Абрахам Меррит.

Черное колесо

(страница 1 из 25)

скачать книгу бесплатно

1. «Сьюзан Энн»

Мне кажется, пришло время поведать о том, что на самом деле произошло с прогулочной яхтой Джима Бенсона – «Сьюзан Энн». И, конечно, что стало с теми, кто находился на ее борту: самим Большим Джимом, его дочерью Пенелопой, его компаньонами – Майклом Мактигом и Тадеусом Чедвиком, с леди Фитц-Ментон и ее любовником Алексеем Буриловым, преподобным доктором богословия Сватловом и его, к несчастью, прекрасной сестрой Флорой, а также с капитаном Джонсоном и всем экипажем «Сьюзан Энн».

Конечно, кое-что я уже рассказал, когда флоридские ловцы губок нашли нас с Деборой в пещере на Малом острове Пальм. Может, кто-то вспомнит об этом, хотя прошло уже пять лет.

«Сьюзан Энн» захватил карибский ураган. Первый удар почти потопил ее, сорвал шлюпки и снес радиорубку, убив при этом радиста. С трудом уйдя от урагана, яхта нашла убежище на одном из необитаемых островов Багамского архипелага, где ее в меру сил починили. Наконец, все еще с течью и едва способная плыть самостоятельно, она двинулась к Нассау, но попала в новый ураган и затонула со всем экипажем. Спаслись только Дебора и я. Конечно, кое-кто это помнит. Впечатляющий был рассказ, убедительный, и никто не задавал вопросов.

В этой истории был только один изъян… Все это – ложь.

Дебора – служанка леди Фитц-Ментол. Шотландка, кальвинистка и такая ярая моралистка, что, как однажды заметила ее милость десять минут в присутствии Деборы действуют на нее как порция слабительного. Сказано это было именно в присутствии самой Деборы: один из приемов, которыми ее милость ставила служанку на место. Должен признаться, что такая вопиющая благопристойность временами раздражала даже меня.

Дебора презирает ложь, – но я убедил ее, что, расскажи она правду, в благодарность ее немедленно поместят в сумасшедший дом безо всяких драматических эффектов и полетов в рай на ангельских крыльях.

К тому же существовала еще двойная нить ожерелья из драгоценных камней вокруг талии Деборы. Для сумасшедшего дома вещь бесполезная – там у нее их попросту отберут. Этот аргумент подействовал – шотландская скупость перевесила кальвинистскую чопорность и устранила все угрызения совести.

Потому капитан подобравшего нас корабля и услышал эту историю – что мы, мол, единственные уцелевшие с «Сьюзан Энн». Сраженные респектабельностью Деборы, ни он, ни многочисленные чиновники и репортеры в Ки Уэсте и Нью-Йорке тоже не задавали лишних вопросов.

Разве мог я тогда сказать правду? Рассказать о безымянном затонувшем корабле и черном колесе? Или об адских порождениях острова Рафферти, куда нас толкнули слуги черного колеса…

Меня это привело бы прямиком в тот же самый сумасшедший дом, которым я пугал Дебору!

Но теперь… что ж, думается мне, теперь правда никому не повредит. Я сменил имя и профессию. Думаю также, что в последнее время кругозор человечества расширился, больше внимания уделяется незримым силам. И, разумеется, наука сократила пропасть между реальным и тем, что еще недавно считалось невозможным.

В то время меня звали Росс Фенимор.

Мне только что стукнуло тридцать, и я был врачом. Специальностью моей была эндокринология – наука о железах внутренней секреции. Обладая небольшим состоянием, я мог не заниматься врачебной практикой: никаких обязательств перед другими людьми у меня не было, а женой и детьми я еще не обзавелся.

Я сотрудничал с одной нью-йоркской клиникой. Это давало мне возможность вести интересовавшие меня исследования в лабораториях, куда иначе я бы не смог попасть. Я был кем-то вроде «мастера на все руки», помогая там, где возникала необходимость, – ассистировал в операциях и тому подобное. Жил тут же, в больнице, и продолжалось это уже три года.

