Майкл Мэнсон.

Ристалища Хаббы

(страница 3 из 9)

скачать книгу бесплатно

   Случались среди праллов и свободные – мечники из царского воинства либо кинаты, хорошо владевшие оружием. Бились они не из-за денег, а ради чести и развлечения, а в редких случаях – по приговору, ибо всякий преступник в Хаббатее мог выбирать между секирой палача и боевой ареной. Но хаббатеец, соперник Конана, не являлся ни вором, ни разбойником, ни насильником, а был войсковым бун-баши, старшим над полусотней солдат. Славился он как опытный фехтовальщик и любил блеснуть своим искусством на ристалище – но в пределах благоразумия. Скажем, с асиром Сайгом и его молотом он связываться не хотел, а вот с киммерийцем Конаном, сражавшемся на мечах, бун-баши готов был потягаться.
   Конан долго убивал его. Гонял по арене, сек и резал клинками, пускал кровь то из руки, то из плеча, то из мелкой раны на бедре. Потом прикончил, располосовав живот. Чернь на скамьях ристалища Нергала захлебывалась от восторга; зрители бесновались и ревели, передавали на арену кувшины с брандом, швыряли, по местному обычаю, фрукты и мясо, шарфы, сладкие пряники и лепешки с медом. Конан помочился на их дары и ушел. Все это, включая и самонадеянного бун-баши, являлось для него символом Хаббы – благополучной Хаббы, веками снимавшей дань с Пути Нефрита и Шелка, жиревшей, богатевшей и развлекавшейся видом чужой крови. Было только справедливо пролить на арену и хаббатейскую кровь.
   Восьмым и последним соперником Конана стал не человек, а великолепный барс из южного Турана. Пронзив его сердце клинком, киммериец почувствовал искреннее сожаление, В конце концов, люди могли выбирать между галерой, рудником и ристалищем, а в случае мечника-хаббатейца – между пьянкой в кабаке и кровавым развлечением на арене. Но для благородного зверя выбор не существовал; его ждали только желтый песок, вопли двуногих шакалов и холодное лезвие меча. Конан убил его и, расставшись со своими мечами, покинул арену. Брови его были нахмурены, губы шептали проклятия. Он поминал недобрым словом и Мир-Хаммада с Саддарой, туранских купцов, и асира Сайга, и толстобрюхого портового смотрителя, и кабатчика из «Веселого Трота», и всех остальных хаббатейцев, вместе с их громоносным царем Гхором Кирландой.
   Когда дверь, ведущая в кольцевой коридор под амфитеатром и к каморкам праллов, уже распахнулась перед Конаном, кто-то бросил ему персик. Большой сочный плод, величиной с кулак, завернутый в тряпицу, чтобы не разбился при падении. Конан запрокинул голову, и взгляд его встретился с женскими очами. Черноглазая Лильяла! Она тоже была тут, но не вопила и не размахивала руками в возбуждении, а выглядела грустной, если не сказать больше – Конану почудилось, что девушка плачет. Он поднял персик, надкусил и улыбнулся ей.
 //-- * * * --// 
   Уперевшись подбородком о камень, Конан глядел в зарешеченное оконце. По арене кружили сразу две пары: бритуниец с соломенными волосами и смуглый шемит сражались против двух чернокожих, по виду из Куша.
У бритунийца был меч, у шемита – топор, у черных воинов – украшенные перьями копья с широкими и длинными наконечниками. Эта четверка выглядела совсем неплохо, но Конан знал, что справился бы с ними примерно за то время, которое потребно солнцу, чтобы подняться на ладонь.
   Но стоило ли убивать этих четверых? В этом он не был уверен. И он не сомневался, что убийство несчастных праллов не доставило бы ему никакого удовольствия – ни выгоды, ни радости победы. Вот хаббатейцев, бесновавшихся на скамьях амфитеатра, он перерезал бы с гораздо большей охотой, а потом разрушил проклятое ристалище Нергала, и остальные ристалища, и царский дворец, и весь город… Как раз тот случай, когда пригодились бы божественные молнии!
   Вцепившись в прочную решетку, он попытался тряхануть ее, но безуспешно. Решетки тут делали капитально, на стигийский манер – из железных прутьев толщиной с древко секиры, забитых в камень на целую ладонь. Вторая решетка, перегораживавшая каморку на две половины, выглядела не столь основательной, и Конану, возможно, удалось бы разогнуть ее прутья. Ну, и что с того? Он очутился бы в другой половине камеры, где было такое же маленькое оконце и крепчайшая дверь из дубовых брусьев… Пожалуй, мелькнула мысль, он слишком расхвастался – там, в гавани, перед толстопузым Гихом Матарой – когда говорил, что удерет через два или три дня. Правда, имелись в виду рудники или галеры, где за рабами вряд ли следили с тем же тщанием, как за праллами. Быть может, стоило сделать иной выбор?
   Конан бросил взгляд на арену, где бритуниец и израненный шемит сдерживали натиск черных воинов, и покачал головой.
   Нет! Он выбрал правильно! Он не может бросить в этом жабьем болоте драгоценные мечи Рагара!
   От Рагара и его клинков мысли Конана обратились к Учителю, обитавшему на рубеже гирканских степей, и к молниям Митры. Если б он уже владел их огненной силой, то сжег бы богатую Хаббу, обитель несправедливости и мерзости, спалил бы ее дотла, обратил бы ее сады, ее корабли и причалы, ее виноградники и ее людей в прах и пепел! И ее розовые камни тоже стали бы прахом, потому что камень не мог сопротивляться сокрушительной мощи божественного огня.
   Он уничтожил бы все!
   Но было бы такое деяние справедливым? Вот в чем вопрос!
   От аргосца Рагара, воителя Митры, Конан выведал, что власть над молниями дается не всякому, а лишь тому, кто готов принести твердые и нерушимые обеты. Он помнил об этой клятве, про которую толковали и другие воители, встречавшиеся ему много лет назад – и аквилонец Фарал Серый, и малыш Лайтлбро из Бритунии. Наставник требует, чтобы овладевший Великим Искусством применял его только при обороне либо уничтожая Зло… Но что есть Зло? Жестокий правитель, жестокий народ, вне всякого сомнения! Таких правителей и народов вокруг имелось превеликое множество, и Хаббатея не составляла исключения!
   Конан вновь посмотрел на арену. Битва за его зарешеченным окошком близилась к концу: шемит и один из чернокожих были уже повержены, бритуниец и второй кушит, обагренные кровью, едва шевелились. Над амфитеатром Нергала стоял оглушительный рев; гремели деревянные трещотки, вопли и вой хаббатейцев казались торжествующим хохотом стаи гиен.
   Нет, решил Конан, светлый Митра не взыскал бы с него, если б этот злой город обратился в безжизненные камни, опаленные огнем! Впрочем, клятвы и обеты, потребные Учителю, киммерийца не пугали. Слова всегда остаются словами, и даже имя бога, как бы скрепляющее обещание, всего лишь слово, не более того. Боги же, по большей части, невнимательны к мелочам; даже сам человек значит для них не слишком много – что уж говорить о принесенных им обетах! Возможно, они имеют значение для магов и жрецов, но никак уж не для воинов! Деяния воина можно трактовать и так, и этак, в зависимости от ситуации и обстоятельств – тем более, воина-победителя… Скажем, – думал Конан, уставившись на погибавших бри-тунца и кушита, – что произойдет, если он, завладев молниями Митры, обрушит их на Хаббу? С одной стороны, это будет нападением; с другой – он уничтожит мерзкий город и мерзкий народ, свергнет Трота, гнусного бога, покровителя кровавых зрелищ и похоти. Разрушит храмы Трехликого, истребит жрецов во славу великого Митры! Разве Податель Жизни покарает его за это? Сочтет учиненную им резню нарушением клятвы? Очень и очень сомнительно… Ибо в одном боги похожи на людей: каждый из них алчет низвержения соперника.
   Отвернувшись от окна, Конан скользнул взглядом по решетке, что разгораживала его камеру. На другой половине тоже стоял топчан, покрытый ковром, и низкий столик с двумя кувшинами, большим глиняным и поменьше, стеклянным. Только они были пусты, а сосуды Конана наполняли свежая прохладная вода и бранд. Портовый смотритель, протухшая задница, не солгал – праллам жилось куда лучше, чем рудничным рабам и гребцам на галерах. Однако расплачиваться за это приходилось кровью.
