Марина и Сергей Дяченко.

Преемник

(страница 5 из 31)

скачать книгу бесплатно

   Он долго мялся и мучился – но, как я и предполагала, прятаться под маской не захотел; это ведь только игра, объяснил он, будто оправдываясь. В игре Фагирра не тот мерзавец, каким он был в жизни – это шутка, обещает быть забавно… Все остались довольны этим его решением – кроме Фантина, у которого отобрали хлеб.
   Понемногу гости перекочевали из-за стола во двор; мы поклонились в ответ на жидкие аплодисменты и сыграли без передышки «Рогатого мужа», «Трира-простака» и «Жадную пастушку».
   Мне сотни раз приходилось наблюдать, как равнодушная, «дикая» публика перед нашими подмостками становится публикой азартной, веселой, «домашней». В тот вечер прекрасная метаморфоза оказалась особенно впечатляющей.
   Даже старикашка-ректор вплетал в общий хохот свое дребезжащее «хи-хи». Невыразительная компания горожан сразу сделалась обаятельной и милой; профессорские жены порозовели, а сами профессора казались шкодливее любого студента. Все мы работали в охотку – так бывает, когда стараешься не из-за денег, а из одного только удовольствия. Даже Гезина казалась естественнее обычного, а Флобастер вообще превзошел сам себя.
   Эгерт Солль смеялся, как сумасшедший, и улыбалась его жена; Луар пристроился в первых рядах, нервно комкая полу своей куртки и маясь в ожидании пантомимы.
   Наконец, Муха объявил короткий перерыв; публика осталась на местах, веселясь и попивая вино, а за кулисами развернулась лихорадочная подготовка к действу, которое должно было стать гвоздем программы.
   Гезина и Муха помогли Луару облачиться в широкий серый плащ с капюшоном, благо такой нашелся у нас в сундуках. Никто не знал точно, похож ли Луаров наряд на облачение служителей священного привидения Лаш но пантомима есть символ, а не настоящая картинка из жизни. Главное, чтобы зритель понял, о чем идет речь.
   Бариан и Гезина надели маски – очень дорогие медные маски, соперничающие в красоте с лицами супругов Солль, но только совсем на них не похожие. Муха приготовил лист жести – для грома и молнии, они ведь обязательно должны быть во всякой героической истории. Флобастер и я в оба уха нашептывали Луару сюжет предстоящего действа – в сотый раз, и ребенок бы запомнил.
   Сюжет был прост и эффектен: госпожа Тория любит господина Эгерта, злодей-Фагирра разлучает влюбленных и пытается погубить прекрасную Торию – но храбрый Эгерт отвоевывает невесту и сочетается с ней браком…
   – И убивает Фагирру, – шептал Луар, как сомнамбула. – Дайте Бариану кинжал…
   Он краснел и бледнел попеременно – мне приходилось все время напоминать ему, что это всего лишь игра, шутка, не надо так волноваться… Но он волновался все равно. Первый выход на сцену есть первый выход на сцену.
   Флобастер настроил лютню, пожевал губами и дал знак начинать.
   – «Игра об Эгерте и Тории»! – объявил Муха, и публика запереглядывалась, загалдела, повторяя друг другу столь интригующее название.
Госпожа Тория зарделась и вопросительно глянула на мужа – тот насмешливо закатил глаза под лоб.
   Я спряталась за занавеской таким образом, чтобы видеть происходящее на сцене – и в то же время наблюдать за господином Эгертом. Флобастер коснулся струн – и пантомима началась.
   С первых же мгновений сделалось ясно, что, подбив Флобастера на столь рискованную импровизацию, я не прогадала – наш успех удесятерится и принесет в будущем еще много выгод и удобств. Впрочем, шкурные интересы остались где-то на краю моего внимания, потому что гораздо интересней было знать, как примет господин Эгерт предназначенный ему дар.
   Бариан и Гезина танцевали медленный танец любви – знакомое дело, без подобного танца не обходится ни одна драматическая история, которых эта парочка переиграла во множестве… Но публика-то этого не знала, для них грациозный балет был юностью Эгерта и Тории, ни больше и ни меньше! Аплодисменты начались со второй же минуты действа.