В тот день я ассистировал Кертсону – оперировали рак груди. Случай был очень тяжелый. Наконец Кертсон отошел от стола и снял маску и перчатки; санитары перенесли пациентку на каталку и увезли. Кертсон – прекрасный хирург; к тому же один из немногих, кто делает всю работу сам, до последнего шва. Я следил, как его сильные тонкие пальцы с артистизмом гениального скульптора порхали над мышцами и нервами, венами и артериями, быстро вырезали, перевязывали, сшивали, чистили, устраняли последние остатки злокачественной опухоли. Его руки словно бы жили своей собственной, независимой жизнью.

Я нравился Кертсону, и он мне доверял. Это следовало из того, что он приглашал меня ассистировать в самых сложных операциях. Я гордился этим доверием.

Медсестры прибирали в операционной. Я проверял инструменты, когда Кертсон с ноткой официальности в голосе довольно резко сказал:

– Когда закончите, зайдите в мой кабинет.

– Конечно, доктор Кертсон.

Я с тревогой стал припоминать все свои действия. Где я ошибся? Кертсон не похож на Костера, единственного другого хирурга такого же ранга в Нью-Йорке. Проводя сложную операцию, Костер взвинчен, как кот, завидевший соперника. На его технику это не влияет, но Боже упаси ассистента или сестру допустить хоть малейшую ошибку – Костер обрушивается на них с такой красочной бранью, что слушать его – одно удовольствие, хотя для виновных она хуже хлыста. А Кертсон как бы не замечает оплошности – конечно, если она не слишком серьезная – и отчитывает провинившегося уже потом, наедине. Но его безразличие, холодность и отчужденность при этом намного хуже высокохудожественной брани Костера. Я не начинающий ассистент и не молоденькая медсестра, чтобы бояться выговора Кертсона, но я очень дорожил его хорошим мнением обо мне, и поэтому в его кабинет вошел с тяжелым предчувствием.

Он с минуту разглядывал меня, потом спросил:

– Сколько времени вы не были в отпуске?

– Три года.

– У вас дважды дрогнула рука, когда вы накладывали зажимы. Вы колебались перед тем, как начать шить, и опоздали, подавая мне зонд.

Спорить было бессмысленно, я кивнул и извинился.

– Ничего страшного не произошло, – продолжал он. – Но могло произойти. И это может повториться в следующий раз. Между хирургом и ассистентом должна существовать полнейшая взаимосвязь. Против нас и так многое. Когда кончается ваш контракт?

Я похолодел. Неужели он собирается выгнать меня?

– Через три месяца, – ответил я.

– И что вы собираетесь делать?

– Возобновить его, если не будет возражений. Мне здесь нравится.

Он покачал головой.

– Вам пора начать работать самостоятельно, конечно, если вы вообще хотите начинать. Даже временная самостоятельная работа даст вам опыт, какого вы никогда не получите здесь. Кроме того, вы нуждаетесь в отдыхе. Джим Бенсон – вы его знаете, он мой пациент, – вместе с дочерью и друзьями вскоре отплывает на своей яхте. Пару месяцев собирается провести в Карибском море. Судовой врач в последний момент его разочаровал, и он попросил меня подыскать ему другого. Могу я рекомендовать вас? Оплата, разумеется, хорошая, и жить вы будете на правах гостя. Яхта же у него замечательная.

Я колебался: в конце концов, это означало резкую смену моего образа жизни.

Кертсон прибавил:

– Как врач, я это вам предписываю, как друг – советую. Могу предоставить вам двухмесячный отпуск. Когда вернетесь, отработаете последний месяц по контракту – возобновите его, если пожелаете. Но я надеюсь, что вы к тому времени решитесь работать самостоятельно.

Я спросил:

– Есть ли еще причины, из-за которых вы хотите, чтобы я в этом участвовал?

На этот раз заколебался он. Потом все же сказал:

– Да. Профессионально меня очень интересует Бенсон; не хочу, чтобы у него был третьесортный или даже второсортный специалист, если что-то случится. Впрочем, не думаю, чтобы что-либо случилось. Физически он абсолютно здоров. Душевно же…

Нахмурившись, он прошелся по кабинету. Повернулся ко мне.

– Бенсон самодур. Именно так он нажил свое состояние, и с тех пор, как он отошел от дел, эта особенность его характера лишь усилилась. Он, по существу, феодал, его окружают не слуги, а вассалы. Так же относится он к своим партнерам, друзьям и гостям. На его корабле есть все условия для проявления этих особенностей его характера. И есть еще кое-что, из-за чего отношения на борту «Сьюзан Энн» могут накалиться, вплоть до взрыва. И в этом случае я хотел бы, чтобы там находились вы.

Что ж, сказанное Кертсоном означало очень многое, и теперь вряд ли что-то, кроме приказа самого Кертсона, удержало бы меня от плавания на «Сьюзан Энн». Я спросил:

– Когда мне отправляться?

Он хлопнул меня по плечу.

– Молодец! Откровенно говоря, я считаю, что вам предстоит лечить самые обычные недомогания. Морскую болезнь, прежде всего. Если вы понравитесь леди Фитц-Ментон, у нее, вероятно, появятся и другие симптомы. Но поскольку с нею этот жиголо Бурилов, такого, наверное, не случится.

Он рассмеялся так тепло, что я почувствовал, как его доверие согревает меня.

– Когда мне отправляться? – повторил я свой вопрос.

– Как можно быстрее. «Сьюзан Энн» сегодня утром пришла в Майами.

– Если вы договоритесь с администрацией больницы, я улечу завтрашним утренним рейсом.

– Подождите здесь, – сказал он и вышел.

Я принялся вспоминать все, что знал о Бенсоне. А знал я немного. Член советов многих корпораций, по слухам, необыкновенно богатый человек; подозревается в огромном политическом влиянии; жесткий и жестокий к своим врагам.

Мне приходилось видеть фотографии его дочери. Стройная, с широким низким лбом, решительным небольшим подбородком и глазами, слишком большими для лица в форме сердца, она напоминала мне рейнольдсовский портрет леди Гамильтон в костюме вакханки. Очень симпатичная девушка. Звали ее Пенелопа.

О «Сьюзан Энн» я знал больше. Прадед Бенсона был капитаном в сороковые годы прошлого века и владел одним из первых американских клиперов. Корабль тот тоже назывался «Сьюзан Энн». Бенсон гордился своим предком и собрал все, что мог, принадлежавшее его прадеду. Подлинную «Сьюзан Энн» заполучить не удалось – клипер давно погиб, но Бенсону повезло: отыскались чертежи и примитивное, но точное изображение корабля. Примерно пять лет назад, заработав огромное состояние и передав большую часть дел младшим компаньонам, Бенсон построил внешне точную копию оригинала, назвав его тоже «Сьюзан Энн». Внутри все было обставлено с современной роскошью, за исключением каюты капитана, в которой жил сам Бенсон, и столовой. Оба эти помещения представляли точные копии тех, что были на корабле его прадеда. На возрожденной «Сьюзан Энн» стояли дизели, но ими почти никогда не пользовались – обычно хватало парусов.

Вплоть до возвращения Кертсона я больше ничего не вспомнил.

– Все улажено, – сказал Кертсон. – Захватите с собой только медицинскую сумку. На корабле прекрасно оборудованный лазарет и есть даже лаборатория. Как у вас с одеждой?

Я ответил, что у меня есть все необходимое, а недостающее раздобуду за несколько часов.

– Ну, что ж, – сказал он, – до свидания, и удачи вам. У вас должен быть отличный отпуск.

Отличный отпуск… Я часто потом вспоминал эти слова.