   Большинство гладиаторов сидели в небольших каморках, сухих и чистых, в какой до недавнего времени обретался и Конан. Потом его загнали в каземат вдвое большего размера, поделенный железными прутьями, и он было решил, что вскоре на другой половине появится сосед. Но дни шли, а соседа все не было, и киммериец терялся в догадках, зачем его сюда пересадили. И какой смысл в узилище на двоих, пусть и разгороженном прочной решеткой? Ведь праллы почти не общались друг с другом – за этим следила охрана, да и у самих невольников такого желания не возникало.
   Он вновь устремил взор на арену. Там все было кончено: кушит дергал ногами в предсмертных конвульсиях, а бритуниец превратился в груду окровавленного мяса. На ристалище вышли служители с железными крюками, подцепили трупы под ребра и поволокли к воротам. Толпа на скамьях ревела: «Киммерийца! Киммерийца!» Конан мрачно усмехнулся и сплюнул, выражая свое молчаливое презрение. Сегодня не его день; он будет сражаться завтра и убьет девятого соперника на потеху хаббатейским шакалам…
   Неужели, продолжал размышлять он, Митра разгневался бы, когда б эта хищная стая превратилась в пепел? Неужели занес бы над ним свою карающую руку? Подверг его наказанию? Какому?
   Тут он припомнил, что ни один из встреченных им воителей ничего не ведал о каре, которой подвергался провинившийся. Кара существовала, но какой она была, никто не знал – в том числе и Рагар, от коего Конану удалось почерпнуть большую часть сведений. Рагар однажды проговорился, что конкретный вид наказания совсем не интересует воителей; они соблюдали клятвы не из страха перед Митрой, а из любви к нему. Видно, по этой причине никто и никогда не был наказан, ибо обет принимался от всего сердца и нарушение его означало духовную смерть – то есть такую участь, которая была страшней любой божественной кары.
   Конан не верил в эти бредни; он твердо знал, что за каждый проступок полагается совершенно определенное воздаяние. Так, конокрадов в Туране разрывали лошадьми, грабителей в Немедии вешали, а в Аквилонии четвертовали, аргосские власти казнили пиратов путем милосердного усекновения головы, а в Шеме их сажали на кол. Если Митра не соизволил объявить наказание отступнику, то, вероятней всего, такового просто не существовало, и Податель Жизни поступил с истинно божественной мудростью, припугнув своих слуг на всякий случай и кончив этим дело. Но даже если бы Он и хотел покарать, то откуда станет ему известно о проступке? И каким образом Он выдернет провинившегося из огромного человеческого муравейника, расплодившегося Его попущением на земле?
   Так стоило ли беспокоиться из-за Хаббы? Разглядывая возбужденную толпу, нехотя покидавшую амфитеатр, Конан уже не сомневался, что вернется сюда во всеоружии и спалит проклятый город. Только бы выкрасть рагаровы мечи и удрать! А до того – разделаться с Сайгом, рыжим асирским ублюдком!
   Скамьи опустели, и мысли Конана обратились к более приятным делам. Он вспоминал о черноглазой Лильяле и ее подружках, единственных обитателях Хаббы, на которых ему не хотелось обрушить карающий божественный огонь. Во всяком случае, Лильялу бы он пощадил; девушка была добра к нему и, видно, тревожилась за его жизнь и судьбу. Иначе зачем ей появляться в амфитеатре? Представив ее грустное лицо, Конан решил, что девушка пришла сюда совсем не с целью поразвлечься. Но с какой? Подкормить его фруктами?
   Грохот отодвигаемого засова прервал мысли киммерийца. Он обернулся: дверь была распахнута, а за ней в коридоре стояли шесть стражей с дубинками и короткими хаббатейскими мечами, свисавшими с широких кожаных поясов. Один из них держал бич, а другой – ошейник с цепью; у старшего над шлемом развевалось серое страусиное перо, знак десятника, кул-баши.
   – Выходи! – рявкнул он. – Выходи, киммериец, и одевай свои браслеты. Поедешь на другое ристалище.
   – Убирайся к Нергалу, сын осла и свиньи, – ответил Конан. – Мне и тут хорошо.
   Десятник мигнул стражу с бичом, и тот сделал шаг к двери.
   – Шею сверну, вонючая жаба, – пообещал киммериец. Теперь, после восьми побед, он был уверен, что является слишком ценным товаром, который охранники не рискнут попортить дубинками и плетью. Еще бы! Сам громоносный Гхор Кирланда желал полюбоваться его схваткой с асиром, с этим рыжим псом Сайгом!
   Похоже, кул-баши это было отлично известно. Он прочистил горло, хмыкнул и миролюбиво произнес:
   – Тебя отправят на ристалище Митры, самое большое в Хаббе, а это, варвар, великий почет! Ты должен биться с Сайгом, и сперва хотели привезти его сюда или устроить поединок на арене Трота Шестирукого, у царского дворца, но громоносный повелел, чтобы вы сразились на крупнейшем ристалище, где Сайг покрыл себя славой. Ибо кинаты и народ Хаббы желают лицезреть… Но дальнейшее Конана не интересовало.
   – Плевал я на кинатов и народ Хаббы! – прорычал он. – Получается, меня везут к этому Сайгу, а не его ко мне. Это еще почему?
   – Сайг за четыре луны справился с десятком тигров и леопардов и убил с полсотни человек. Ты же прикончил только восьмерых.
   – Знал бы ты, мешок с дерьмом, скольких я прикончил до того, как очутился в вашем поганом городишке! Скольким я выпустил кровь – по обе стороны Вилайета!
   Голос Конана звучал грозно, а взгляд не отрывался от клинка, торчавшего за поясом кул-баши. Десятник попятился, а люди его отложили дубинки, готовясь к рукопашной, но киммериец вдруг махнул рукой.
   – Нергал с вами, потомки псов! Уберите цепи, я пойду сам. Больно охота взглянуть на этого непобедимого асира, кабаний навоз…
   Его вывели на арену, где ждала повозка с железной клеткой, запряженная двумя лошадьми. На выезде из амфитеатра к ней присоединилась охрана – десяток конных лучников с длинными пиками и колчанами, полными стрел. Были тут и собаки – четыре огромных пестрых мастафа с клыками длиной в половину пальца. Таких псов разводили в Шандарате, на северо-западном берегу моря Вилайет, где Конану пришлось постранствовать в далекой юности и претерпеть немало горя. В частности, и по вине этих клыкастых отродий, едва не сожравших его с потрохами!
   Он с ненавистью покосился на псов, потом оглядел конвойных: один из них вез на седельной луке драгоценные рагаровы мечи. Немного успокоившись, Конан сел на дно повозки и прикрыл глаза. Ему не хотелось глядеть на Хаббу, розовую жемчужину в оправе изумрудных садов. Он снова предался мечтам о том, как выжжет ее дотла.
 //-- * * * --// 
   Ристалище Митры находилось на северо-восточной окраине города. Большой амфитеатр, вмещавший тысяч пятнадцать народа, был выстроен в распадке меж двух холмов: главным, на склоне которого лежала Хабба, а гребень венчал царский дворец, и пологой возвышенностью, покрытой виноградниками и садами. Здесь и там среди яркой зелени виднелись крыши сараев с давильными прессами и бочками, в коих выдерживался золотистый бранд; на самой же вершине торчала круглая сторожевая башня, сложенная поясами, из розовых и белых камней. Восточнее прибрежные холмы спускались к равнине, тоже покрытой рощами фруктовых деревьев и плантациями виноградной лозы, среди которых стояли селения и несколько малых городов, подвластных Хаббе. Три самых крупных, – Хира, Сейтур и По-Ката, были расположены вдоль Пути Нефрита и Шелка, уходившего в гирканскую степь. Впрочем, участок Великой Дороги, пролегавший по землям хаббатейского царства, был невелик, и не составляло труда одолеть его за день; как и другие цивилизованные страны восточного Вилайета, Хаббатея вытягивалась длинной, но неширокой полосой вдоль плодородного морского берега.
   Конана эти географические подробности не интересовали. Он знал лишь одно: если отправиться из Хаббы на восток вечерней порой и бежать всю ночь, то рассвет встретишь уже в дикой степи. Степь, конечно, не лес и не пиктские джунгли, и среди трав труднее укрыться от конных стрелков, но о подобных мелочах он пока не тревожился. Ему случалось бывать на гирканских равнинах, и он помнил, что встречаются там и овраги, и пересыхающие заболоченные реки с поросшими камышом берегами, и большие валуны, след древнего ледника, отступившего к северу. Словом, в степи хватало мест, где удалось бы подстеречь погоню и расправиться с хаббатейскими всадниками.
   Сейчас о том задумываться не стоило; сейчас Конан мечтал лишь завладеть своими драгоценными клинками и выбраться из каземата под ристалищем. Но пока что мечты оставались мечтами; он просто сменил одну тюрьму на другую.