   Я затаилась: главное-то впереди! Лютня зазвучала зловеще, и на сцену неуклюже вывалился Луар – знаю, помню это чувство, когда ноги подгибаются и ладони потеют, и губы будто ватные… Но молодой Солль, к его чести, очень скоро справился со страхом первого выхода – и я снова пожалела, что этот парень никогда не будет актером. Его, пожалуй, любая труппа отхватила бы с руками.
   Зрители замерли; все они знали, конечно же, историю Соллей, им не надо было объяснять, кто этот злодей в плаще с капюшоном, почему он так свиреп и куда тащит несчастную героиню (тут, правда, случился небольшой прокол – во-первых, Луар стеснялся ухватить Гезину как следует, а во-вторых, он не знал, что с ней делать. Случилась заминка – «Фагирра» попросту тянул «Торию» за кулисы, она упиралась, а «Эгерту» оставалось только заламывать руки).
   Зритель, однако, был столь доброжелателен, что шероховатости не заметил. Луаровы родители сидели, взявшись за руки, и плевать им было, что вокруг полно народу. Госпожу Торию забавляло не столько содержание пьесы, сколько появление сына на подмостках бродячего театра; господин Эгерт, думаю, готов был сорваться с места и присоединиться к персонажам пантомимы. Оба казались веселыми и возбужденными сверх меры.
   Лютня разразилась аккордом – «Эгерт» выхватил кинжал. Луар, как истинный злодей, попытался заслониться «Торией» – вот до чего вошел в роль! Проворный Бариан ловко всадил оружие Луару под мышку – тот не сразу понял, что убит, а догадавшись, свалился в весьма талантливой конвульсии. Бариан с Гезиной даже не успели станцевать финальный танец победы – зрители вскочили с мест, наперебой выражая свой восторг.
   Актеры раскланялись. Бариан и Гезина сняли маски – но героем вечера оказался, конечно, Луар, переставший наконец корчить злодея и облегченно обмахивающийся краем капюшона. По-видимому, импровизация оказалась для него немалым испытанием; я мимоходом подумала, что он повзрослел, от переживаний, что ли…
   Когда я оторвала взгляд от Луара и снова отыскала Солля-старшего, на Эгертовом лице еще лежал след недавней улыбки. След веселья не успел уйти из уголков рта – но мне вдруг сделалось холодно до дрожи.
   Еще смеялись гости, еще раскланивался вспотевший Луар, что-то говорила госпожа Тория; на моих глазах с лица Эгерта, оказавшегося за спинами всех, опадали уверенность и счастье – так куски плоти опадают с мертвой головы, обнажая череп. Он смотрел на сына, смотрел на отрываясь, и я доселе я ни в чьем взгляде не видела такого безнадежного, затравленного, такого всепожирающего ужаса. Казалось, Солль смотрит в лицо самому Черному Мору.
   Мне стало нехорошо; смех начал стихать постепенно – будто одну за другой задували свечи. Гости по очереди поворачивали голову к хозяину праздника – и слова застревали у них в горле. Тория Солль стояла перед мужем, сжимая его руку, заглядывая в глаза:
   – Эгерт… Плохо? Что? Эгерт, что?
   Его губы дернулись – он хотел что-то ответить, но вместо слов получилась лишь гримаса. Луар сорвался с подмостков, подбежал, подметая землю полами плаща, схватил отца за другую руку; Эгерт – или мне показалось – содрогнулся, как от раскаленного железа.
   Все говорили разом – сочувственно и ободряюще, нарочито весело и тревожно, вполголоса; служанка принесла воды, но Эгерт отстранил предложенный стакан. Кто-то выкрикнул, что при головокружении полагается бокал доброго вина, кто-то предлагал подкрепиться. В окружении многих лиц я то и дело теряла белое лицо господина Эгерта – а вокруг него столпились все, и Муха, и Флобастер, и Фантин, и какие-то кухарки, и кучер – слуги, похоже, все его очень любили. Только я одна стояла в стороне, у занавески, и рука моя без всякого моего участия терзала и комкала несчастную ткань. Мне казалось, что случилось что-то очень плохое. Ужасное.
   Наконец, Солль освободился из рук жены и сына. Толпа чуть расступилась; не оглядываясь и ни на кого не поднимая глаз, господин Эгерт нетвердой походкой двинулся к дому.
 //-- * * * --// 
   …Он опомнился. Дождь наотмашь хлестал в лицо, лошадь едва держалась на ногах, вокруг расстилались пустые поля с комьями коричневой земли, рябые лужи под низким небом, ватный, безнадежный, осенний мир но самое страшное, он не мог понять, рассвет или закат прячется за глухим слоем туч.
   Он поднял голову, подставляя впалые щеки дождю. На минуту пришло забвение – он ощущал только холод бегущих капель, ледяное прикосновение ветра да глухую боль в спине; он растворился в холоде и боли, смакуя их, как гурман смакует новое блюдо. Холод и боль давали право не думать больше ни о чем. Еще минуту. Еще мгновение покоя.
   Потом он вспомнил, и несчастная лошадь истошно заржала, роняя пену и кровь с израненных шпорами боков, заржала и кинулась вперед, не разбирая дороги и поражаясь невменяемому поведению доселе доброго хозяина.
   Эгерт кричал. Его никто не слышал, только серое небо и дождь.
   У него не было оружия, чтобы покончить с собой.
 //-- * * * --// 
   …Луар наступал на меня, вращая глазами:
   – Это… игра! Это… ты… Я чем-то… оскорбил его, я не должен был…
   – Не говори ерунды, – мать его, госпожа Тория, казалась воплощением бесстрастности. – Спектакль тут ни при чем. Отцу понравился спектакль. У него просто закружилась голова, такое бывало и раньше, нужно дать ему время прийти в себя, а не раздражать причитаниями… Возьми себя в руки, Луар!
   Я молча восхитилась – не женщина, кремень. Луар подобрал губы, покосился на меня с упреком и, ведомый матерью, ушел в дом.
   На том праздник и закончился. Гости попытались смыть неприятный осадок остатками вина, так их, пьяненьких, и уложили спать, благо комнат в доме было в достатке. Нас тоже хотели пригласить в дом – но Флобастер вежливо отказался.
   В ту ночь я не спала ни секунды, и потому у меня появилось вдруг множество времени – целая вечность – чтобы на все лады размышлять. Размышлять – в чем же и как я провинилась перед господином Соллем.
   В полночь из дому вышел человек – лица в темноте не разглядеть, – вывел оседланную лошадь, вскочил верхом и ускакал, едва перепуганный сонный слуга успел отпереть ворота. Следом вышла женщина и отослала слугу; ветер раскачивал фонарь в руках женщины, она долго стояла на дороге, и я видела пляшущие по двору тусклые блики.
   Она простояла до утра. Фонарь догорел, всадник не вернулся; под утро хлынул дождь.
 //-- * * * --// 
   Тория солгала сыну – может быть, первый раз в жизни. Никогда у Эгерта Солля не кружилась голова.
   Никогда раньше не случалось, чтобы муж ушел, не проронив ни слова. Со всеми болями и несчастьями он шел к ней – к ней, а не от нее.
   Пламя фонаря металось в стеклянных стенках. Тории казалось, что ночь пришла навсегда и закончился сон о том, что она женщина, она счастлива и счастливы ее муж и дети…
   Тории казалось, что она мертвое дерево у обочины.
   В доме спала Алана. Спала старая нянька, спали гости, друзья, такие милые вчера и такие ненужные теперь. Эгерт ушел, после его ухода у Тории не осталось друзей; даже на утро после смерти отца Тория не была так внезапно, так болезненно одинока.
   Она не могла быть под крышей. Она вообще не желала быть.
 //-- * * * --// 
   …Мы выехали на рассвете, и за всю дорогу никто не сказал ни слова.
   Тяжело вздрагивали мокрые холщовые стены. Флобастер погонял пегую лошадку, она обреченно месила копытами грязь, а дождь молотил ее по спине, и впору было подумать об укрытии – но Флобастер погонял решительно и зло, и мне порой хотелось поменяться с лошадью местами.
   Чтобы волочить ноги по размытой глине. Чтобы тянуть повозку и чувствовать кнут. Чтобы искупить ту странную и ужасную вину, которой я виновата перед Луаром и его отцом.