Вторую половину дня я провел, бегая по магазинам и приводя в порядок свои дела. Утром в четверг Кертсон получил подтверждение от Бенсона. Меня просили прибыть прямо на борт, и я вылетел в Майами.

Первым из окружения Бенсона мне встретился Мактиг. Едва я сошел с самолета, меня окликнули по имени. Тотчас же ко мне подошел ярко-рыжий человек. Такой примечательной шевелюры мне никогда не приходилось видеть. Всклокоченные волосы, казалось, светились в огнях аэродрома. Я, как зачарованный, уставился на эти волосы, и тут их владелец рассмеялся. Я начал было смущенно извиняться, но он оборвал меня:

– Забудьте об этом. Один-ноль в вашу пользу. Если бы сейчас мой факел остался незамеченным, я бы подумал, что вы слишком вежливы или застенчивы, или недостаточно наблюдательны для хорошего врача. Большой Джим заставляет меня спать на левом борту – боится, что если я лягу на правом, проходящие суда могут ночью принять меня за сигнальный огонь!

Он снова рассмеялся и протянул руку. На мой взгляд, ему было около тридцати. Он был примерно моего роста – на два дюйма ниже шести футов, но широкие плечи и мощная грудь создавали иллюзию большего роста, чего никогда не бывает со мной при моем худощавом телосложении. Ясные серо-голубые глаза, широко расставленные, короткий задорный нос, квадратный и тоже задорный подбородок, скулы, широкие, как у славян, и смешливый рот до ушей – разумеется, не красавец: лицо скорее Гермеса, чем Аполлона, но чрезвычайно привлекательное. Первое впечатление усилилось от крепкого рукопожатия и вполне дружеской улыбки.

– Я Мактиг, – представился он. – Один из тех, кого остряки называют партнерами Бенсона. Не удивляйтесь, что я вас узнал – Бенсон запросил у доктора Кертсона ваш подробный портрет и получил его в объеме тысячи слов, включая форму ваших ушей и шрам на правом запястье. Возможно, вас поразило то, что вы удостоились тысячи слов телеграфом, полностью оплаченных заранее, – но должен сказать, что мистеру Бенсону приходится быть осторожным. Он не хочет, чтобы на борт проник какой-нибудь замаскированный злодеи. А если возник вопрос, почему именно я явился встречать вас, то одна из моих обязанностей – предварительный осмотр всех незнакомцев. Если же вас удивляет, почему я так много говорю, – поясню, что я юрист и потому там, где обычный человек тратит слово, я – все десять.

Я рассмеялся; Мактиг все больше нравился мне.

– Ну, идемте, – сказал он. – По-моему, с вами все в порядке. Но наш верховный судья – Бенсон.

Он сделал знак носильщику, который подхватил оба моих саквояжа и Мактиг проводил меня к маленькой спортивной машине. В ней уже кто-то был: стройная девушка с лицом, почти совершенно скрытым широкими полями шляпы.

– Бросай сумки на заднее сиденье, сынок, – сказал Мактиг носильщику, дал ему четверть доллара и обратился к девушке:

– Это доктор Фенимор, Пен. По-моему, он вполне кошерный[1]1
  По религиозным представлениям иудаизма – пригодный в пищу, приготовленный с соблюдением всех требований. В данном случае – в переносном значении: неопасный, отвечающий требованиям. – Примечание переводчика


[Закрыть]
.

Девушка сдвинула шляпу на затылок и улыбнулась. Я узнал Пенелопу Бенсон, и она оказалась гораздо красивее, чем на снимках. Глаза, слишком большие для такого лица, не имели ничего общего с теми глазами слегка навыкате, которыми восхищались живописцы прошлого и которые на деле свидетельствовали о болезни щитовидной железы. Глаза ее были цвета джерсийских фиалок, всегда меня восхищавших, но необыкновенного оттенка – ранее такие мне никогда не встречались. Очень интересно! Фигура стройная и восхитительно развитая. Я подумал, что у нее должна быть отличная реакция и умение сдерживать свои эмоции. У меня сложилось впечатление, что эта девушка способна любую хижину превратить в дворец.

