Марина и Сергей Дяченко.

Пещера

(страница 6 из 32)

скачать книгу бесплатно

   Плешивый тем временем прошествовал к своему пульту, поднял на Павлу взгляд – и глаза оказались совсем уж неприязненными:
   – Продолжим… Ношение темных очков приводит к импотенции у мужчин.
   Павле вдруг сделалось смешно.
   Может, потому, что плешивый задал свой дурацкий вопрос с преувеличенно серьезным видом, а может, потому, что в лице нового, невидимого человека она почувствовала вдруг поддержку, но она рассмеялась и еле выдавила сквозь смех:
   – Ну… это… смотря… у каких… мужчин…
   – Что смешного?! – заорал экспериментатор, причем достаточно грубо. – Если ваших умственных способностей хватает только на это, потрудитесь свою глупость скрывать!..
   – Это лишнее, – негромко сказали у Павлы за спиной. – Совершенно излишние слова, Борк.
   Она наконец-то увидела человека с низким голосом – широкую спину под коричневой замшевой рубашкой. Вошедший обогнул ее кресло и направился к пульту. Встав за спиной плешивого – тот доходил ему едва до плеча, – поднял взгляд на Павлу; лицо у вошедшего было чуть асимметричным, узким и смуглым, и неожиданно светлыми казались глаза – ярко-зеленые, пристальные и рассеянные одновременно. Павла даже удивилась, как этот взгляд ухитряется сочетать несочетаемое. И поежилась.
   – Некорректные показания, – сообщил незнакомец, изучив наконец Павлу и скользнув взглядом по пульту.
   Плешивый надулся:
   – Потому что очень трудно с ТАКИМИ работать!
   – Ну так и облегчите себе работу, – сказала Павла из кресла. – Я к вам в подопытные не набивалась…
   Незнакомец наградил ее мимолетным зеленым взглядом, а экспериментатор покраснел, и даже плешь его сделалась лиловой.
   – Заканчивайте серию, Борк, – сказал незнакомец вроде бы рассеянно, но Павле сразу же стало ясно, что плешивый Борк ходит у него в подчиненных. И что начальник Борком недоволен.
   Экспериментатор, по-прежнему красный, вскинул на Павлу воинственный взгляд:
   – Ношение темных очков приводит к импотенции у мужчин!
   Павла встретилась с глазами незнакомца. Стиснула губы, пытаясь удержать на лице серьезную мину:
   – Не-ет…
   – Кошки белой масти часто страдают глухотой!
   Павла замешкалась, озадаченная вопросом, в этот момент незнакомец за спиной у плешивого чуть прикрыл глаза.
   – Да! – сообщила Павла радостно. Ей действительно было приятно – будто на важном экзамене ей неожиданно и ловко подсказали.
   – Вечерние сумерки вызывают тревогу!
   – Нет! – рявкнула Павла, глядя на незнакомца.
   – Использование жвачки неэстетично!
   – Да!
   – Цветное постельное белье предпочтительней белого!
   Павла снова замешкалась – незнакомец чуть качнул головой.
   – Нет, – с гордостью сообщила она плешивому. – Ничуть.
   – Серия закончена, – скучным голосом объявил экспериментатор не Павле и не смуглому, а, скорее, собственной клавиатуре.
   – Я свободна? – жизнерадостно поинтересовалась Павла.
   Плешивый Борк засопел, протопал к Павлиному креслу и принялся снимать сенсоры.
Павла сразу же зашипела от боли, потому что с первым же пластырем лишилась десятка волос на руке, тонких и невидимых, но вполне, как оказалось, ощутимых.
   – Осторожнее… Давайте уж я сама…
   Зазвонил телефон; Борк бросил Павлу и поспешил к трубке, некоторое время в тишине комнаты слышалось только его хмурое бормотание:
   – Нет… По-видимому. Обработка данных… наперед сказать… так и назначьте ему на семь…
   Павла горестно смотрела на безобразную петлю, свисающую из рукава ее нового свитера; тем временем незнакомец молча приблизился и стал снимать с нее прищепки и пластыри, удивительно быстро и ловко, она поразилась, какие у него теплые руки, и испугалась, что он почувствует исходящий от нее запах пота – она так намаялась в этом кресле, как после бега на длинную дистанцию…
   – Вставайте.
