Сергей Мельгунов.

Золотой немецкий ключ большевиков

(страница 4 из 12)

скачать книгу бесплатно

   Согласимся заранее, что Временное Правительство с полным основанием в заседании 24 июля, выслушав доклад министра юстиции Ефремова и заключение министра председателя Керенского, «с удовлетворением убедилось в злостности тех слухов, которые распространялись…в печати и обществе по поводу деятельности В.М. Чернова, в бытность его за границей». Согласимся и с позднейшим утверждением редактора эмигрантских «Современных Записок» (Руднева),что «повторять голословные и не подтвердившееся обвинения – вещь с точки зрения добрых литературных нравов явно недопустимая». Слова эти относятся к разоблачениям автора книги «Роковые Годы». Неумением критически разобраться в используемом материале Никитин однако, не столько нарушал постулаты литературной этики [28 - По какой то скорее уже традиционной партийной pruderie Руднев не называет имени Чернова и говорит только по поводу обвинений, «пущенных по адресу другого лица», упрекая Никитина в том, что он полностью называет это лицо и сохраняет анонимат» (публицист К.) в отношении «вполне изобличенного германского агента Колышко». Очевидно, Никитин сохранил лишь терминологию публикации 17 года, когда Колышко почти всегда фигурировал в газетных сообщениях под титулом «журналист К». Юридически в 17-м году не была доказана и вина Колышки, хотя он и был арестован.], сколько дискредитировал методы своей работы даже в тех случаях, когда, по мнению Руднева, его сообщения «оставляли впечатление полной достоверности и подкрепляют тезу о предательстве большевиков».
   По существу дело вовсе не в том, что знал и чего не знал лидер партии с. – р., а в том: пользовалось ли издание «На чужбине», с № 29 выходившее с напечатанной этикеткой «для бесплатной раздачи», особым «покровительством» немцев? [29 - Надо сказать, что популярный журнальчик «На Чужбине» не был органом грубого пораженчества – того типа, к которому принадлежала ленинская литература. Он говорил о необходимости кончить войну, и в первом же номере цензура вырезала из него две страницы, на которых налагались по циммиервальдской программе задачи других социалистов цензура охотно допускала только изложение задач русских социалистов.]
   Считать, что «расследование», произведенное в 17-м г. (органы революционной демократии потребовали «трехдневного» срока), что либо опровергло из «голословных» обвинений, нет никакого основания. С обычной для себя вульгаризацией Ленин подвел итоги тогдашнего расследования: к. – д. и с. – р. «помирились» «И – о чудо, «дело» Чернова исчезло. В несколько дней без суда, без разбора, без оглашения документов, без опроса свидетелей, без заключения экспертов». Возражения в печати далеко не всегда в те дни обладали достоинством убедительности, хотя партийная с. р. печать называла все «темными инсинуациями», «вздором и грязной клеветой, для полного разоблачения которых не требуется много усилий». Негодование вызвало главным образом то, что «Речь» привела выдержки из донесений (конца 15-го и начала 16-го г г.) начальника русской тайной полиции в Париже Красильникова о той по выражению газеты, «мистерии», которая совершалась в Женеве при участии австрийского консула Пельке фон Норденшталя.
«Речь» заимствовала материал у одного из стаи славных «фабрикантов провокации и полицейских шпионских дел мастеров, которому было бы место в Петропавловской крепости, если бы он находился в России» – утверждал Чернов…«Речь» глядит на просветительную работу среди военнопленных «под тем же углом зрения, как бывший Департамент полиции»; материалом для «Речи» оказался «из всех мыслимых грязных источников» «самый грязный» – доносы Красильников (из статьи Святицкаго в «Деле Народа»); о «содружестве» с охранным отделением, которое сама «Речь» так часто обвиняла в «лживости, подлости и иезуитского использовании всех средств в самых глубоко корыстных целях» – говорила горьковская «Новая Жизнь» (статья Керженцева).