   Его потрясли воспоминания? Он не в силах видеть Фагирру, даже на сцене? Он смеялся и сжимал руку жены, он улыбался, когда актеры вышли на поклон…
   Мужественный человек. Человек, поднявшийся на башню и поднявший за собой защитников… Человек, отдавший приказ повесить десяток – да, бандитов, но повесить же! И вдруг такое лицо…
   Свистнул кнут Флобастера. Я вздрогнула, будто на самом деле ударили меня.
   Бей. Потом разберемся, за что…
 //-- * * * --// 
   Порыв ветра снова привел его в чувство.
   Пустое серое небо и пустые поля; в мире не осталось людей – только сын, его мальчик, его гордость, его надежда, плод самой чистой на свете любви. Лицо Луара в обрамлении просторного серого капюшона – и проступившее сквозь него другое лицо, в таком же капюшоне, другое лицо, и небо! – ТО ЖЕ САМОЕ ЛИЦО! Усталый добродушный взгляд, узкие губы, серо-голубые, как у самого Эгерта, глаза…
   Двадцать лет назад он убил этого человека. Он всадил ему в грудь не кинжал, как потом утверждала молва. Нет, он проткнул Фагирру острыми рукоятями железных клещей – клещей палача…
   Лошадь зашаталась. Эгерт сполз с седла, лег на землю, уронив лицо в ледяную лужу. Дождь плясал на его спине.
   …Клещи палача. Тория в камере пыток. Шрамы… не сошли до сих пор, об этом знает лишь Эгерт – да пара поверенных горничных. Он убил того человека – и свято верил, что вместе с ним загнал в могилу все самое страшное, что было в их с Торией жизни…
   И ведь он видел раньше. Видел – и не желал понимать, откуда те приступы глухого беспокойства, которые он давил под пятой своего безусловного заслуженного счастья…
   Почти двадцать лет. День в день. Девятнадцать с лишним лет…
   Окровавленные рукояти торчали из спины. Агония… На другой день преступление ордена Лаш раскрылось, горожане начали самосуд… А Фагирру, он слышал, так и закопали – с клещами палача…
   Закопали. Его закопали – а он дотянулся из могилы. Он отомстил так, как мстят лишь изощренные палачи – он…
   Перед глазами Солля переступали грязные копыта измученной лошади. Эгерт закрыл глаза – и зря, потому что веселое лицо Луара в обрамлении капюшона было уже тут. Только из глаз сына смотрел Фагирра: «Так-то, Эгерт. Я знал, что рано или поздно захочешь оказаться там, где сейчас я. Тебе следовало дать себя убить, Солль. Тебе не стоило противиться неизбежному и бороться за жизнь женщины, которая уже тогда – уже тогда! – несла в себе мое семя. Вот тебе подарочек из могилы – сынишка, которого ты любил, как плод… самой чистой на свете любви, хе-хе. Я предупреждал тебя, Солль – лучше быть моим другом, нежели врагом… А теперь поздно. Плачь, Солль… Плачь…» Он плакал.


 //-- * * * --// 
   …Человек был стар, но дом казался старше.
   Дом стоял на пригорке, одинокий, но не заброшенный; много лет его порога не переступал ни хозяин, ни слуга, и окрестные жители опасались заросшей тропинки, подползавшей под тяжелую входную дверь. Дом был одинок – но ни одна пылинка не смела касаться рассохшихся половиц, широкой столешницы обеденного стола или клавиш открытого клавесина; с темных портретов презрительно смотрели друг на друга чопорные, холодные лица.
   На круглом столике стоял подсвечник без свечей; провалившись с ногами в глубокое кресло, перед столиком сидел старый человек. Он был даже более одинок, нежели это мог представить себе древний спесивый дом.
   На круглой столешнице, испещренной полустершимися символами, лежал золотой предмет на длинной цепочке – медальон, тонкая пластинка с фигурной прорезью.
   На краю золотой пластинки бурым пятном жила ржавчина.
   Старый человек молчал.
   Дом не смел нарушать его раздумий. Дом хотел покориться ему и служить верно и предано.
   Человек не желал, чтобы ему служили.
   Перед ним на столе лежала ржавая золотая пластинка.
   Опять.
 //-- * * * --// 
   …Горничная Далла казалась растерянной и огорченной: да, господин Солль дома… Он вернулся вчера вечером… Нет, он не выходил из спальни. Он не позавтракал, госпожа… А… хорошо ли прошел… праздник?
   Тория молча кивнула. Эгерт дома, значит, все можно поправить. Эгерт не разбился, упав с лошади, не стал жертвой ночных бродяг и не потерял рассудок, как подумалось ей в одну из черных минут ожидания. Эгерт дома, и сейчас она увидит его.
   Сонная и хмурая Алана поднялась в детскую вслед за нянькой. Луар стоял у двери, смотрел в пол и пытался оторвать пуговицу от собственной кожаной перчатки.
   – Не хмурься, Денек, – она даже улыбнулась, столь велико было ее облегчение. – Нечего топтаться, у тебя есть время привести себя в порядок, прежде чем… прежде чем отец позовет тебя.
   Голос ее звучал уверенно и ровно. На Луара ее слова всегда оказывали магнетическое действие – даже сейчас он чуть расслабился, приподнял уголки губ и бросил наконец терзать перчатку:
   – Да…
   Тория проводила его глазами. Ей самой пришлось сделать над собой усилие, чтобы не броситься к Эгерту тотчас же; мужу не следует видеть отпечатка, оставленного двумя бессонными ночами, горем и страхом – а главное, той маской спокойствия и уверенности, которую Тория удерживала на лице уже вторые сутки.
   Она умылась и переоделась; любое привычное, самое мелкое действие казалось ей то мучительным, а то исполненным чрезмерной важности. Не отдавая себе отчета, она всячески оттягивала встречу с мужем – но каждая минута промедления стоила ей нового седого волоска.
   Несколько раз ей казалось, что Эгерт неслышно открыл дверь и стоит теперь на пороге; некоторое время она делала вид, что не видит его, потом резко оборачивалась – но дверь была закрыта, и тяжелые портьеры над ней не качались. Солль не мог не знать, что жена и дети вернулись; Тория выдумывала и не могла представить себе причину, по которой Эгерт ни словом, ни звуком не отреагировал на их приезд. Дом молчал, не то в страхе, не то в трауре; даже кухарка, казалось, боялась лишний раз громыхнуть посудой.
   Может быть, измученный ночной скачкой, Эгерт заснул? Тории не хотелось бы его будить – она просто посидела бы рядом, лишний раз убедилась бы, что небо еще не свалилось на землю, что Солль никуда не исчез – вот он, живой, а значит, все можно поправить…
   Она постояла перед зеркалом, глядя в свои ясные, спокойные – а на самом деле отчаянные и больные глаза. Вспомнила зимний день, снег на могиле Первого Прорицателя, свою холодную руку в руке Эгерта-юноши… Вспомнила горячую душную ночь с тлеющим камином, потом первую улыбку Луара, потом почему-то широкую лужу на лесной дороге – в ней Алана утопила пряжку от башмака. Лужа казалась сине-зеленой от неба и стеблей, по поверхности ее плавал, уцепившись за веточку, неудачливый паук…
   Тория подняла подбородок, выпрямилась, повела плечами – и отправилась в комнату мужа.
   Она постучала тихо, чтобы не разбудить Эгерта, если он спит. Но он не спал; после долгой паузы из-за дверей донеслось его приглушенное «да».
   Тория толкнула дверь и вошла.
   Эгерт не обернулся ей навстречу. Он стоял возле низкого трехлапого столика, на котором беспорядочной грудой валялись книги, обрывки бумаг, пояс с кошельком, кинжальные ножны, носовые платки, шпага, перчатки, бронзовая статуэтка, письменный прибор, обломок шпоры, скомканная рубашка – обычные предметы пополам со странными, все это Тория успела рассмотреть машинально, мимоходом, в тщетных поисках Эгертовых глаз.
   Солль стоял спиной, сгорбившись, опустив голову. Ему не нужно было оглядываться, чтобы узнать Торию – но узнав, следовало обернуться.
   Она стояла у двери. Слов не было; Эгерт молчал, и руки его бесцельно перебирали перламутровые пуговицы брошенной на стол рубашки. Она смотрела в его спину, текли бесформенные, тяжелые, неповоротливые минуты, и на Торию медленно нисходило черное осознание катастрофы.
   Тогда она набрала в грудь воздуха. Все равно, что сказать – лишь бы услышать свой голос. Лишь бы прервать течение тишины. Почему она молчит, сейчас она скажет, наваждение сгинет, в этого чужого отстраненного человека снова вселится душа Эгерта Солля…
   Тория молчала. Молчание жило во всем доме – густое и вязкое, как смола.
   Солль шевельнулся. Напряженные плечи опустились еще ниже; медленно, через силу, он повернулся – не прямо к Тории, а как-то скованно, боком.
   Она увидела половину его лица и ужаснулась. Знакомый ей Эгерт был на десять лет моложе.
   Он скомкал рубашку. Подержал в руках; осторожно положил на стол, накрыв рукоятку шпаги:
   – Ты…
   Голос был хриплый и чужой. Обращенный мимо Тории глаз болезненно щурился, и мелко подергивалась щека.
   Внезапный приступ жалости помог ей оборвать оцепенение. Она шагнула вперед:
   – Эгерт… Что бы там… Я…
   Ее протянутая рука повисла в воздухе. Солль отшатнулся, как от прокаженной; бронзовая статуэтка скатилась со стола и грянулась об пол.
   Теперь Солль смотрел прямо на Торию. Забыв опустить протянутую руку, она попятилась, будто ее собирались ударить.
   – Ты… – сказал он медленно и раздельно. – Он… дотянулся. ОН.
   Она молчала. Ее глаза казались непроницаемо черными – одни зрачки.
   Солль криво усмехнулся:
   – Он… зачал… твоего сына, Тор. Там, в подвале…
   Губы Тории шевельнулись. С них не слетело ни звука, но Эгерт расслышал и криво усмехнулся:
   – Он… посмотри на… Твой сын.
   Ему не хватило мужества, чтобы произнести проклятое имя Фагирры но еще страшнее оказалось вымолвить вслух имя Луара.
   Тории показалось, что наглухо запертые подвалы ее сознания, куда она боялась наведаться, чтобы не сойти с ума, что эти погребенные закоулки памяти переполнились вдруг и вот-вот сорвут плотину. Она насильно заставила себя не понимать, о чем говорит Эгерт, и медленно пятилась, оступаясь в складках ковра, пятилась, пока не прижалась спиной к двери.
   Солль перевел дыхание:
   – Я… не хотел. Я… прости.
   Его лицо судорожно передернулось.
   С трудом сдерживая напор рвущейся наружу памяти, по-прежнему принуждая себя не понимать и не верить, Тория повернулась, открыла тяжелую дверь и вышла прочь. Ей казалось, что, потеряв сознание, она упала на ковер и лежит сейчас у ног мужа – на самом деле она спускалась по лестнице, слепо шаря рукой по перилам и беспомощно оглядываясь, пытаясь поймать среди сгустившейся черноты маленькое круглое пятнышко света.
   Горничная шарахнулась от нее, как от привидения. Внизу лестницы стоял Луар – приодетый вымытый Луар, рассчитывающий, что отец его вот-вот позовет… Тория остановилась, вцепившись в перила, гладкие деревянные ступени готовы были вырваться из-под ее ног.
   …Ступени. Склизкие каменные ступени, вытертые до дыр ногами палачей и жертв… Подвал под зданием суда, отвратительная тень на волглой стене, тошнотворный запах горелого мяса…
   Луар испугался. Она не видела его испуга; взяв обмершего, покорного юношу за плечи, она сняла со стены подсвечник и с пристрастием заглянула в белое виноватое лицо.
   …Она купала его в дубовом корыте, розовая рука хватала деревянную лодочку и тянула в рот – на радость единственному зубу… На воде дробилось солнце – рваными бликами, кругами… А над водой то и дело задирались ступни – гладкие и плоские, не сделавшие и шага, нежные ступни с мелкими шариками пальцев… А в корыте была темная трещина, скоро вода уйдет…
   – Мама, – шепотом позвал Луар.
   Она опомнилась. Протянула руку и взяла его за лицо:
   – Нет… Нет.
   Кивнув обомлевшему сыну, повернулась и пошла, ведя рукой по стене. Горничная присела, забившись в угол.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Поделиться ссылкой на выделенное