   Она уцепилась за предложенную ладонь; в первый момент у нее закружилась голова, спустя секунду она с запозданием поняла, что пора посетить туалет.
   – Я… – Она разыскала под креслом свою сумку, опасливо покосилась на плешивого Борка, потом на дверь. – Мне бы…
   – Идемте.
   Комната казалась оборотнем – половина ее была обставлена как шикарный кабинет, но за полупрозрачной матовой занавеской угадывались белые и никелированные, зловеще-больничные очертания. Павла обеспокоилась; незнакомец по-приятельски ей кивнул:
   – Не любим врачей?
   – А за что их любить? – пробормотала Павла смущенно.
   – Как посмотреть, – усмехнулся незнакомец. – Вас зовут Павла Нимробец. Меня зовут Тритан Тодин… Просто Тритан. И я не врач. Я эксперт.
   – Очень приятно, – сказала Павла неуверенно.
   Десять минут назад – в туалете – она облила себя дезодорантом, даже, кажется, чуть переборщила; умылась, причесалась, напудрилась и подкрасила губы – все в лихорадочной спешке. И все равно знала, что выглядит сейчас не лучшим образом. А как может выглядеть женщина, которой три часа морочили голову, – а потом прилюдно обозвали дурой?!
   Она поерзала, устраиваясь в глубоком кожаном кресле – собственная мини-юбка теперь казалась ей особенно неуместной.
   – Жалеете, что пришли к нам?
   Человек по имени Тритан ждал, по-видимому, искреннего ответа. Павла вздохнула:
   – Жалею.
   Тритан улыбнулся снова:
   – Наша вина… Моя вина.
   – Вы-то тут при чем? – неуверенно спросила Павла.
   Тритан уселся за стол, выдвинул ящик:
   – При том…
   В руке его оказалась упаковка одноразовых шприцев. Павла отшатнулась. Здрасьте, из огня да в полымя…
   – При том. – Тритан поднялся, выковыривая из упаковки тонкую длинную иглу. – При том, что надо было заранее предполагать… Давайте руку.
   Павла отпрянула; Тритан засмеялся, поймал ее за рукав свитера, ткнул иголкой, ловко втянул обратно пострадавшую петлю, так что от порчи не осталось и следа:
   – Ну вот…
   Павла провела по рукаву ладонью. Даже рукодельница Стефана вряд ли справилась бы лучше.
   Тритан вернулся к столу, небрежно уронил иголку в пластмассовую корзину для мусора.
   – К сожалению, первый ваш опыт работы с нами оказался неудачным… И это почти трагично, Павла. Потому что вы очень ценный сотрудник.
   – Я не сотрудник, – сказала Павла горестно. – Я этот… кролик подопытный. Вот…
   – Вы больше не будете работать с Борком, – сказал Тритан, и его голос сделался совсем уж низким, соскользнул на крайний для человека регистр.
   Павла напряглась. Ей очень не хотелось огорчать Тритана, но…
   – Я… извините, что так получилось, но я вообще больше не хочу тут работать. У меня своей работы по горло… Времени нет совсем, да и вообще…
   Тритан вскинул свои зеленые глаза – округлившиеся от удивления и обиды. Хотел что-то сказать, но опустил голову, так и не проговорив ни слова.
   – Мне очень жаль, – сказала Павла дрогнувшим голосом. И обозлилась на себя – надо же, как быстро забылись зубоврачебное кресло, сенсоры-присоски и бесконечные дурацкие вопросы. Ей, видите ли, неприятно огорчение этого Тритана. Которого она видит, между прочим, первый раз в жизни.
   Тритан рассеянно провел ладонью по своим коротким темным волосам:
   – Павла… У меня к вам будет совершенно личная просьба. Выслушаете?
