Марина Александрова.

Кольцо странника

(страница 2 из 19)

скачать книгу бесплатно

Отец Кондратий – толстый, мягкий, весь лучащийся неподдельной приветливостью, разговаривал с дядей Тихоном.

– Своих-то детей Бог не дает, – сказал, кивнув на попадью, – Вот и утешается мальчонкой-то. Ну да пусть их, дело ее бабье. А вот скажи ты мне, добрый человек...

И у них потекла своя неторопливая беседа. Всеслав, насытившись, начал дремать. Уже привиделся ему родной дом, высокое крыльцо, мать с отцом, Нюта. Радуется душа, сердце заходится от счастья... Но багровая вспышка освещает сновиденье – и все меняется. Крыша терема объята огнем, вот-вот рухнут стены. Матери с сестрой не видно, а на крыльце лежит отец с разорванной грудью, умирающий, и подает Всеславу с улыбкой страшный кус окровавленного мяса...

Попадья разбудила плачущего во сне мальчика и увела его на скамью, где уже было постелено. Умащиваясь поудобнее, снова проваливаясь в сон, слышал он слова дядьки, который говорил попу:

– Меня с мальчонкой-то, видно, Бог миловал. Думал, не уйти нам, а вот как оно получилось...

– Так, так, – кивал головой поп. – Детская душенька-то чистая, безгрешная...

– Да еще батюшка его покойный, мой брат родной, оберег ему перед смертью отдал. Говорят, святой человек, монах византийский его своими руками сделал. Кто из нашего рода его носить будет – тому счастье и удача во всем придет...

Всеслав подтянул к глазам руку – захотелось посмотреть на перстень. Прижался к нему губами, улыбнулся про себя – вот как, значит, помог батюшкин последний подарок! И, согревшись, заснул.

Наутро тронулись, и уж больше в пути ничего не приключилось. Ярким зимним днем Всеслав с дядькой въехали в славный Киев-град.

Вотчина воеводы Тихона была в селе Берестове. Крепко жил воевода – терем его стоял на фундаменте загородного княжеского замка, где еще князь Владимир Красное Солнышко отдыхал от своих трудов и забот.

– Вот и хоромы мои! – радостно сказал Тихон, выбираясь из саней. – Ты чего заробел? Вылезай-ка, осмотрись.

Всеслав вылез, озираясь. В хоромы вело крыльцо с крутыми ступенями. Красивое крыльцо, гораздо краше, чем в родном доме – все резное, купол луковкой, как на Божьем храме. Кровля шатром, гребень пестрый, вызолоченный. Нижняя подклеть сложена из могучих бревен. Во дворе много всяких строений – погреба, хлева для скотины и даже кузня – оттуда слышался звон, веяло жаром.

На крыльцо высыпала дворня. Всеслав видел – все рады возвращению хозяина, на лицах светятся искренние улыбки. Ветхая старушонка, вся закапанная воском, растолкала остальных, бросилась навстречу и по тому, как засиял ей навстречу дядя, Всеслав понял – это не последний человек в доме.

– Вот, няня, – сказал Тихон после первых приветствий и лобызаний, – это и есть мой племянник, сын Романа.

– Ах ты, соколик ясный! – старушка обратила на Всеслава взгляд своих не по-старчески ясных, живых глаз. – Сиротка горемычная! Да как же ты на батюшку своего похож-то! Иди, иди ко мне, под сизое крылышко!

Всеслав, которому уже порядком опротивело прозвище «сиротка горемычный», приглядывался к ней с некоторой тревогой, словно хотел узнать, где у нее то самое сизое крылышко, под которое следует идти.

– Ну, что ж ты! – подтолкнул его дядя. – Говорю же тебе: не робей! Это моя няня, она и отца твоего баюкала в детстве.

Так и зови ее: няня Ольга.

Крепко взял Всеслава за руку и пошел к терему. Несколько шагов оставалось до крыльца, когда по крутым ступеням навстречу им выбежал, словно шариком скатился, щекастый мальчонка одних лет со Всеславом.