Она протянула мне руку, сказав:

– Если Майк удовлетворен, то я тоже. Садитесь.

Мактиг сел за руль, и мы тронулись. Пенелопа вскользь заметила:

– Надеюсь, леди Фитц и Бурилов будут на пристани. Отец хотел подойти с приливом, а к отливу уйти, и страшно рассердится, если они опоздают.

Мактиг мрачно произнес:

– Даже если они заявятся на пристань под вечер, это будет рекорд. Куда они отправились, Пен?

– По магазинам.

– Бурилову понадобились новые костюмы?

Пен хихикнула:

– Нет. У Рандольфа появились новые купальники, прозрачные, как стекло. Леди Фитц, разумеется, заинтересовалась.

– Она что, эксгибиционистка? – проворчал Мактиг.

– Это пусть у Деборы голова болит, – сказала Пенелопа. – Мне все равно.

– Дебора, – пояснил Мактиг, – это служанка леди Фитц-Ментон. Ее моральные установки столь же высоки, сколь низки у хозяев. Когда будете лечить Дебору от плоскостопия, изучите ее высокую мораль, доктор Фенимор, а потом напишите статью и объясните что здесь причина, а что – следствие. Если справитесь с задачей, можете прославиться.

Пен снова засмеялась:

– Может, и леди Фитц полечить от плоскостопия, Майк? И если выбросить Бурилова, будет трио.

– Нет, Пен, – возразил Мактиг. – Я считаю, что плоскостопие Деборы в мировом масштабе гораздо весомее. Конечно, леди Фитц – сука, но все же корни ее далеки от ада. Конечно, Бурилов страдает нарциссизмом, но сам он – лишь отражение леди Фитц. Нет, я за плоскостопие. И за Дебору. После того, как послушаешь этих двоих, Дебора – как бальзам для моих бедных ушей.

– Майк, – восхитилась Пенелопа, – вы говорите все красочней и красочней!

Я удивленно слушал их. Конечно, я привык к больничной откровенности, но такой разговор был за пределами моего понимания. Пенелопа не походила на девушку, которая способна терпеть такие речи.

Но казалось, что она от души забавляется.

– Вы знаете что-нибудь о леди Фитц? – спросила она, повернувшись ко мне.

Я ответил, что нет.

– Она в самом деле очень интересна. Моего отца она забавляет, и поэтому она с нами. Конечно, без Бурилова она бы не поехала. Леди Фитц – дизайнер, она обустраивает апартаменты богачам, которые не способны сделать это сами, и берет за это очень дорого. Алексей Бурилов как бы ее компаньон. Она утверждает, что у него отличное чувство цвета. Конечно, он ее любовник, и мне он не нравится. Не потому, что они любовники, нет… – продолжала болтать Пенелопа, – но когда он целует мне руку, я всегда жалею, что не надела перчатку, понимаете? Но все же он бывает забавен… иногда.

Мактиг хмыкнул. Пен продолжала:

– Да, он забавен. У него прекрасный баритон, доктор, и когда он опустошит две бутылки коньяку, то может замечательно исполнить песню пьяных из «Бориса Годунова». Беда в том, что при этом он ломает мебель, – но мне говорили, что его предшественники были еще хуже. Леди Фитц – одна из тех, кому приписывают фразу: «От мужа такая же польза, как от головной боли». Чтобы возбудить леди Фитц, нужно что-нибудь экзотическое. Предшественником Бурилова был турецкий борец… – Она помолчала. – Должно быть, это что-то на гормональном уровне, – добавила она задумчиво.

Мактиг улыбнулся.

– Ну, у дока будет достаточно времени для диагноза. Кстати, вот и «Сьюзан Энн».