   Она нервно расстегнула замок на сумочке – и защелкнула его снова.
   – Я попрошу вас поработать… Еще хоть один сеанс. Не с Борком. Со мной…
   …Ресторанчик «Ночь» утопал в свечах.
   В глубоком подвале не было ни единого окна и ни единой лампочки. Свечи лепились к стенам, каждый столик снабжен был парой канделябров. Павле страшно было подумать, сколько возни со всем этим горящим и оплывающим хозяйством, но зато ресторанчик имел собственное исключительное лицо.
   – Что мне нравится, Павла, так это возможность свободно обращаться со временем суток. Посидел среди ночи – выходишь в день или вечер…
   – А, извините, который час?
   – Полседьмого. Вы спешите?
   – Нет…
   Павла была совершенно свободна до десяти вечера, времени встречи с Ковичем, и потому предложение Тритана перекусить оказалось как нельзя кстати.
   – Так вот… Вы себе не представляете, какие потрясающие механизмы соединяют нас-дневных с нами-в-Пещере… Не прямолинейные. Не однозначные, не всегда явные. Это интереснейшая структура, Павла, я могу говорить об этом часами, но боюсь, что вам скучно или неприятно… А?
   – Нет, – сказала Павла тихо.
   Собственно, Тритан был первым в ее жизни человеком, с которым она могла говорить о Пещере, не мучаясь при этом неловкостью либо откровенным стыдом. Она тщетно пыталась понять, почему так получается; возможно, причиной полная естественность Тритана. Естественность и легкость. Этот человек полностью открыт и не испытывает от этого стеснения, он легкий – и с ним легко…
   – Тритан, а можно мне шоколада со сливками?..
   Ну с каким другим мужчиной, ни с того ни с сего приведшим ее в ресторан, она решилась бы на такую невинную непосредственность?!
   И кому другому рассказала бы за один вечер столько, сколько даже ближайшие приятели о ней не знали?
   Что было, когда пятнадцать лет назад погибли родители. И что это за человек в Павлиной жизни – Стефана…
   Тритан качнул подсвечником, подзывая официанта; на скатерть посыпался дождь из цветных восковых капель.
   – Шоколада со сливками? Сколько порций?
   Какой у него странный взгляд. Сочетающий несочетаемое.
   – Может, теперь вы хотите меня о чем-нибудь спросить, а, Павла? Спрашивайте. О чем угодно.
   О чем угодно…
   О его семье? О его жизни?..
   Она перевела дыхание. Он терпеливо ждал.
   – Тритан, – сказала она шепотом, глядя, как сложно переплетаются в вазочке коричневые струи жидкого шоколада и белые потоки сливок. – Я такая невезучая в жизни, потому что везучая в Пещере, да?..
   – А кто вам сказал, что вы невезучая?..
   Тритан неторопливо помешивал кофе, Павла невольно улыбнулась. Неужели того, что она о себе рассказала, недостаточно, чтобы это понять?..
   – Тритан… Я… Я надеюсь, ТОТ больше не станет… ну…
   – Не станет, – ответил он серьезно. – Все будет совершенно в порядке.
   Павла ощутила жгучее желание рассказать Тритану про встречу с режиссером Ковичем.
   Про то, что они друг друга УЗНАЛИ.
   И еле удержалась. И решила обязательно признаться – только в другой раз.
 //-- * * * --// 
   В половине десятого шикарная машина подвезла Павлу к служебному входу в Театр психологической драмы. Подвезла и уехала – идти на встречу с Ковичем было рано, и потому Павла неспешно прогулялась вдоль фасада, рассматривая рекламные щиты и поочередно уничтожая конфеты, которыми угостил ее новый знакомый. Тритан…
   Она бродила под фонарями и рассеянно улыбалась. И, вспоминая журналиста Дода Дарнеца, втянувшего ее во всю эту историю, не испытывала прежнего раздражения.