   Это была демагогия. Фальсификация и провокация пышным цветом распускались в деятельности департамента полиции, но мы также хорошо знаем и то, что подчас Деп. Полиции имел прекрасных осведомителей. В 1917 г. никто не заподозрил подложности этих документов. Не без основания как будто бы «Речь» замечала, что «преждевременное торжество крайне неуместно». Раз имеются официальные документы, «то они подлежат внимательному рассмотрению» «мы не желаем предупреждать оценки. Почему же «Дело Народа» упоминает только и специально Красильникова, если в действительности документы исходят и от военных агентов и от дипломатических представителей и от русских и от иностранных». Самому Чернову эти документы казались «чудовищно-неправдоподобными» (по внутреннему своему содержание). Почему? Русская революционная практика былых времен знавала случаи использования денежных ресурсов вражеской страны. Революционная этика осудила такие прецеденты. Но разве эпизоды не могли повторяться? Разве так уже разборчивы были всегда в средствах отдельные группы или даже скорее лица? Разве «авантюристы» или «аферисты», о которых упоминала редакция «Украинской Жизни» в связи с деятельностью «Союза Освобождения Украины», не могли проползать в революционные группы без ведома даже их идейных руководителей? Разве с заднего крыльца не могли приходить немецкие агенты, обряженные к тому же в социалистические и пацифистские мундиры и заинтересованные в революционной пропаганде даже среди военнопленных? Возможное – конечно, не есть сущее. Однако, насколько даже в кадрах партии соц. – рев. не все всегда было благополучно с морально-общественной стороны, показывают те записи, которые занесла Гиппиус в свой дневник в 1917г. Там прямо со слов членов группы «Призыв» значится: «у нас многие – просто германские агенты, получают большие деньги». «Ручаюсь честью – добавляет автор напечатанного дневника – что не прибавила ни одного слова своего, все это точнейшая сводка подлинных слов» [30 - «Комитета революционной пропаганды»На возражение Бунакова Гиппиус в письме в «Дни«Комитета революционной пропаганды»(23 мая 38 г.) оговаривала, что слова ее приведены «не буквально, не стенографически, а в общей сводке».]. Характеристики импульсивных людей в частных разговорах не могут быть отнесены к источнику исторического познания – это довольно ясно, но они рисуют тот общий фон, на котором «чудовищно неправдоподобное» могло приобретать вполне реалистические контуры.
   «Документы», которые хотели дискредитировать одним именем Департамента Полиции, ничего невероятного в себе не заключали, но, как всегда, правдоподобное разбавлялось «эмигрантскими сплетнями» не столь уже достоверными филерскими наблюдениями; документы рассказывали нечто, находящееся в полном соответствии с другими известными нам аналогичными фактами. Так письмом от 24 февраля 15 г. Красильников сообщает о переговорах русских эмигрантов в Монтре через швейцарского социалиста с неким «социалистом с востока», оказавшимся уполномоченным австрийского военного агента в Лозанне (так и хочется здесь поставить имена Грейлиха и Парвуса). Австрийцы предлагали русским революционерам крупные субсидии. Русские отказались. Агентура добавляет, что вслед за приездом австрийского эмиссара в рядах «левых социалистов резко обозначилась странная активность: в Женеву приехали Натансон, Чернов и др., происходят совещания. Утверждать, что кто-либо из этих лиц взял у австрийцев деньги у агентуры никаких данных не имеется». [31 - Кавычки относятся к тексту «Речи»; курсив мой.] Вывод, как видно, даже довольно объективный. 5-го октября Красильников передает о деятельности среди русских военнопленных в Германии, организованного в Гааге совместно с голландскими социалистами: «Революционные брошюры и литературу германские власти пропускают вообще охотно, а Комитету революционной пропаганды удалось заручиться обещанием, что вся литература с печатью комитета будет пропускаться в Германию без всякой цензуры. Комитет обратился к делегации партии с. – р. с просьбой высылать народническую революционную литературу, а еще лучше, если возможно, дать для этой цели периодический революционный журнал» [32 - Очевидно, в соответствии с этим пожеланием и появилась «На Чужбине».]. «Документы» выясняют и наличность посредника в той женевской группе, «вожаками» которой являются «Кац с Черновым». Это некто «Зайонц, Марк Мендель Хаимов, мещанин города Седлеца», вошедший в сношения с Пельке и ездивший с соответствующими поручениями в Вену (сведения военного агента и посланника в Берне). Зайонц будто бы утверждал, что «может доставлять в Россию все, что нужно, для покушений, воззвания и средства облегчить переход лиц через границу с Румынией»
   Зайонц и вызвал наибольшее возмущение со стороны тогдашних неумеренных защитников «добрано имени» Чернова. Письмом в редакцию «Речь» бывш. тов. председателя общества интеллектуальной помощи русским военнопленным, доктор медицины, ассистент по кафедре бактериологии и гигиены женевскаго университета, член партии с. – р. Вноровский (все эти титулы для авторитета опровержения перечисляются) категорически заявлял, что «никакого Зайонца в числе членов общества за все время существования его не было и самое имя это я в первый раз слышу». «Карты на стол!» – негодующе восклицал Святицкий. «Довольно играть в прятки. Публицист попросту обвинял «Речь» в том, что она, вдохновленная изысканиями Департамента Полиции («трогательная кооперация») «примыслила и от себя, «взяв какого то неведомого Зайонца, о котором даже нет упоминания в документах Департамента Полиции. Святицкий слишком спешил. В документах, приведенных в «Речи» и напечатанных за день появления в «Деле Народа» статьи Святицкаго, Зайонц не только назван ен тоутес леттрес, но и фигурирует в сообщении посланника в Берна, в рапорте военного агента в Швейцарии и в полицейском донесении Красильникова.
   «Мещанин города Седлеца» – миф это или действительность? Я не знаю и по имею никакой возможности разобраться в революционной конспирации всех этих обильных псевдонимов, с чужими паспортами с удивительной легкостью бродивших (на какие деньги?) в то время по Европе от Женевы до Копенгагена, заглядывавших и в Америку – и почти всегда оказывавшихся в каких то сомнительных связях с группой интернационалистов, помогавших осуществлять планы германского генерального штаба. Среди этих путешественников встречается много знакомых имен, так или иначе имеющих отношение к ленинской фаланге.
   В свое время «Речь» делала, между прочим, одно заслуживающее внимания сопоставление. Секретарем «На Чужбине», популярного с. – р. органа, распространяемого среди военнопленных наряду с другой партийной и непартийной литературой, начиная с азбуки, состоял некто Прош-Прошянц». В Гельсинфорсе в 1917 г. был арестован и привлечен по обвинению в мятеже 3-5 июля также некто Прош-Прошянц, соц-революционер, примыкавший к интернационалистам и работавший в редакции газеты «Волна» вместе с гельсингфорскими большевиками.