   Солдаты, сторожившие его на пути к арене Митры, растворили клетку, передав пленника с рук на руки местным стрелкам; затем распахнулись двери в коридор и в темницу. Не успел Конан досчитать до двадцати, как очутился в разгороженной решеткой каморке, вроде той, в которой он отсидел последние дни. Правда, другая половина его нового узилища выглядела обитаемой: кувшин с брандом был опустошен на треть, и рядом с ним стояли два блюда – с фруктами и с медовыми лепешками.
   Где же находился сосед? Вне всяких сомнений, на арене, ибо за окном гудела и грохотала колотушками многотысячная толпа и слышался звон металла. В три шага Конан оказался у зарешеченной бойницы и приник к ней, пытаясь разобрать, что творится за клубами взметенного песка. Не в пример голытьбе, посещавшей ристалище Нергала, зрители тут были облачены в богатые или даже роскошные одежды, многие – в белых плащах с широкой синей или зеленой каймой, знаком отличия кинатов, кое-кто – при мечах и в сопровождении слуг. Вдоль рядов сновали разносчики прохладительного и горячительного, торговцы фруктами и сладостями, продавцы амулетов, трещеток, соленой рыбы и жареного мяса; над нижними скамьями были растянуты пестрые тенты, а сидевшие наверху укрывались от жарких лучей послеполуденного солнца зонтами. Но, если не считать всех этих признаков богатства и знатности, нобили в амфитеатре Митры ничем не отличались от черни в амфитеатре Нергала: и тут и там стоял привычный для Конана вой, рев и грохот.
   Не обращая внимания на шум, киммериец всматривался в происходящее на арене. Там бились два великана, не уступавших ему ростом. Один, светловолосый и сероглазый, был, похоже, из плененных рыцарей Немедии или Аквилонии, ибо грудь его, плечи и бедра прикрывал доспех, над шлемом с опущенным забралом развевались перья, а в руках сверкал длинный меч. Клинок этот, прямой и обоюдоострый, действительно относился к разряду самых длинных – длинней на свете не было. Немедийские и аквилонские всадники обычно рубили им с коня, ворочая обеими руками, и могли, не наклоняясь, подсечь пехотинцу колени.
   Светловолосый тоже держал свой огромный меч в обеих руках и действовал им с отменной ловкостью. Это являлось свидетельством немалого искусства, выносливости и силы, поскольку он не мог передохнуть, положив тяжелое оружие на луку седла; он бил им и колол, наступал и защищался, используя то на манер секиры, то словно копье, то принимая удар противника на прочную гарду, откованную в форме чаши. Казалось, его сверкающий клинок вот-вот вонзится в грудь или плечо врага, снесет ему голову напрочь либо оставит хотя бы кровавую отметину на ребрах.
   Но светловолосому попался достойный соперник! Этот полунагой гигант был, конечно, ваниром или асиром – с рыжей бородой и огненной гривой, с мощными мышцами, бугрившимися и перекатывавшимися словно морские валы в бурю, с ногами, напоминавшими дубовые стволы. Он дрался тяжелым молотом на длинной, окованной сталью рукояти с острым шипом внизу. Головка молота с одной стороны была плоской, с другой – вытянутой и слегка изогнутой, как клюв ворона. И следы от этого клюва уже темнели на блистающих доспехах немедийца.
   Или, быть может, аквилонца – все равно. Все равно, ибо он проигрывал схватку и мог считаться уже покойником. Конан, понаблюдав недолгое время за двумя бойцами, был столь же уверен в своих выводах, как и в том, что в громовых раскатах над киммерийскими горами слышен голос Крома, Владыки Могильных Курганов.
   Оружие асира (несомненно, Сайга, с которым ему предстояло сразиться) казалось потяжелее двуручного меча, но рыжебородый размахивал им с легкостью, чуть-чуть опережая выпады соперника. Конечно, аквилонец был хорош, силен и быстр, но Сайг все-таки превосходил его и силой, и быстротой. И он великолепно справлялся со своим молотом! Он отбивал удары меча то обухом, то вороновым клювом, то рукоятью; когда же сам делал выпад, то оружие неизменно поворачивалось острием к врагу и, если удавалось пробить его защиту, то на панцире аквилонца возникала новая трещина или вмятина. Кое-где по доспехам уже струилась кровь – первый признак того, что рыцарь проигрывает бой.
   Молот – коварное оружие, думал Конан, разглядывая асира и стараясь запомнить его приемы. Неопытный воин не выстоит с молотом против меча или топора, а опытный – победит. В клинке и в лезвии секиры мощь словно бы растянута вдоль заостренного края, в боевом молоте она собрана в точку. Один верный удар – и шлем пробит вместе с черепом, либо проломлен панцирь и ребра, либо дыра в набедреннике, и плоть под ним превратилась в кровавую кашу… Да, коварное оружие молот, и не всякий оборонится от него клинком!
   Светловолосому это пока удавалось, хоть движения его стали замедленными, а кровавые ручейки все чаще и чаще пятнали доспех. Но асиру, похоже, надоело играть с соперником; внезапно он сделал богатырский замах, и когда меч взвился кверху, чтобы отразить удар, перехватил свое оружие и неуловимым движением вогнал стальной шип на конце рукояти под самое забрало аквилонца.
   Или немедийца – теперь это и в самом деле не имело никакого значения. Противник Сайга рухнул на песок, меч его отлетел в сторону; зрители, взревев и потрясая кулаками, вскочили. Эти знатные хаббатейцы не церемонились – хватали у разносчиков подносы с кувшинами, фруктами да сладостями и в восторге метали на арену. Следом полетели серебряные браслеты и цепи, целые жаровни с мясом, зонты и шелковые шарфы. Победившему праллу все это было ни к чему; по обычаю он мог взять что-то из еды либо питья, а все остальное доставалось служителям и стражам арены.
   Сайг, бросив свой молот на труп побежденного, вылил в глотку кувшин вина, потом схватил жареную баранью ляжку и неторопливо направился к двери. Крепкие зубы его рвали мясо, челюсти работали без передыху, залитая потом и жиром волосатая грудь лоснилась.
   Таким он и появился в камере – с куском мяса во рту, с полуобглоданной костью в руке. Не одарив Конана ни взглядом, ни словом, асир опустился на скрипнувший под его тяжестью топчан, прожевал кусок, запил добрым глотком бранда и, не глядя, швырнул остаток бараньей ноги на половину Конана. Киммериец тоже промолчал, поднял кость и переправил ее обратно. Но, я отличие от Сайга, он глядел, куда бросает, и потому метательный снаряд угодил асиру прямо в лоб.
   Раздался жуткий рев. Рыжебородый вскочил, потрясая кулаками, и бросился к решетке. Казалось, она не выдержит столь мощного напора, однако толстые железные прутья хоть и дрогнули, но устояли. Асир просунул между ними руку, словно пытаясь дотянуться до Конана, стоявшего у противоположной стены, стиснул огромный кулак и погрозил обидчику. Кулак, размером с небольшую дыню – из тех, что выращивают в Туране – раскачивался в пяти локтях от киммерийца, и Кован, не выдержав соблазна, плюнул. С достаточной меткостью, надо заметить.
   Рев внезапно прекратился. Перестав трясти решетку, асир вернулся к столу и своему ложу. Он словно бы успокоился, и Конан отметил эту внезапную смену настроения, характерную для северян: они легко впадали в ярость, но с той же быстротой ее огонь угасал, сменяясь холодным и мстительным расчетом. В таком состоянии асы и ваниры были наиболее опасны.
   Сайг, казалось, что-то задумал. Он то косился на соседа, защищенного неприступной решеткой, то с сомнением разглядывал находившиеся на столе кувшины с водой и остатками бранда, и две глиняные тарелки – с огрызками яблок, полуобъеденной гроздью винограда и десятком медовых лепешек. Наконец асир отвернулся от стола, шагнул к двери и грохнул в нее кулаком, подзывая служителей.
   – Мяса! Мяса, вороний кал! Мяса, порази вас Имир! И побольше! Целое блюдо!
   Голос у него был басистым и гулким, напоминавшим звуки боевых асирских рогов. Конан поморщился; у него заложило уши.
   Затем он стал с интересом наблюдать, как приотворилась дверь, как в щель просунули овальное блюдо с исходившим паром барашком, как Сайг принял его, грохнул на стол и с хрустом выломал две задние ноги. Конану было еще неясно, что собирается делать рыжебородый, и потому дальнейшие события застали его врасплох. Сайг вцепился зубами в мясо, отодрал по куску с одной и другой бараньей ляжки, а затем метнул их – так ловко и быстро, что киммериец не успел увернуться.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное