Маргарет Митчелл.

Унесенные ветром. Том 2

(страница 3 из 58)

скачать книгу бесплатно

Эмми Слэттери! Грязная, патлатая потаскушка, у которой Эллин крестила незаконнорожденного ребенка; та самая Эмми, что заразила Эллин тифом и убила ее. И эта разодетая, как павлин, продажная девка, белая шваль, поднималась по ступеням Тары, нагло осклабившись, будто здесь ее родной дом! Скарлетт подумала об Эллин, и чувства разом вернулись – нахлынули волной и затопили ее опустошенную душу. Ее вдруг лихорадочно затрясло от мгновенно возникшего желания совершить убийство.

– Вон с этого крыльца, грязная девка! – закричала она. – Вон с этой земли! Вон отсюда!

У Эмми от неожиданности отвисла челюсть, она оглянулась на нахмурившегося Джонаса. Он был рассержен, но старался держаться с достоинством.

– Вы не должны разговаривать в таком тоне с моей женой.

– Женой? – переспросила Скарлетт и презрительно расхохоталась. – Наконец-то ты сделал ее своей женой! Давно пора! А кто же крестил твоих ублюдков, Эмми, после того как ты убила мою мать?

– Ох, – только и сказала Эмми. Она поспешно сбежала с крыльца и устремилась к коляске, но Джонас остановил ее, грубо схватив за рукав.

– Мы приехали с визитом… с дружеским визитом, – проскрипел он. – Надо обсудить одно небольшое дельце со старыми друзьями…

– Друзьями? – Голос Скарлетт прозвучал как удар кнута. – Да разве мы когда-нибудь водили дружбу с такими, как ты? Слэттери жили за наш счет и отплатили тем, что убили мою мать… а ты… ты… папа уволил тебя, потому что ты обрюхатил Эмми, и тебе это отлично известно. Какие там друзья? Убирайся вон отсюда, пока я не позвала мистера Бентина и мистера Уилкса.

При этих словах Эмми вырвалась из рук мужа и забралась в коляску, мелькая блестящими лакированными сапожками с ярко-красной окантовкой и красными кисточками.

Теперь и Джонас затрясся от ярости, как сама Скарлетт; его землистое лицо побагровело, он стал похож на рассерженного индюка.

– Гляди-ка, какие мы важные да всемогущие! Что ж, мне про вас все известно. Уж я-то знаю, что вам нечего на ноги надеть. Знаю, что ваш отец из ума выжил…

– Убирайся вон!

– Ничего, вы у меня не так запоете. Ведь вы разорены. Вам и налоги-то заплатить нечем. Я приехал предложить сделку, я купил бы ваш дом за вполне приличную цену. Уж больно Эмми загорелось тут жить. А теперь я вам и цента не дам! Можете сколько хотите задирать ваш гордый ирландский нос, вы у меня узнаете, кто здесь главный, когда ваше имущество с молотка пойдет. Я куплю это поместье со всеми потрохами, с мебелью и со всем на свете, и буду здесь жить.

Так вот кто хочет заполучить Тару – Джонас Уилкерсон! Джонас и Эмми решили таким кружным путем сквитаться за прошлые обиды, вселившись в дом хозяев, от которых они эти обиды терпели. Натянутые нервы Скарлетт вибрировали ненавистью, как в тот день, когда она приставила пистолет к бородатому лицу янки и выстрелила. Ей захотелось, чтобы тот пистолет снова оказался у нее в руках.

– Я разнесу этот дом камень за камнем, все сожгу и засею каждый акр земли солью, прежде чем твоя нога ступит на этот порог! – крикнула она. – Вон отсюда! Сейчас же!

Джонас бросил на нее взгляд, полный лютой злобы, начал было что-то говорить, но затем повернулся и направился к коляске.