   Я должен был остановиться на эпизоде, связанном в 1917 г. с именем Чернова и с журналом «На Чужбине», отчасти потому, что здесь перед нами проходили единственные пока официальные документы старого дореволюционного правительства, которые имеются в нашем распоряжении и которые говорят о той или иной связи русских революционеров с немецкой агентурой. Но буду, однако, осложнять своего изложения дальнейшим отвлечением эпизодом, относящимся к деятельности тех революционных групп циммервальдскаго объединения, в которых должен был произойти психологический сдвиг в момент, когда реакционную «царскую Россию сменила Россия «революционная». Если не «символ веры» интернационализма, то методы борьбы делались иными. Острие проповеди «пацифизма» теперь надлежало направить в сторону уже германского империализма, превратившего передовую страну по отзыву независимого с. – д. Газве в «наиболее реакционную». Только у «революционных интернационалистов», последователей Ленина, психология, в сущности, не изменилась. Еще в 1915 г. ими было заявлено, что они в период империалистической войны не будут защищать своего отечества даже, если в России произойдет республиканский переворот. В своей фанатичной слепоте, не считаясь с конкретной действительностью, они продолжали приносить жертвы Молоху германского империализма, ибо выбрали линию наименьшего сопротивления и во имя «победоносной революции» разлагали по традиционному «завету» Маркса и Энгельса «старую» армию, которая должна была служить «самым закостенелым инструментом» поддержки низвергнутого строя. Слишком хорошо известно, что вождь этих утопистов социальной революции – человек морально примитивный – отнюдь не склонен, был проявлять излишнюю разборчивость и щепетильность в изыскании средств и методов борьбы. Едва ли Ленин мог бы повторить ответ, который дала, – по крайней мере в своих воспоминаниях – Анжелика Балабанова от имени итальянской партии Грейлиху. Ленину гораздо более свойственно было достаточно прославившееся заявление, сделанное им в ЦК партии в период брестских переговоров: «прошу присоединить мой голос за взятие картошки я оружия у разбойников англо-французского империализма». Неужели, какие то отвлеченные принципы могли бы остановить Ленина перед решением брать деньги у «разбойников центральных держав для выполнения своей общечеловеческой миссии? Здесь мог возникнуть только вопрос тактики, т. е. реального учета подходящих условий, по мнению Дейча, «Ленин всегда держался того мнения, что деньги не имеют запаха». Много раз Бурцев [33 - Напр. «То, о чем я говорил в бытность в Берлине Общее Дело»№ 83 и др.; статьи в «За Свободу» (1037 г.) – «Ленин под покровительством Деп. Полиции и немцев».] высказывал твердую уверенность, что еще в конце 16г. Ленин договорился с немцами и что в этих целях он тайно посещал (германское консульство в Берне – так, между прочим, свидетельствовали и агенты заграничного розыска русской политической охраны, о которых мы знаем, к сожалению только из чужих рук [34 - Рапорт Вintf на имя Красилникова от 30 декабря 16 г., полученный Сватиковым в бытность его особым комиссаром Вр. Пр. по ликвидации заграничной политической полиции. Донесение напечатано у Алексинскаго «Du tsarisme au communisme» (Раris 1919).Сам Бурцев в свое время (в показаниях Черезв. След. Ком. 17-го года – так намываемой Муравьевской) весьма скептически отозвался о деятельности Красильникова, которая «сводилась к нулю»: «совсем бесполезный человек», «даром хлеб ел». «Пустое место» охарактеризовал Красильникова в той же Комиссии другой представитель полицейского ведомства – Климович.]. Часто, очень часто предвидение и чувство реальной действительности не обманывали Бурцева, но бывали и ошибки. Никаких конкретных доказательств наш историк революционного движения и политического сыска до сих пор в своих многочисленных статьях не привёл, хотя и ссылался на «официальные документы», находившиеся в его руках и устанавливавшие «сношения Ленина и Троцкого с представителями немецкой и австрийской полиции и военной разведки. В политическом увлечении Бурцев неосмотрительно мог даже написать в 21 г.: „нам были показаны (?!) подлинные письма Ленина к видным деятелям немецкого генерального штаба“. Бурцев, систематизировав обвинения в изданной по немецки брошюре „Я обвиняю!“ (некоторые данные Бурцевым были получены непосредственно от одного „видного государственного деятеля Германии), пытался проникнуть в немецкие архивы и сам впоследствии рассказывал, что ему показывали только папки, в которых будто бы заключались криминальные документы. Эти общие утверждения о факте договоренности во время войны вдохновителя «левых“ циммервальдцев с германским генеральным штабом легко и без критики усваивались общественным мнением и переходили на страницы воспоминаний – у Керенского, и работ, носивших характер исследовательский – у Милюкова [35 - У Милюкова, между прочим, можно найти утверждение («Росс1я на переломе»), что в 1913 г. Ленин в Кракове получил «на издание своих сочинений австрийские деньги» и что в связи с этим «программа большевиков обогатилась новой сверх национальной поправкой о «праве самоуправления (самоопределения?) вплоть до полного отделения». История говорит, что получил эти сведения от одного представителя «отделившейся национальности», которому в то же время была предложена австрийская субсидия. Анонимный источник едва ли заслуживающий веры. Между тем другой историк – Однец со ссылкой уже на авторитет Милюкова, в 1939 г. в «Совр. Записках» безоговорочно повторяет эти более чем сомнительные данные. У Бурцева также имелась тенденция установить известную связь Ленина с австрийским правительством еще до войны (с 1913 г.) при посредстве представителей польских революционных партий.]. Генерал же Спиридович, автор небезызвестных официальных очерков по истории революционных партий в России, смело идет дальше и рисует цельную картину последовательных этапов ленинского предательства.