   Потом ее мысли обрели иное направление; с огромных фотографий на нее смотрели персонажи всех спектаклей театра – большая их часть поставлена была самим Ковичем, а меньшая – очередными режиссерами, его придворными, выкормышами, похожими на шефа как две капли воды, только эти дочерние капли были помельче и помутнее… Сегодня был один из второстепенных спектаклей, «Коровка», лирическая комедия, и Павла без труда нашла ее рекламный плакат; фотографий из «Девочки и воронов» не было нигде. Спектакль снят со сцены года четыре назад. Павла вспомнила, как когда-то, давным-давно, часами простаивала перед щитом с афишей, она до сих пор помнит место, где та висела и где сейчас пестреет реклама «Железных белок»…
   Потом она окончательно выскользнула из того счастливо-сомнамбулического состояния, в которое ее ввел ресторанчик «Ночь». И как-то ненароком вспомнила, что ей предстоит встреча не столько с постановщиком «Девочки и воронов», сколько с этим…
   «С саагом, – сказала она себе, перешагивая через все второстепенные размышления. – С саагом, дорогая, с твоим персональным саагом».
   Сам собой подобрался живот. Хорошо, что был в ее жизни ресторанчик «Ночь»; страшно подумать, если бы всю вторую половину дня ей пришлось сосредоточенно ждать предстоящей встречи…
   Часы над театром показывали без пяти десять, когда на улицу высыпала насладившаяся зрелищем публика – воодушевленная молодежь, степенные пары, считающие посещение премьер своим первейшим долгом, даже какие-то детишки с родителями. Павла стояла и смотрела, как все эти беззаботные люди растекаются по улице вверх и вниз, переходят дорогу, сворачивают за угол, спускаются в метро… Почти все они были уверены, что здорово провели время. Павла же считала «Коровку» дурацкой поделкой, больше ничем. И человек, поощряющий таких «Коровок» на сцене вверенного ему театра, глубоко презирает публику. И оказывается прав – потому что публика, обманутая, в восторге…
   Без пяти десять Павла позвонила Стефане и просила не волноваться, выслушала лекцию об «этих дурацких ночных поручениях» и обещала вернуться к одиннадцати; ровно в десять она переступила порог служебного входа и глухо обратилась к старичку на вахте:
   – Мне господин Кович назначил встречу. Подскажите, куда мне пройти.
   Старичок засуетился, поднял трубку старенького телефона, заговорил почтительно, чуть ли не подобострастно, потом кликнул парнишку, скучавшего на скамеечке, и велел проводить.
   Парнишка проводил. И указал Павле на дверь кабинета со строгой табличкой – указал издали, будто само приближение к логову главрежа было чем-то для него чревато.
   Шествуя к этой двери – по красной ковровой дорожке, будто Администратор к самолетному трапу, – Павла успела подумать, что ничего страшного, что вся эта история с кровожадным саагом закончится через десять минут. Она возьмет кассеты, поблагодарит…
   Разумнее было бы, если бы Кович догадался оставить кассеты вахтеру. Разумнее… и удобнее. И гуманнее, между прочим.
   А ПОЧЕМУ он захотел именно личной ВСТРЕЧИ?!
   Такой простой вопрос, такой важный, сам собой напрашивающийся, такой естественный пришел к ней только сейчас. Когда она подняла руку, чтобы стучать.
   И потому рука повисла в воздухе. Со стороны могло бы показаться, что посреди пустынного коридора Павла голосует, пытаясь поймать такси.
   Столько мусора в голове… Раздолбеж… Расплавленный пластилин Митики, Дод Дарнец, Центр психологической реабилитации, «лягушки очень противны»…
   О такой забавной мелочи не успела подумать. А теперь поздно.
   Она перевела дыхание. И подумала: «Все равно. Возьму кассеты, уйду и больше никогда не увижу…»
   Эта мысль придала ей смелости.
   Павла стукнула в черную дерматиновую обивку – звука не получилось никакого, ее палец будто утонул в вате, но не бить же кулаком; она постояла, раздумывая, как еще можно сообщить о своем приходе, и в этот момент дверь распахнулась.
   Почему-то Павла воображала, что Кович встретит ее все в том же свитере и в тех же спортивных штанах; теперь он стоял на пороге в белой рубашке и мятых летних брюках, а вместо ворсистых тапочек были желтые спортивные туфли. И опять-таки ничего саажьего не было в аскетичном, слегка желтоватом лице, но Павла отступила. Невольно. Автоматически.
   Но и Кович отступил тоже. Будто в актерском упражнении под названием «Зеркало»; Павла посмотрела на его руки, надеясь увидеть в них кассеты. Одно движение – протянуть руку – взять – попрощаться – повернуться – уйти…
   – Привет, Павла. – Режиссер Кович был, похоже, еще и неплохим актером, а потому слова его прозвучали совершенно естественно. – Входи…
   – Я спешу, – сказала она быстро.
   Он, кажется, помрачнел:
   – А я не задержу тебя… Пять минут ведь у тебя есть?
   Павла помедлила и вошла.
   Рабочий кабинет Ковича разительно отличался от его квартиры. Он был тесноват и содержался в порядке. Даже макеты декораций – а их, громоздких, было штук пять – наводили на мысль не о складе, а скорее о музее либо выставке.
   – Я спешу, – повторила Павла как заклинание.
   Кович прошелся вокруг стола, где среди бумаг и самодельных переплетов возвышалось нечто, прикрытое белым полотенцем; вздохнул, смерил Павлу вопросительным взглядом, взялся за край ткани, будто намереваясь открыть памятник.
   Под полотенцем оказалась бутылка коньяка, два изящных стаканчика и пара тарелок – одна с бутербродами, другая с конфетами. «Везет мне сегодня», – тупо подумала Павла.
   Кович молча откупорил бутылку; Павла невольно потянула носом – она любила коньяк, но слишком мало разбиралась в нем и не могла считаться ценительницей.
   – На.
   Павла приняла из его рук наполовину наполненный стаканчик. Отказываться было неудобно… неблагородно было отказываться. У Ковича было сейчас такое болезненное лицо, будто он собирался пить на собственных поминках.
   – Павла… Твое здоровье.
   Она подумала, что в рамках сложившихся обстоятельств его тост звучит двусмысленно. Отхлебнула, как воду, раз, другой и третий – и на последнем глотке поперхнулась, закашлялась, краснея и стряхивая с глаз навернувшиеся слезы.
   – Скажи честно, Павла… – Кович помолчал, ожидая, пока она откашляется. – Скажи честно, почему тебе не нравятся «Железные белки»?
   «Мне бы твои проблемы», – подумала Павла устало.
   – Отчего же не нравятся? Нравятся…
   Кович вздохнул:
   – Хорошо… За что тебе нравилась «Девочка…»?
   Коньяк привольно разливался внутри Павлы, согревая и расслабляя, снимая стресс; сколько их было, стрессов, за сегодняшний длинный день?!
   – «Девочка…» – Она поискала, куда сесть, опустилась на низкую мягкую скамеечку. – Я смотрела раз двенадцать… В первом составе три раза, остальные во втором…
   Кович напрягся:
   – Почему?
   – Потому что он был свободнее. – Павла смотрела в открытую форточку, туда, где горели в прямоугольном переплете две острых весенних звезды. – Как цепь… все звенья свободные, а держат крепко. Так и так ее поверни, она останется цепью… Не порвется… И приведет куда надо… Железная палка – тоже неплохо, но она… некрасивая… палка, и все. Она не танцует…
   – А цепь танцует?
   Павла огляделась в поисках своего «дипломата». Ах да, сегодня она взяла сумку… Потому что Митика…
   Кович сидел напротив, на полу, скрестив ноги, поставив перед собой тарелку с бутербродами, роняя крошки в складки мятых брюк.