– Батюшка! – завопил он не своим голосом и вцепился мертвой хваткой в полу отцовой шубы.

– Ты зачем выскочил? – пожурил его отец. – Недавно только горлом хворал. Опять занедужишь.

Вместе прошли в терем. Сени просторные, на лавках разостланы звериные шкуры. В крестовой палате, куда прошли, не задержавшись, хоромный убор богатый. Всеслав остановился, перекрестился степенно на угол, где висели образа, завешанные парчовым застенком. Дядька Тихон усмехнулся, толкнул в затылок сына.

– Вот, гляди, как себя держать надо! А ты только и знаешь, что носиться, как угорелый, да нюни пускать. Привечай гостя, не рюмься!

Мальчишка, спрятавшись за отца, недобро глядел на Всеслава круглыми, как у кота, глазами. Но поборол себя, сделал шаг и важно сказал:

– Мне батюшка говорил, ты – мой братец. Меня Михайлой зовут. У меня бабки есть новые, и бита со свинцом. Ты драться не станешь?

– Не стану, – ответил Всеслав. Мальчишка, видно, бойкий был, несмотря на толщину.

– Ну, бегите, дружитесь, – усмехнулся дядька. – Да чтоб не задираться у меня!

Всеславу было сейчас не до игр и забав – от долгой езды кружилась голова, ноги были, как из соломы. Можно было бы превозмочь себя, но так было смутно на душе в этом роскошном, незнакомом тереме, что не стал – подошел к дяде.

– Дядька Тихон, – шепнул, – я б прилег где...

– Ах ты, отрок! – всполохнулся дядька. – Я-то, дурень, тебя играться отправляю, а ты на ногах еле держишься!

Сейчас, сейчас уложим тебя. Отужинать хочешь?

– Не хочу, спасибо, – отвечал Всеслав, с трудом превозмогая внезапно навалившуюся усталость.

В горенке, куда его отвели, было жарко натоплено, пахло ладаном и воском. Неугасимо горела лампада у древних византийских образов. В углу хлопотала, взбивая постель, нянька Ольга.

Всеслав заснул, едва голова коснулась пуховых подушек. В полусне слышал он слова старой няньки: снова тихо плакала, называла его соколиком и сироткой. Но эти жалостные слова уже не вызывали досады – они ласкали, убаюкивали. И уже там, за гранью сна, подумалось Всеславу, что не будут его обижать в этом доме.

Несколько дней дал Тихон племяннику, чтобы тот пообвыкся в незнакомом месте, сдружился покрепче с братом и перестал робеть. За эти дни Всеслав успел уже узнать от Михайлы, что тот ходит учиться в школу при Печерском монастыре и его, Всеслава, тоже туда отведут.

– Там монахи ух какие строгие! – пугал его братец, прыгая на одной ножке по половицам. – Ежели не затвердишь буквицу – сразу за розги хватаются.

– Порют? – спрашивал Всеслав, холодея нутром.

– Еще как! Школа это тебе не у няньки за печкой сидеть! Как вгонят тебе ума в задние ворота!

– А если я буду все затверживать? – пугался Всеслав.

– Все равно, – делая круглые глаза, шептал Михайла, – Ка-а-ак вгонят!

Всеслав порядком перетрухнул, но вида не показал. Да и зачем перед дядюшкой позориться? Не для того его в Киев привезли, нахлебником взяли, чтоб он хлеб даром ел да на печи полеживал. Если надо учиться, значит – надо.

Против ожиданий, монахи приняли его ласково. Наставник, молодой инок с небольшой бородкой, с черными, влажными очами, взял его за подбородок, заглянул в лицо.

– Племянник воеводы Тихона? – молвил. – Ну, учись, отрок, Господь с тобою. Не давай лени забраться в душу твою и пребудешь в благополучии.