   Он утверждает, что ещё в июне 1913г. Ленин «сделал личное предложение германскому министерству иностранных дел работать для него в целях разложения русской армии». Министерство первоначально отвергло предложение Ленина. Но вмешался служивший в Германии «политическим агентом Парвус и убедил германское правительство. В июле Ленин «был вызван в Берлин, где; им совместно с представителями германского правительства был выработан план действий тыловой войны против России и Франции. Немедленно после объявления войны Ленину должны были выплатить 70 мил. марок, после чего дальнейшие суммы должны были поступать в его распоряжение по мере надобности». Откуда получил все эти детали ген. Спиридовнч? Если в исторических очерках жандармского генерала имеется ценный материал, поскольку автор пользуется документами Департамента Полиции, то обработка этого материала в тексте не сопровождается соответствующим критическим аппаратом. Сам автор говорит о моменте, им описываемом что «русская государственная полиция, утратив только что в лице Малиновскаго (известного провокатора члена Гос. Думы) своего единственного осведомителя освещавшего ей самый мозг большевизма – Ленина его интимный кружок, оказалась совершенно слепой и неосведомлённой об его намерениях планах и действиях». И вот свои домыслы, внушенные Бурцевым ген. Спиридович преподносит уже в качеств в установленных будто бы документами фактов.
   По такому пути история идти не может. Тайна если она есть, – во всяком случае, пока остается тайной. Сокрыта ли она в официальных немецких архивах, найдутся ли какие, либо следы в мало разработанных ещё хранилищах нашего Департамента Полиции и военной контрразведки? К сожалению, последние значительно пострадали в революционную эпоху, когда и самозащита чинов охраны, и неразумный инстинкт революционеров и чья то злостная третья рука совместно уничтожили криминальные документы последних дней царского самодержавия [36 - В воспоминаниях полк. Никитина приводится, например, рассказ о мартовском разгроме: под видом «охранки» петербургской военной контрразведки. Толпой руководил «выскочивший на свободу» в дни февральского переворота изобличенный неприятельский агент – Карл Гибсон. Специфический характер погрома в Департаменте полиции отмечает первый революционный комиссар этого учереждения прис. пов. Кнатц (Катенев) – его воспоминания в заграничном «Голосе Минувшего» кн. 5.]. Также недоступны, нам и возможные проверки по архивам русской заграничной политической разведки с центром ея в Париже. Неизвестно по каким соображениям она запрятана подлежащим эмигрантским ведомством на долгие годы в одном из американских хранилищ документов. Приходится утешаться, что это сделано для истории, но через полстолетия тема, к сожалению, потеряет свою актуальность. Нам же суждено пока вращаться в области догадок. Мне лично версия официальной или полуофициальной «Договоренности» Ленина с германским империализмом представляется совершенно невероятной. Не правдоподобней ли предположить возможность реального получения денег через посредников типа Парвус-Ганецких? – возможность, которую так настойчиво отвергают большевистские мемуаристы: предположения были, но они с негодованием отбрасывались всегда? Тайна «золотого ключа» едва ли будет когда-либо вполне разгадана– ведь расписок при совершении своего «политического фокуса» Ленин, конечно, не давал. И, однако, в прожекторы документальных лучей, пробившихся все же в дни революции через окружающий мрак, можно уловить новые подтверждения гипотез о немецком золоте, сыгравшем фактически такую большую роль в направлении: русской трагедии. Еще много фантастики встретится впереди, но в ней повинны не только, как то утверждают большевики «продажные журналисты, дошедшие до геркулесовых столбов бесстыдной гнусности»
   Эту фантастику породили в значительной степени они сами, никогда не имея смелости, несмотря на весь свой цинизм в политике, рассказать «день за днем своей жизни», как то обещал в публичном заседании петербургского Совета Раб. и Солд. Деп. в присутствии 1000 человек Троцкий (Заседание 9 сентябри 17 г.). Только на словах, как мы увидим, они «каждый день готовы были «дать отчет в своих шагах», так как им «нечего скрывать от русского народа».