   – Значит, «Девочка и вороны» – это цепь? А «Железные белки» всего лишь палка? А ты знаешь, что «Белки» в десять раз умнее… глубже… совершеннее? Что это не я придумал, это сотни умных людей…
   – Ну и ладно, – сказала Павла устало. Минутное очарование от алкоголя прошло – она измоталась, не было сил ни спорить, ни думать, ни бояться, ей все сильнее хотелось спать.
   – Кофе будешь? – спросил Кович шепотом.
   Павла встрепенулась. Чашечка крепкого кофе была сейчас единственой силой, способной без потерь довести ее до дому.
   – Павла… Ты знаешь, я ведь все это время в шоке. Со вчера…
   Кович стоял теперь над столом – склонясь над включенным в розетку кофейником, будто желая помочь ему собственным теплом.
   Он в шоке, подумала Павла, извлекая красную конфету из груды зеленых. Он в шоке, видите ли… Он, здоровый клыкастый сааг, в шоке. А я ничего – вот, с Тританом познакомилась…
   – Что мы можем изменить? – спросила она меланхолично.
   Чайник наконец-то вскипел и забулькал; Кович достал откуда-то пару чашек и жестяную баночку кофе.
   «Сколько я этой гадости сегодня выпила, – подумала Павла с отвращением. – Весь день кофе, кофе, кофе…»
   Кович нашел в шкафу одну чайную ложку. Порылся в ящике стола и нашел другую.
   – Павла… Скажи честно – как тебе это удается?
   – Что? – спросила Павла после паузы. Она действительно не поняла.
   Кович побарабанил пальцами по столу:
   – Тебе везет? Да? Это просто везение, удача, тебе везет, а, Павла?..
   «Случай ярко выраженного антивиктимного поведения», – сухо сказал в Павлиной голове чужой, смутно знакомый голос.
   – Вообще-то, – сказала она, глядя в чашку, – мне везет обычно как утопленнику. То на масло сяду, то автобуса долго нет… А недавно вот крысы провода перегрызли…
   Кович снова сел на пол – прямо перед Павлой:
   – Ты понимаешь, ЧТО произошло? А, Павла?..
   Павла помолчала. Хмыкнула, прогнусавила голосом противной дикторши:
   – «Сон ее был глубок, и смерть пришла естественно!»
   Воистину, короткое общение с Тританом пошло ей на пользу. Он стала свободнее обращаться с некоторыми понятиями.
   Кович, впрочем, с Тританом не общался; он дернулся, как от удара:
   – Ты не могла бы…
   – Извините, – сказала Павла, испуганная собственным цинизмом. – Я не хотела, честно… Это… я тоже, понимаете, немножко не в себе…
   – Мы с тобой оба ненормальные, – сказал Кович с горечью.
   Некоторое время они думали каждый о своем – потом Кович поднял голову:
   – Павла… А та машина, вчерашняя – тоже повезло?..
   Павла смотрела на него непонимающе. При слове «машина» вспоминался лимузин, в который ее усадил сегодня Тритан… и еще почему-то тюбик помады в щели тротуара.
   – Какая машина?
   Глаза Ковича округлились; она почему-то испугалась:
   – Да какая машина-то?..
   Кович заговорил, медленно и четко, будто втолковывая роль непонятливой актрисе; по мере того как развивался его рассказ, из Павлиной головы выветривались и сегодняшний день, и усталость, и остатки хмеля. Ладони взмокли – так, что их приходилось то и дело вытирать о колени.
   – Вам показалось, – сказала она наконец.
   Кович усмехнулся – довольно печально.
   – Вам показалось, – пробормотала Павла почти сквозь слезы – и в этот момент вспомнила.
   Да, был тюбик помады, который она выронила перед подъездом. Только он занимал в ту секунду ее мысли – только он; подобрать его казалось делом жизни, она не обратила внимания на порыв ветра, промелькнувший мимо силуэт…
   Кович смотрел, как она вспоминает. С интересом смотрел – режиссеру всегда интересен процесс. Что происходит с человеком, как он меняется изнутри…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Поделиться ссылкой на выделенное