Усевшись рядом со своей всхлипывающей женой, он развернул лошадь. Скарлетт так и подмывало плюнуть им вслед. Она взяла и плюнула. О, она знала, что это глупая, вульгарная выходка, достойная истеричного ребенка, но на душе у нее сразу полегчало. Она даже пожалела, что не плюнула раньше, прямо у них на глазах.

Проклятые прислужники черномазых, они еще смеют приезжать сюда и насмехаться над ее бедностью! Этот прохвост и не собирался предлагать ей за Тару достойную цену. Он это придумал просто как предлог, чтобы приехать сюда и выставляться перед ней вместе со своей Эмми. Грязные прихлебатели, вшивые, дрянные белые оборванцы, еще и кичатся тем, что купят Тару!

Неожиданно гнев отступил, и ее охватил ужас. Боже милостивый! Они приедут и будут жить здесь! Она никак не сможет помешать им купить Тару, дать на торгах свою цену за каждое зеркало, столик, кровать, за приданое Эллин, за всю эту драгоценную мебель красного и розового дерева, бесконечно дорогую для нее, хотя и попорченную мародерами янки. И фамильное серебро Робийяров!

«Я этого не допущу, – гневно подумала Скарлетт. – Даже если мне придется сжечь этот дом! Нога Эмми Слэттери никогда не ступит на пол, по которому ходила мама!»

Скарлетт закрыла дверь и прислонилась к ней. Она была очень напугана. Хуже, чем в тот день, когда в ее дом пришла армия Шермана. Тогда она опасалась лишь того, что Тару сожгут у нее на глазах. Теперь все было куда страшнее: безродная шваль поселится в этом доме и будет хвастать перед своими дружками – такой же безродной швалью, как они сбили спесь с гордецов О’Хара. Небось еще и негров в доме поселят, и те будут здесь есть и спать наравне с новыми господами. Уилл рассказывал, что Джонас из кожи вон лезет, чтобы всем показать, что он с неграми запанибрата: пищу делит, с визитами к ним ходит, катает их в своей коляске, обнимается на каждом шагу.

При мысли о том, что Тару ждет такой конец, у Скарлетт больно закололо сердце, ей даже стало трудно дышать. Она попыталась сосредоточиться, найти какой-то выход, но ярость и страх сотрясали ее, не давая собраться с мыслями. Должен же быть какой-то выход, должен быть кто-то, у кого можно занять денег. Деньги – не осенняя листва, они не могут просто высохнуть и улететь. У кого-то они непременно должны быть. И тут она вспомнила, как Эшли с горькой насмешкой сказал: «…мне приходилось слышать только об одном человеке, у которого водятся деньги. Это Ретт Батлер».

Ретт Батлер… Скарлетт поспешила в гостиную и, закрыв за собой дверь, оказалась в полумраке. За задернутыми портьерами угадывались зимние сумерки. Никто не догадается искать ее здесь, а ей нужно время подумать, чтобы никто не мешал. Пришедшая в голову мысль казалась настолько простой, что Скарлетт даже удивилась, как это она раньше до этого не додумалась.

«Я добуду денег у Ретта. Продам ему серьги с бриллиантами. Или займу у него, а серьги оставлю в залог, пока не смогу вернуть долг».

На миг она почувствовала облегчение и слабость во всем теле. Она заплатит налоги и рассмеется Джонасу Уилкерсону прямо в лицо. Но вслед за радостной мыслью пришла другая, куда более горькая и близкая к правде жизни.

«Налоги ведь придется платить не только в этом году. И на будущий год, и еще через год, и так до самой смерти. Если я заплачу в этот раз, на будущий год они поднимут налог еще выше и будут поднимать до тех пор, пока не выживут меня отсюда. Если уродится много хлопка, они обложат его такими налогами, что я останусь ни с чем, или же конфискуют его и заявят, что это хлопок Конфедерации. Янки и их прихлебатели загнали меня в угол. Всю свою жизнь я проживу в страхе, что меня на чем-то подловят. Всю жизнь дрожать от страха и трястись над каждым центом, надрываться и гнуть спину попусту, потому что меня все равно обманут, а хлопок отберут… Занять триста долларов и заплатить налог – это только оттянуть неизбежное. Мне нужно выбраться из этой ямы раз и навсегда, чтобы по ночам я могла спокойно спать и не думать о том, что случится со мной завтра, или через месяц, или через год».