   Пройдем мимо февральского переворота. История февральских дней не приоткроет крышки таинственного ларца с немецким золотом. Правда, русский посол в Швеции Неклюдов рассказал в своих воспоминаниях о знаменательной беседе, которую он имел в середине января 1917 г. в Стокгольме с болгарским посланником в Берлине Ризовым, пытавшимся нащупать у него почву для заключения сепаратного мира. Встретив холодный прием, Ризов предостерегающе предупредил своего собеседника: «через месяц или самое позднее через полтора, произойдут события, после которых уверен, что с русской стороны будут более склонны к разговорам». «Предсказания русской революции» озаглавила этот отрывок воспоминаний Неклюдова редакция «Архива Рус. Революции», из которого мы и заимствуем приведенные строки, (воспоминания вышли на английском языке). Таких предсказаний было немало накануне февральских событий – слишком очевидно было, что Россия каким – то роком влеклась к катастрофе. Трудно сказать, намекал ли Ризов на какой-нибудь определенный план извне или передавал только широко распространенную в России молву, отчасти связанную с туманными разговорами о дворцовом перевороте, который должен был произойти «перед Пасхой» – так, по крайней мере, записал почти в те же дни в своем дневнике петербургский посол Англии, оговорив, что сведения он получил из «серьезных источников».
   Можно не сомневаться, что немецкая агентура должна была ловить рыбу в мутной воде, провоцировать всякого рода беспорядки и разжигать народные страсти в момент начавшейся смуты. И, конечно, не без основания ген. Алексеев в телеграмме главнокомандующим фронта 28 февраля писал, что «быть может, немцы проявили «довольно деятельное участие в подготовке мятежа». Подобная догадка, однако, чрезвычайно далека от того, чтобы признать февральскую революцию продуктом немецкого творчества, как склонны к тому некоторые из современников-мемуаристов. «Внутреннее» убеждение Гучкова, Родзянко и многих других, что из Германии к нам в заготовленном виде вывезены были даже документы образца довольно знаменитого «приказа № I», не принадлежит к числу серьезных исторических аргументов, заслуживающих рассмотрения по существу [37 - Я подчеркиваю, что все это суждения мемуаристов здесь В первое время после февральского переворота по иному оценивалась ими происхождение революции (см., напр., выступление Гучкова 8 марта в Военно-Промышленном Комитете).]. Это аргумент почти того же порядка, что и сообщение, передаваемое в воспоминаниях небезызвестного инж. Бубликова, который в свое время был назначен Временным Комитетом Гос. Думы комиссаром по железным дорогам и сыграл активную роль в дни революционной пертурбации, – ему компетентные люди в Стокгольме говорили, что последний министр внутренних дел царского режима Протопопов сговаривался немецким посланником в Швеции бар. Фон Люциусом об устройстве революции в России для заключения сепаратнаго мира с Германией ….


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное