я никогда не встречал человека, который, подобно леди Фитц, совершенно невинные слова при помощи интонации, ударения и пауз сделать столь ядовитыми. У нее явно был дар – впрочем, конечно, не небесный. В этих нескольких словах она умудрилась не только обвинить Мактига в отсутствии разума, но и намекнуть, что он жалкое, низменное существо, допущенное в человеческое общество по недосмотру, и что она умывает руки. Мактиг все понял, и, очевидно, это на него подействовало.

Он откинулся, сощурив глаза, и спросил:

– Душа! Из чего она сделана? Их заново штампуют для каждого новорожденного? Или берут старые, чистят, латают и снова пускают в дело? Кто за ними присматривает, кто вставляет их в их смертные футляры? Когда мы их получаем? В момент зачатия? Если это так, то это непростительное вторжение в личную жизнь. Или их помещают после того, как зародыш достигает определенной стадии развития? Вы вот, леди Фитц, получили свою душу после того, как утратили жабры или расстались с обезьяньей шерстью? А может, родовые муки – просто следствие беспокойства небесного жильца, который мучается, как женщина, надевающая тесные туфли?

– Очень грубо, Майк, – прошептала Пен.

Леди Фитц, побелев от гнева, сказала:

– Отвратительно!

Мактиг улыбнулся.

– Вовсе нет. Я только задаю вопросы, которые приходят в голову всякому разумному человеку. И жду разъяснений от тех, кто в этом специалист.

Преподобный Сватлов сказал:

– Я вам отвечу. Бог создает душу. Это часть его бессмертной сущности. Он дарует ее нам из своей святой сокровищницы. Душа входит в нас с первым вздохом и уходит с последним.

Мактиг сказал:

– Знаете, пастор, это для меня ново. Это что-то вроде пылесоса. Душа выдувается из небесной детской (вы ее называете сокровищницей). Конечно, это объясняет существование близнецов, тройни, четверни. Они запутались в хранилище и ко времени первого вдоха не успели распутаться. Поэтому появляются все вместе.

– Ну, мистер Мактиг, если вы предпочитаете абсурд…

– Абсурд? – переспросил Мактиг. – Но где здесь абсурд? Это самое разумное объяснение, какое мне приходилось слышать. Оно объясняет существование зла на Земле: убийств, насилий, жестокости, бедности, болезней и всего прочего. Бог слишком занят, подбирая души для новых жителей Земли, и у него просто не хватает времени для всего остального. Решение тут простое: объявить мораторий на рождение, скажем, лет на десять, и Бог получит возможность…

Бенсон раздраженно взревел:

– Майк, прекратите! Вы раздражаете леди Фитц. – Он посмотрел на леди Фитц, которая сидела, заткнув уши, закрыв глаза, и бормотала молитвы или формулы, которые считала молитвами. – Ну, вы своего добились, так что заткнитесь, – мрачно добавил он.

– Я только хотел выяснить…

Бенсон сказал:

– Я поставлю перед вами настоящую задачу. Если мы живем разумной жизнью только один час из двадцати четырех, кто же правит нами в остальные двадцать три? И не говорите мне, будто в это время мы просто механизм из мышц, крови, нервов и костей, который действует совершенно инстинктивно. Я в это не верю. Природа не терпит пустоты, а наши тела – весьма удобное жилище… – Он взглянул на доктора Сватлова. – Ваше преподобие, разве ваш Господь не говорил, что в доме его отца много комнат? Что ж, в этом доме, – он постучал себя по лысой голове, – действительно много комнат. Кто же в них? Некоторые двери закрыты. Другие распахнуты – и иногда из них выглядывают обитатели, и даже чужаки туда могут забрести, когда мы спим. Кто же они? Может, наши предки, изгнанные из своих домов смертью? Почему бы им не поискать убежища в плоти от своей плоти и в кости от своей кости? Разве у них нет права там поселиться? Почему бы им не взять в руки колесо, когда я сплю?

Он помолчал, словно ожидая ответа, но никто не заговорил; за столом воцарилась странная тишина. Бенсон продолжал:

– То, что мертвые могут снова ожить, не более странно чем то, что живые должны умереть. Забыл, кто это написал, но это истинная правда. Неужели то в человеке, что сражается, любит и ненавидит, надеется и отчаивается, мечтает и творит, может быть задуто, как свеча, дуновением смерти? Как будто этого никогда не было? Я в это не верю. Лишение тела – да, но уничтожение – нет. Я считаю: возможность для мертвых существовать менее странна, чем необходимость для живых умереть!

Он ударил кулаком по столу и взглянул на Мактига. Я услышал, как леди Фитц быстро прошептала: «Бог есть любовь. И я часть Господа. Ничто не может повредить мне. Я часть Господа, и я есть я».