В голове у нее словно работал часовой механизм, хладнокровно и последовательно развивая одну мысль. Она думала о Ретте, о его белозубой улыбке и смуглой коже, о полном сарказма взгляде ласкающих ее черных глаз. Она вспомнила жаркую ночь в Атланте, уже ближе к концу осады, когда он сидел на пороге дома тетушки Питти, полускрытый мраком летней ночи, и снова почувствовала тепло его руки на своей, когда он сказал: «Я хочу обладать вами – ни одной женщины я не желал так, как вас, и ни одной не ждал так долго».

«Я выйду за него замуж, – бесстрастно решила Скарлетт. – И мне уже никогда больше не придется думать о деньгах».

О благословенная мысль, мысль более сладкая, чем желание попасть в рай, – никогда, никогда больше не думать о деньгах и знать, что Тара в безопасности, а семья сыта и одета, что ей больше никогда не придется пробивать лбом стены!

Она показалась сама себе древней старухой. Происшествия этого дня измотали ее вконец: сначала ошеломляющая новость о дополнительном налоге, затем сцена с Эшли, а в довершение всего приступ кровожадного гнева, вызванный Джонасом Уилкерсоном. Да, Скарлетт стала совершенно безучастной. Если бы она еще была способна чувствовать, что-то глубоко у нее внутри непременно воспротивилось бы зарождающемуся плану: ведь она ненавидела Ретта больше всех на свете. Но она лишилась способности чувствовать, она могла только думать, и все ее мысли носили исключительно практический характер.

«Той ночью, когда он бросил нас на дороге, я наговорила ему кучу гадостей, но я заставлю его забыть об этом, – пренебрежительно подумала она, не сомневаясь в своем умении очаровывать. – Когда он будет рядом, прикинусь невинной овечкой. Заставлю его поверить, что я всегда его любила, а той ночью просто расстроилась и испугалась. Все мужчины такие тщеславные – чему угодно поверят, лишь бы им это льстило… Главное, он ничего не должен знать о моих стесненных обстоятельствах, пока я не заполучу его. Да, он не должен ничего знать! Стоит ему хотя бы заподозрить, как мы бедны, – сразу решит, что мне нужны только его деньги, а не он сам. Слава богу, он ничего не знает, да и откуда ему знать, ведь даже тетя Питти не знает всей правды. А как только я выйду за него замуж, тут уж ему придется помогать нам. Не допустит же он, чтобы родственники его жены голодали».

Его жены. Миссис Ретт Батлер. Спящее где-то глубоко под хладнокровным расчетом отвращение вдруг зашевелилось и снова затихло. Скарлетт вспомнила все неловкие и неприятные подробности своего короткого медового месяца с Чарльзом, его неумелые руки, его неуклюжесть, его восторги, которых она не разделяла… и Уэйда Хэмптона.

«Я не буду думать об этом сейчас. Вот выйду за него, тогда и посмотрим…»

Когда она за него выйдет… Память вернулась к ней. По спине пробежал холодок. Скарлетт снова вспомнила ту ночь на пороге у тетушки Питти, вспомнила, как спросила, просит ли он ее руки, а он в ответ гнусно рассмеялся и сказал: «Моя дорогая, я не создан для брака».

Допустим, он все еще так и думает. Допустим, несмотря на все ее очарование и уловки, он откажется жениться на ней. Допустим – о, какая страшная мысль! – допустим, он совершенно позабыл о ней и носится за чужой юбкой.

«Ни одной женщины я не желал так, как вас, и ни одной не ждал так долго».

Скарлетт сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

«Если он позабыл меня, я заставлю его вспомнить. Заставлю возжелать меня вновь».

И если он не захочет жениться, но все же захочет ее саму, то есть еще шанс получить деньги. Ведь однажды он уже предлагал ей стать его любовницей.

В сумраке гостиной в душе Скарлетт завязалась решительная и быстрая борьба с тремя главными опорами ее нравственной жизни: памятью об Эллин, религиозным воспитанием и любовью к Эшли. Она знала, что ее план ужаснул бы Эллин даже на теплых и далеких небесах, где она, несомненно, сейчас пребывает. Знала, что прелюбодеяние – смертный грех. И еще она знала, что, предавая свою любовь к Эшли, совершает двойной грех.

Но все эти соображения меркли перед холодной расчетливостью ее ума и движущим ею отчаянием. Эллин умерла, а смерть, вероятно, заставляет взглянуть на вещи иначе. Религия запрещает прелюбодеяние под страхом вечных мук, но, если церковь полагает, что она, Скарлетт, упустит хоть малейшую возможность спасти Тару и избавить семью от голода, пусть об этом у самой церкви голова болит, а не у нее. По крайней мере, не сейчас. А Эшли… Эшли сам не захотел ее. Ну конечно же, он желал ее. Воспоминание о его теплых губах напомнило ей об этом. Но он никогда не сбежит с ней. Странно, мысль о побеге с Эшли не казалась ей грехом, а вот с Реттом…

В сумерках зимнего дня Скарлетт завершила долгий путь, начатый в ночь падения Атланты. Она ступила на него капризной, эгоистичной и неискушенной девочкой, юной и полной пылких чувств. Жизнь на каждом шагу ставила ее в тупик. Теперь, в конце пути, от прежней девочки не осталось ничего. Голод и тяжкий труд, страх и вечное напряжение, ужасы войны и ужасы Реконструкции отняли у нее все тепло и нежность юности. Ее душа очерствела и постепенно, слой за слоем, обросла прочным панцирем, который креп с каждым долгим месяцем.

До этого самого дня две надежды поддерживали ее. Она надеялась, что после войны жизнь понемногу вернется в прежнее русло. Надеялась, что с возвращением Эшли жизнь обретет смысл. Теперь обе надежды развеялись. Увидев Джонаса Уилкерсона на пороге Тары, она поняла, что для нее, да и для всего Юга, война не закончится никогда. Самые жестокие битвы, самые страшные кары еще впереди. А Эшли оказался вечным пленником слов, которые держат сильнее любой тюрьмы.

Надежда на мир рухнула, Эшли оставил ее, и все это случилось в один и тот же день, – как будто закрылась последняя трещина в панцире, затвердел последний слой. Она стала тем, от чего предостерегала бабуля Фонтейн, – женщиной, которая видела самое худшее и которой уже нечего бояться. Ни жизни, ни матери, ни утраты любви, ни общественного мнения. Только голод да кошмарные сны о голоде могли испугать ее.

Странное чувство облегчения, свободы наполнило ее сразу, как только она замкнула свое сердце перед всем, что связывало ее с прошлым и с прежней Скарлетт. Она приняла решение и, слава богу, ничего не испугалась. Терять ей нечего, все решено.

Вот только бы удалось заарканить Ретта в брачную петлю, и тогда все будет прекрасно. Но если не выйдет… что ж, деньги она все равно получит. Ее вдруг одолело какое-то отстраненное любопытство: что, собственно, требуется от любовницы? Будет ли Ретт настаивать, чтобы она жила в Атланте, где, по слухам, он содержал эту Уотлинг? Если он заставит ее остаться в Атланте, ему придется дорого за это заплатить – сколько потребуется, чтобы Тара не страдала от ее отсутствия. Скарлетт ничего не знала о скрытой стороне жизни мужчин и совершенно не представляла себе, какие последствия повлечет за собой подобного рода сделка. А вдруг у нее будет ребенок? Это было бы просто ужасно.