Я плохо разбираюсь в кораблях, но даже опытный моряк был бы восхищен красотой «Сьюзан Энн». Когда я вспоминаю, какой великолепной она была тем вечером, когда думаю о гибели такой красоты, на сердце у меня становится тяжело.

Она медленно входила в гавань. Паруса были подняты, и все прожектора гавани были устремлены на их белизну. В пурпурном сумраке яхта плыла, едва касаясь воды. Словно прекрасный призрак прошлых дней стал материальным и плыл к нам сквозь время. Это был не просто корабль – «Сьюзан Энн» была живой. Я видел ее смелость и терпение, видел странную мудрость моря… и я понял вдруг, почему в большинстве языков мира слово «яхта» женского рода.

Те из вас, кто не любит моря, возможно, не поймут меня, но те, кто любит, поймут. И повторю, что когда я вспоминаю «Сьюзан Энн», слезы наворачиваются у меня на глаза. Потому что она видится мне не погибшим кораблем, а прекрасной и горячо любимой женщиной, оскверненной и убитой…

Не знаю, сколько времени я простоял, глядя на корабль. Наконец я осознал, что Мактиг остановил машину, и они с Пенелопой с любопытством смотрят на меня.

– Любовь с первого взгляда, – сказал ей Мактиг.

Пен серьезно ответила:

– Если он сможет выразить в словах то, что у него на лице, мой отец построит для него больницу.

– Я же говорил: с ним все в порядке.

– Да, теперь и я это вижу.

Я ничего не ответил, все еще очарованный такой красотой. Машина двинулась дальше, и мы въехали на пристань. «Сьюзан Энн» бросила якорь посреди бухты. Паруса убрали. Мактиг оставил машину ожидавшему слуге, и мы поспешили к катеру. Навстречу нам поднялись мужчина и женщина. Меня представили им: леди Фитц-Ментон и мистер Алексей Бурилов. Женщина равнодушно бросила: «Здравствуйте» высоким музыкальным голосом, мужчина был чуть более приветлив. Помимо холодного кивка, они не уделили никакого внимания Мактигу.

По пути на клипер я рассмотрел их. Леди Фитц-Ментон была женщина высокая, стройная, со своеобразной угловатостью, свойственной многим англичанкам. Волосы ее были насыщенного золотисто-каштанового цвета, короткие и вьющиеся, – я решил, что тут не обошлось без хны. Лицо маленькое и скуластое, зеленые, очень чистые и яркие глаза, прекрасный лоб, маленький нос и рот хорошей формы, хотя и тонкогубый: внешность не броская, но, несомненно, привлекательная.

Не знаю почему, но мне казалось, что Бурилов должен выглядеть женственным. Ничего подобного. Никогда не видел такого мускулистого человека; добрых шести футов ростом, подвижный и длинноногий. Своеобразные золотисто-карие глаза с густыми ресницами, в разрезе их читалось полускрытое высокомерие. Ширина лица, разворот скул были типично славянскими. У него были полные, чувственные подвижные губы – рот певца или актера. Я не понимал, почему Мактиг счел его склонным к нарциссизму, но решил, что он употребил это слово не в медицинском смысле. Единственной неприятной чертой его были уши, маленькие, плотно прижатые к голове и явно заостренные. Волосы – коротко остриженные, черные. На первый взгляд Бурилов был весьма симпатичен, и я удивился, почему Пен испытывает к нему физическое отвращение… и физическое ли?

Я снова повернулся к клиперу. С близкого расстояния он выглядел еще более прекрасным, чем издалека – более человечным и дружелюбным.

Едва я ступил на палубу, кто-то проревел:

– Встретили его, Майк?

В пятидесяти футах от нас на мостике стоял высокий худой человек, крепко сжимая руками штурвал. Его лысая голова блестела в свете прожекторов. Наклонившись вперед, он рассматривал нас. У него был длинный тонкий нос, широкий рот с тонкими губами и заостренный, как у Пен, подбородок, но более длинный, который никто не назвал бы изящным.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Поделиться ссылкой на выделенное