Бенсон сказал, на этот раз спокойнее и как будто про себя, а не обращаясь к нам:

– Что же эти бестелесные? Наше пламя жизни манит их. Они вьются вокруг нас, как чайки вокруг маяка. И не только сознания наших предков… другие сознания стремятся к пламени, и не знаю, что их привлекает… они ищут вход, ищут всегда, и когда мы теряем бдительность, находят его… прячутся… и ждут, ждут…

Леди Фитц вскочила быстрее спящей кошки, которой наступили на хвост. Лицо ее было белее мела.

– Алексей! Алексей, немедленно выведи меня на палубу!

Бурилов вскочил, обнял ее и повел к трапу. Вне всякого сомнения, леди Фитц решила, что с нее хватит. Бенсон молча смотрел им в след. Доктор Сватлов откашлялся, будто собираясь заговорить.

Бенсон проворчал:

– Дьявольщина! Я вовсе не хотел пугать ее! Но все же я говорил серьезно…

И тут появился Брукс с сообщением об урагане.

Да, в последующие дни я не раз вспоминал этот разговор, как предсказание… как будто в нем содержалось какое-то объяснение, намек… способный объяснить необъяснимое… а может, эта истина слишком трудна для понимания.

3. Ураган

В середине следующего дня я стоял у левого борта. Метеосводки о продвижении урагана становились все тревожнее, и наши дизели работали на полную мощность. Все паруса на «Сьюзан Энн» были убраны, иллюминаторы проверены и задраены. В воздухе зависла странная дымка, как будто солнце светило из-за светло-желтого стекла. Подошел Хендерсон и остановился рядом. Я спросил:

– Далеко ли до Порт-Антонио, Хендерсон?

– Примерно семьдесят пять миль. Через несколько часов должны увидеть сушу.

Я указал на юг и спросил:

– А это что?

На горизонте из моря поднималось нечто вроде огромной непрозрачной зеленовато-черной волны. Она стремительно превращалась в гору, и гора все с той же скоростью разрасталась, пока не заняла десятую часть горизонта. И понеслась вперед, наклоняясь на ходу; края ее стали четче, и я ясно, словно с борта самолета, увидел тростниковые хижины и пальмы на ее склонах. По одну сторону горы шел тропический ливень, там сверкали молнии; по другую сторону ярко сияло солнце.

Хендерсон прошептал:

– Мираж. Это Ямайка – Голубая гора.

Он смотрел напряженно, пригнувшись, руки его, сжимавшие ограждение борта, побелели.

Так же неожиданно, как и появилась, гора исчезла. Желтая пелена пропала, и воздух стал хрустально ясным. И тут повсюду в небе и на море зависли мириады радуг, больших и маленьких, а в глубине моря появились полоски семицветного сияния, словно бы там затонули другие радуги.

Снова свет пожелтел. Потемнело. Я услышал шум с востока и увидел там нечто вроде огромного грязно-желтого занавеса, летящего к нам; пространство, в котором мы плыли, неожиданно сжалось, и горизонт, казалось, надвинулся на нас.

Хендерсон подтолкнул меня к передней надстройке, а сам бросился на корму, где, пригнувшись, как боксер, стоял за рулем Бенсон Я распахнул дверь, и она с грохотом захлопнулась за мной. Послышался невероятный грохот, словно клипер влетел в пасть ревущего великана. Рев становился все выше, пока не превратился в гудение на пределе слышимости.

«Сьюзан Энн» взмыла вверх, вначале медленно, словно в гигантском лифте, потом все быстрее, и зависла. С ощущением тошноты я ухватился за край койки.

В борт клипера ударило – могучий удар, точно нанесенный кулаком архангела глубин. Клипер наклонился, так что палуба стала левым бортом, а левый борт – потолком.

Корабль выпрямился медленно, но с каждым мгновением двигаясь все быстрее. Пол залила бурлящая вода, снаружи слышалось высокое гудение, словно работала гигантская динамо-машина. Воздух так сгустился, что я с трудом мог дышать. Чьи-то невидимые гигантские руки стискивали грудь, сжимали горло. Неожиданно давление ослабло; корабль затрясся под непрерывными ударами волн, подобных молоту в руке урагана. Между ударами яхта дрожала в такт гудению, которое стало еще выше и продолжалось непрерывно.

Раскрылась дверь камбуза, и оттуда выполз Слим Бэнг. Он что-то крикнул, но я не разобрал слова. Он поманил, и я пополз к нему. И с трудом расслышал: «Хуан… я его нашел в камбузе… Он сильно ранен…» Забравшись вслед за ним на камбуз, я увидел, что он более чем прав. У баска была сломана шея. Первый удар урагана, видимо, ударил его о плиту. Я уже ничем не мог помочь, и попытался пробраться в свою маленькую лабораторию. Там все было разбито и размыто. Я ощупью попытался найти медикаменты.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Поделиться ссылкой на выделенное