«Я не буду сейчас об этом думать. Я подумаю об этом после». И она отогнала непрошеную мысль подальше, чтобы та не могла повлиять на ее решимость. Этим вечером она скажет домашним, что отправляется в Атланту занять денег или, если понадобится, заложить землю. Им больше ничего не нужно знать до того злосчастного дня, когда правда сама выйдет наружу.

Готовая к действию, она вскинула голову и расправила плечи. Дело ей предстояло нелегкое, это она знала. Раньше Ретт искал ее милости, и ей дано было право решать. Теперь же ей придется просить, стало быть, диктовать свою волю будет он.

«Но я не поеду просить его об одолжении. Я буду держаться так, будто оказываю ему королевскую услугу. Он никогда не узнает правды».

Она подошла к высокому трюмо и с гордо поднятой головой осмотрела себя. Из потрескавшейся позолоченной рамы на нее смотрела незнакомка. Впечатление было такое, словно впервые за целый год Скарлетт увидела себя по-настоящему. Каждое утро смотрясь в зеркало, она проверяла, чисто ли умыто ее лицо, аккуратно ли уложены волосы, но все это время была слишком занята другими заботами и не могла разглядеть себя толком. И вот теперь эта незнакомка! Несомненно, эта тощая, с ввалившимися щеками женщина не имеет ничего общего со Скарлетт О’Хара! У Скарлетт О’Хара хорошенькое, живое, кокетливое личико. А в этом лице, смотревшем на нее из зеркала, не было ни привлекательности, ни столь памятного ей былого очарования. Это было бледное, напряженное лицо, черные брови над миндалевидными зелеными глазами резко выделялись на белой коже и разлетались, как крылья испуганной птицы. А главное, было в этом лице что-то озлобленное и затравленное.

«Я так подурнела… мне ни за что его не заманить! – подумала Скарлетт в приливе отчаяния. – И я страшно исхудала. Господи, я слишком сильно исхудала!»

Она похлопала себя по щекам, с растущим в душе отчаянием ощупала выступающие под платьем ключицы. А грудь у нее стала такой маленькой! Почти как у Мелани. Придется нашивать на лиф рюши, чтобы грудь казалась больше. Вспомнить только, с каким презрением она раньше относилась к девицам, прибегавшим к подобным уловкам! Рюши! Тут Скарлетт задумалась о другом. В чем ей ехать? Она осмотрела свое платье, разглаживая складки латаной-перелатаной юбки. Ретту нравятся хорошо и модно одетые женщины. Она с тоской вспомнила зеленое в оборочках платье, которое надела сразу по окончании траура, и шляпку с зелеными перьями, подаренную ей Реттом, и все комплименты, что он потом ей наговорил. С ненавистью, к которой примешивалась и немалая доля зависти, вспомнила она наряд Эмми Слэттери: красное клетчатое платье, сапожки с красной окантовкой и кисточками и плоскую шляпку. Все это было вопиюще безвкусно, но зато ново и модно, а главное – броско. О как ей хотелось бросаться в глаза! Особенно в глаза Ретту Батлеру! Если он увидит ее в старом тряпье – сразу поймет, что в Таре дела плохи. А он ничего не должен знать.

До чего же глупо было думать, что стоит ей приехать в Атланту и явиться ему на глаза, как он тут же влюбится в нее! В эту нищенку с тощей шеей и взглядом голодной кошки! Если в расцвете своей красоты она так и не сумела заставить его сделать предложение, на что же ей рассчитывать сейчас, когда она стала уродиной, да еще и оборванкой? Если верить словам мисс Питти, то он сейчас самый богатый человек в Атланте, стало быть, все городские красавицы – и порядочные, и продажные – к его услугам, а ему остается только выбирать. «Что ж, – мрачно подумала Скарлетт, – зато у меня есть то, чего нет у всех этих красавиц: твердая решимость. Ах, если бы у меня было хотя бы одно приличное платье…»

Во всей Таре не осталось ни одного платья, не перелицованного по крайней мере дважды.

«Вот и весь разговор», – подумала Скарлетт, безутешно уставившись в пол. На полу лежал бархатный ковер Эллин, некогда темно-зеленый, цвета мха, а теперь обветшалый и потертый, местами порванный и весь в пятнах, оставленных множеством спавших на нем людей. Взглянув на ковер, Скарлетт ощутила еще более острый приступ тоски и отчаяния: ковер напомнил ей, что Тара так же износилась и обветшала, как и она сама. Вообще вся эта погруженная в полумрак комната нагоняла на нее тоску. Подойдя к окну, Скарлетт подняла задвижку и открыла ставни, впустив в гостиную последние лучи зимнего заката. Она прислонилась к бархатным портьерам и выглянула через унылый выгон на темные кедры, окружавшие семейное кладбище.

Бархатные портьеры, тоже цвета лесного мха, мягко кололи ей щеку, и Скарлетт с наслаждением потерлась о них лицом, как котенок. И вдруг, отстранившись, пристально посмотрела на них.

В следующую минуту она уже волокла через всю комнату тяжелый стол с мраморной крышкой. Его заржавевшие колесики жалобно скрипели. Скарлетт подкатила стол к окну, подобрала юбки, забралась на него и встала на цыпочки, чтобы дотянуться до тяжелого карниза. Достать никак не удавалось, и она принялась с таким нетерпением дергать портьеру, что крепления выскочили из стены, и все вместе – и карниз, и портьеры – с грохотом рухнуло на пол.

Дверь гостиной распахнулась как по волшебству, и на пороге появилась Мамушка. Ее широкое черное лицо светилось любопытством, а в каждой морщинке затаилось глубочайшее подозрение. Она неодобрительно посмотрела на Скарлетт, балансирующую на столе с задранными выше колен юбками, готовую спрыгнуть на пол. Лицо Скарлетт так сияло возбуждением и торжеством, что Мамушка сразу заподозрила неладное.

– И что это вы удумали делать с портьерами мисс Эллин? – грозно потребовала она.

– А ты зачем под дверями подслушиваешь? – проворно спрыгивая со стола и подбирая с пола тяжелый пыльный бархат, ответила Скарлетт.

– Больно надо, – возразила Мамушка, приготовившись к бою. – Нечего вам трогать портьеры мисс Эллин! Что это вы вздумали выдергивать их из стены и возюкать по полу в пыли? Мисс Эллин их пуще глаза берегла, и я вам не дам вот так их изгваздать!

Скарлетт устремила на свою старую няньку лихорадочно горящий от возбуждения взгляд зеленых глаз, и этот взгляд непослушной маленькой девочки напомнил Мамушке старые добрые времена, по которым она часто вздыхала.

– Мамушка, а ну-ка живо марш на чердак, принеси мне коробку с выкройками! – закричала Скарлетт, слегка подталкивая старую негритянку. – У меня будет новое платье.

Мамушка разрывалась между негодованием при мысли о том, что ей с ее двухсотфунтовым весом придется лезть на чердак, и растущим в душе страшным подозрением. Она выхватила портьеру из рук Скарлетт и прижала ее, будто священную хоругвь, к своей необъятной отвислой груди.

– Уж не из портьер ли мисс Эллин вы собираетесь шить себе платье? Так вот, не бывать этому, пока я жива!

На лице молодой хозяйки промелькнуло хорошо знакомое Мамушке выражение ослиного упрямства, тут же сменившееся улыбкой, сопротивляться которой она была не в силах. Но и обмануть старую женщину эта улыбка тоже не могла. Мамушка отлично знала, что мисс Скарлетт всякий раз использует эту улыбку, когда хочет обмануть ее, и твердо решила, что уж на этот раз не даст обвести себя вокруг пальца.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

Поделиться ссылкой на выделенное