Всеславу дали дощечку, покрытую воском, и тонкую, остро заточенную палочку – пиши, заучивай, потом стирай. Про такой предмет Михайла ему говорил и показывал даже, так что Всеславу это было не в новинку. Братец показал ему и многие буквы, но Всеслав приметил, что сам-то Михайла не слишком к учению прилежен. То-то он и о розгах часто поминал!

Самому же Всеславу наука показалась в радость. Поначалу было трудно – буквы и цифири никак не застревали в голове, а коли застревали – не складывались в слоги, не подводились под смекальной линией... Но монахи, видя старание отрока, не понуждали его, не наказывали. Суровы были только к ленивым и дерзким. Таким, действительно, «вкладывали ум в задние ворота» и наставник, отец Илларион, качая головой, сам сокрушался над наказанным и чуть не плакал.

Но когда заучились все буквы – учение стало интересным и даже захватывающим. Наказаний Всеслав больше не боялся, знал справедливость наставников, оттого делал все уверенней и не раз заслужил похвалу. Только раз как-то проштрафился, да и то ухитрился выйти сухим из воды. Случилось это так.

Всеслав в тот день кончил урок раньше своих товарищей – написал по памяти несколько слов, которые для писания трудны были. Сидел тихонько, водил палочкой по свободному месту на дощечке, думал о своем. Через некоторое время взглянул на дощечку – а на ней из беспорядочных линий вроде лик чей-то показался. Присмотрелся ближе, приделал ему глаза, губы, плат до самых бровей... И замер сам, пораженный – с липовой дощечки смотрело на него женское лицо и вроде бы – матушкино. Усмехнулся сам своей забаве, начал марать рядом еще лицо – сестру, которой и не помнил уж почти, но все равно скучал. Нюта держится за матушкино платье, а рядом дворовый лохматый пес Бушуй прыгает – играть ему охота...

Всеслав так увлекся, что не заметил, как под линиями его малеванья исчезли написанные слова. Трудился, высунув кончик языка так усердно, что не приметил, как со спины подошел отец Илларион. В то время мальчик как раз любовался только что нарисованным псом – как живой вышел, и даже глаза, кажется, блестят на заросшей морде!

Почуяв на себе чей-то внимательный взгляд, Всеслав вздрогнул и обернулся. Завидев отца Иллариона, покраснел, потом побледнел, уронил доску и не знал, куда деть глаза от стыда. Но отец Илларион на него и не смотрел, а смотрел на оброненную липовую дощечку. Медленно поднял ее.

– Это что же – ты сделал? – спросил у мальчика. И голос у него был какой-то странный.

«Ну, будут драть!» – решил про себя Всеслав.

– Я... Простите, Христа ради, – робко начал он.

Отец Илларион глянул на него, словно первый раз сейчас увидел. Протянул руку, словно за ухо хотел ухватить, но вместо этого погладил по голове, а дощечку взял и вышел с ней.

Всеслав замер в ожидании. Со всех сторон уже толкали локтями товарищи, выспрашивали: «Что, ну что?». Всеслав молчал, словно онемел. Через некоторое время отец Илларион вернулся и так же молча положил перед Всеславом чистую дощечку. Всеслав подивился, когда заметил – дощечка-то другая, не его! У той уголок был отломан, а эта целехонькая, новенькая совсем!

Некоторое время еще ломал голову над тем приключением – то наказания ждал, то просто тревожился. А потом и забыл вовсе до поры, до времени.

ГЛАВА 3

Тихон не раз возблагодарил в мыслях тот час, когда пришла к нему задумка взять племянника к себе на хлеба. Мальчонка оказался веселым и приветливым, успел расположить к себе всех окружающих и подружиться с Михайлой. А тому ох как нужен был добрый товарищ! Что поделать – избаловал воевода сына. Отрок без матери рос, все его жалели и голубили. Самому Тихону часто недосуг было, и он чувствовал себя виноватым, что много времени сыну уделить не может. Оттого заваливал Михайлу подарками – покупал и привозил все, что его душенька ни пожелает. Вот мальчонка и избаловался слегка. Ну, а с таким товарищем исправится. И сейчас уж стал примечать воевода – там, где в иное время Михайла рев бы устроил, капризами всех донял – он брата стесняется, не хочет перед ним позориться.

Да и дела Тихона, как принял к себе племянника, пошли в гору. Поля тучнели, давали добрые урожаи. Смерды от сытой жизни стали ревностней служить господину. Закрома полнились хлебами, солониной, вареньями, медом, разными другими припасами... Никогда особо пусто не было в хозяйстве, но тут такое изобилие пришло, что лучше и не надо!

Да и князь Святослав с воеводой ласковей стал. Не так давно занял он престол киевский, изгнав князя Романа Смоленского. Князя-то изгнал, а вот воеводу, что был при нем, оставил – смог оценить мудрость и опытность его. А началась между ними распря, когда Тихон, выпив сверх меры пенного пива, сказал на пиру: «И что, дескать, князья делят, попусту кровь льют!» Князь Святослав понял это тогда как на себя намек и разобиделся. Милости своей не лишил – дорожил воеводой. Но отдалился, не говорил с ним по душам, не шутил, не расспрашивал о семейных делах. А теперь все пошло по-прежнему. Не так давно спросил после делового разговора:

– Слышал я, у тебя в семье пополнение?

Тихон поначалу не понял, потом рассмеялся:

– Племянничка я к себе взял, сына брата моего покойного.

Мишаньке моему товарищ будет. Славный отрок.

– А я-то думал, прижитой какой, – подмигнул Святослав и, видя смущение воеводы, хлопнул его по плечу. – Да шучу я. Все знают, что ты у нас скромник-постник. В школу-то отдал мальчишку?

– Как же! – откликнулся Тихон.

– Ну и хорошо, мне грамотные нужны.

На том разговор и кончился, но в сердце запал крепко. С того дня еще ласковей стал воевода к племяннику. Помнил, что о нем первом заговорил князь, когда вернул ему свое расположение.

Примечал Тихон за племянником и его особенный дар. Не раз и не два видел, как малевал он что-то угольком на стене хлева. Подошел раз посмотреть и поразился – нарисован был конь, как живой прямо! Вроде бы только что скакал по чистому полю и остановился, роет копытом землю, косится по сторонам диким глазом. Вот-вот сорвется с места и умчится вдаль по росистой траве... Подивился, да и позабыл. А в другой раз Всеслав притащил от гончаров немалый кус глины – белой, жирной, и налепил потешных фигурок – тут и кот на печурке, и воин на коне, и монашек несет дров вязанку. Что видел, то и лепил. Нянька Ольга, вечная потатчица, засушила фигурки в устье печи, как гончары посуду закаляют, и долго еще они у Всеслава в горенке стояли, потом пропали куда-то.

– Где ж игрушки твои? – спросил Тихон у племянника, когда они во дворе с Михайлой в бабки играли. Всеслав не понял только, потом отмахнулся.

– Я их в школу снес, мальчишкам подарил.

– И не жалко было? – продолжал пытать дядька.

– А чего жалеть? – удивился Всеслав. – Этакую чепуховину... Надо будет, я себе еще сделаю.

И сделал, всем на диво. Вылепил бабку Ольгу, как живую. И вот чудо – фигурка-то крохотная, с ладошку всего, а на лице все морщинки прописаны, и улыбается похоже! Даже в лапти махонькие Всеслав фигурку обул, не поленился. Нянька как увидела – только руками всплеснула. Воевода ту фигурку сберег, не велел дарить и выбрасывать, а поставил у себя в палатах. Многим гостям показывал, и все дивились и хвалили.

Посетил как-то воеводу и отец Илларион, что наставником был у обоих мальчишек. Не просто пришел, а с разговором. Тихон обрадовался, звал к обеду, и за трапезой выслушал, что хотел сказать ему Илларион.

– Дар у отрока великий, – тихим голосом говорил гость. – И рвение к слову Божию в нем теперь уж заметно. Не держал ты в мыслях, воевода, чтобы отдать его в монахи?

Тихон нахмурился. Он был верующим человеком, крепко уважал священников и всю монашескую братию, но по природе своей был все же воином и хотел такого же воина воспитать из своего племянника.

– Не думал я о том, отец Илларион, – сказал сумрачно. – Да и зачем это мальчонке? Нешто в миру не найдет себе дела?

– Найти-то, может, и найдет, – с воздыханием отвечал монах, – На все воля Божия. Да только талант у него, грех его в землю закапывать. А мы бы уж всем монастырем собрали ему деньжат на обучение...

– Куда ж еще учиться-то? – удивился Тихон. – И знания столько не найдется.

Отец Илларион потупился, чтобы скрыть улыбку.

– Пошлем его учиться в иные страны, в Византию, во фряжские земли. Будет учиться иконописному делу, знатным мастером станет. Думай сам, воевода: воинов-то много, а иконописцев на Руси по пальцам перечесть можно.

– Ну уж, по пальцам... – Тихону все меньше и меньше нравился этот разговор. Монах почуял это и смолк. Заговорил вновь после доброго глотка греческого вина:

– Может, и правда твоя, рано еще об этом говорить. Пусть отрок в возраст войдет, склонности свои обозначит.

– Вот-вот, пусть сам решает, – ворчливо поддакнул Тихон.

Племяннику Тихон ничего говорить не стал – считал, незачем. Начнет мальчонка про себя много думать, возгордится... Забавляется своим малеваньем, и пусть. Потом видно будет.

А для Всеслава малеванье стало не просто пустой забавой, а тихой радостью, усладой для души. Последнее время, правда, немного досуга оставалось для занятий любимым делом – начали отроков учить ратному искусству.

В этих занятиях Всеслав окреп и возмужал, растряс детский жирок. Копье он метал лучше всех, ловко из лука стрелял и владел мечом не хуже опытного воя. Не раз побеждал и в конных скачках. Твердо помнил, как отец наставлял его непременно стать отважным ратником и даже стыдился порой своей любви к тихой жизни, к рисованью.

Да еще была одна напасть. Когда упражнялись на мечах, на соломенных и глиняных чучелах, наставник, чтобы разозлить отроков, придать их ударам ярую силу, кричал:

– Не солому рубишь, губошлеп! Врага рубишь – заклятого, ненавистного! Крови его жаждешь, смерти его!

И отроки, зажмурившись, припоминали все несправедливые обиды в своей жизни, бросались на чучело и рубили наотмашь, точно, яростно. Только Всеслав не мог припомнить никакой несправедливости, никакой обиды и увидеть врага не смог. Все люди, с которыми он встречался до сих пор, были к нему добры и ласковы – на кого же зло держать? Разве что на того медведя, что отца заломал, да ведь то ж скотина бессмысленная...

Так и не вышло у Всеслава настоящего удара – со злом. Бил сухо, точно, чучело не валил пополам. А как-то все ж умудрился представить вместо куклы глиняной – живого человека. Дрянного человека, мразь последнюю, но когда представил, как меч, свистнув в воздухе, входит в тело, рассекая его, разваливая кровавую плоть – и не смог ударить. Отбросил меч, пал на колени, зажмурился от подступившей к горлу тошноты. Наставник его, славный воин, понял, что случилось с мальчиком, и сдвинул лохматые брови.

– Ну да ничего, пообвыкнешься, – сказал он, потрепав его по затылку. – Вон какой здоровый вымахал, а нюнишь.

Всеслав был на голову выше своих ровесников, и уже видно было, как широки его плечи. Но в этом молодом, полном сил теле жила нежная, трепетная душа, которой не нравились кровавые сражения, которая отвергала любую жестокость.

Понемногу Всеслав и сам стал задумываться о монастыре. Быть может, к этому его подтолкнула любовь к уединенным размышлениям в тишине, или сделали свое дело завуалированные намеки монахов – но с каждым днем эта тяга становилась все сильнее. Странно, но Всеслав никогда не задумывался, что удалиться в монастырь – значит посвятить всю свою жизнь, всю душу Богу. Отрок был набожен, но в меру, особенного религиозного экстаза, который, по общему мнению, должны испытывать монахи и все «люди Божии», не ведал. Для него Бог был похож на доброго дядюшку, а церковь – на просторный и уютный дом, где можно тихо, чисто и безбедно прожить отпущенные дни.

Он сказал о своей задумке дяде. Сказал без трепета и страха – потому что ничего не решил окончательно и оставалось еще время подумать, и еще потому, что дядя казался ему очень набожным человеком. Когда Тихон, по своему обыкновению, пришел в их общую с Михайлой опочивальню – перекрестить на ночь, Всеслав, знаком попросив его наклониться, сказал:

– Слово тебе хочу сказать, дядюшка.

– Ну так говори! – откликнулся Тихон, но приметил особенное выражение лица мальчика и усмехнулся. – Нешто тайны у тебя завелись? Растешь ты, отроче, растешь... Ну да ладно, идем в мою горницу, поговорим. Правда, час уж поздний... Может, до завтра отложим?

Всеслав согласился отложить до завтра, но ночью проснулся от какой-то невнятной тревоги. Монастырские стены показались ему страшным узилищем. В распаленном детском воображении, населенном еще персонажами сказок, носились причудливые образы, создавая картины одна ужаснее другой. То казалось ему, что его замуровали в тесной келье, где нельзя даже сесть, и стоит он, изнемогая, лицом к кресту; то чудились черные, страшные ангелы, грозящие крючковатыми пальцами с образов...

Утром, придя в школу, он решил поговорить с отцом Илларионом. Другом ему стал тихий монах, сердечным, всепонимающим другом. Выслушав сомнения отрока, он грустно покачал головой:

– Это нечистый тебя смущал. А к чему у тебя мысли такие были?

– Я хотел поговорить с дядей о... о том, сам знаешь. Чтобы мне в монастыре остаться.

– Вон оно что... – протянул Илларион. – Не ожидал я от тебя этого, отрок милый. Жаждал всей душой, но не знал, что почуешь в себе призвание. Вся родня твоя – храбрые воины...

– Я не могу быть воином, – грустно сказал Всеслав. Никому бы из сверстников не решился в этом признаться, но Иллариону можно было сказать, он поймет. И правда – понял, закивал головой.

– Так, так. Правда, подмечал я, что противна тебе брань. Не стыдись этого. Кому-то – защищать свою землю в честном бою, кому-то – молиться за нее неустанно. Каждый выбирает, что ему лучше. А тебе к тому ж Господь талант дал...

– Какой такой талант? – удивился Всеслав.

– Как же, а малеванье-то? Ты ведь хоть что – хоть зверя, хоть человека так можешь изобразить, что ровно живые становятся. Кабы твой талант на благое дело направить – иконописец из тебя знатный бы вышел, каких не видала еще земля русская. Греческих-то мастеров у нас много, вот и утер бы им нос.

Всеслав усмехнулся.

– Я и не думал об этом...

– А ты подумай! – весело отвечал Илларион, и с этим они расстались.

Всеслав много думал потом о словах наставника. Та мысль, что он, ничем не примечательный отрок, имеет что-то, что отличает его от других, за что его можно ценить и дорожить им, была ему и неожиданна и приятна. Из лука стрелять да копье метать каждый может, для того большого ума не надобно! Честно сказать, Всеслав и в малеванье своем ничего особенного не видел, но раз отец Илларион думает иначе... И многие дивятся, когда увидят его работу – хоть фигурку глиняную, хоть что другое.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное