Маша Трауб.

Вся la vie

(страница 3 из 15)

скачать книгу бесплатно

Ей пятьдесят, приехала в Москву на заработки. Искала работу с проживанием. Всю жизнь отработала в столовой. Повар высшей категории. Хозяин ее взял, потому что не дурак пожрать. «За семьей» скучает. Дома внучок остался и невестка-змеюка. В квартире хорошей, трехкомнатной. А там все: два ковра в зале – на стене и на диване, палас в маленькой комнате, фарфоровый сервиз. А сын здесь, в Москве, гастарбайтер на стройке. Она его и пристроила. Тот не хотел ехать, а жрать хотел. Да еще невестка-змеюка отговаривала мужа ехать. Думала, муж в Москве бабу заведет. Правильно думала. Сынок с продавщицей спутался. Тоже змеюка еще та. Хозяин, конечно, тот еще «подарочек». Жмот. На рынок пошлет, так все до копейки проверит. А у него еще квартира в Москве. Сдает за тыщи. Жмотяра. И паскудный мужичонка. Сороковник. А ни жены, ни детей. Все на себя тратит – на жратву да на бутылки. А кому добро достанется? Есть у него баба постоянная. На выходные приезжает. Уже два года приезжает. Замуж хочет – у нее сынок-подросток. Так понятно, зачем ездит. А этот не женится. Щас, разбежался.

Сколько раз уходить собиралась! А он как сядет за стол, как начнет есть, так и не уйдешь. Очень аппетитно ест. И все, что ни поставишь. А она стоит и смотрит. И решает остаться.

Ушла Татьяна Михайловна от любившего пожрать хозяина из-за сына. Тот остался без работы и без жилья. А назад, на родину, в трехкомнатную квартиру, к жене, к сыну, уезжать не хотел. Продавщица же здесь, в Москве, оставалась. Хотя она, наоборот, говорила, чтобы он ехал – разводиться. И билеты готова была сама оплатить. В оба конца. Но сын Татьяны Михайловны разводиться совсем не собирался. Ни холодно ему, ни горячо от этого штампа в паспорте. А развод – это же с женой разборки устраивать, в загс идти. Мороки много, а толку – хрен. Не на продавщице же жениться. Тем более что она и аборт сделала. Ума хватило. В общем, он к маме вернулся. В том смысле, что Татьяна Михайловна сняла комнатушку в Подмосковье. Даже не комнатушку, а терраску на даче. Холодную. Сына пристроила – дачу, типа, охранять, снег на дорожках чистить… Утром вставала, шла к колодцу за водой, грела, умывалась сама. Ставила ведро на медленный огонь – чтобы сын проснулся и водичка была горячая. Готовила завтрак. Мыла посуду и ехала к нам – няней работать. Почему я ее взяла? Потому что Вася замолкал, стоило Татьяне Михайловне взять его на руки. Потому что он уплетал за обе щеки то, что она готовила. А мою кашу размазывал по детскому стулу. Потому что она его быстро перепеленывала – жестким пеленанием, – и он тут же засыпал. А у меня никак не мог – размахивал ручками и сам себя пугал. Потому что когда у него болел животик, Татьяна Михайловна клала его себе на обширную грудь и засыпала сама. Под ее храп на разметавшейся по дивану мягкой сиське четвертого размера Вася спал, как и положено младенцу. А по моей костлявой грудной клетке он елозил – не мог устроиться и плакал еще сильнее.

Летом мы уехали на дачу, а Татьяна Михайловна – в отпуск на родину, внучка повидать.

Договорились, что она приедет на день раньше, чем мы вернемся, уберет квартиру, а мы ей оставим на журнальном столике отпускные. Мы вернулись. Квартира была убрана. Денег на журнальном столике не было. Татьяны Михайловны тоже. Замки мы не меняли – Татьяна Михайловна правда зацеловывала Васю, когда думала, что ее никто не видит. Я не знаю, почему она пропала. И куда пропала, тоже внезапно. Когда кинулись – ни телефонов, ни паспортных данных, ни фотографии. Ничего. Странно даже. Мне кажется, что она вернулась к бывшему хозяину. Он ее звал назад, обещая повысить зарплату. А сын, наверное, нашел работу, и у него появилось жилье. Все правильно.


…Тамару Георгиевну мы нашли через агентство. Решили сделать все по-человечески – анкеты, собеседования. Тамара Георгиевна сидела в коридоре и явно нервничала. Два высших образования, колоссальный опыт работы и больные глаза. Я взяла ее из-за больных глаз. Тамара Георгиевна была тбилисской осетинкой. С точки зрения анкеты – хуже не бывает. Мало того что тбилисская, так еще и осетинка. Шансы устроиться на работу – на уровне удачи, в которую никто не верил.

Тамара Георгиевна пекла осетинские пироги со свекольной ботвой и пела ребенку «Сулико» по-грузински. Она редко улыбалась. Только тогда, когда звонила домой.

Дома, в Кирове, у Тамары Георгиевны остались сын Алик и дочь Ляля. Муж еще. Замуж Тамара Георгиевна вышла поздно – уже после института. Сватались многие – Тамара была видной девушкой, из богатой семьи – с нянями и помощницами по хозяйству. Но Тамаре никто не нравился – то глупый, то некрасивый, то болтун… Замуж Тамару выдал отец – за сына друга. Потому что сколько можно? Уже люди говорить стали. Тамара хотела мужа полюбить, но не смогла – не за что. Не читает, музыку не слушает, в театр не ходит. Правда, когда через год, через два, через три после свадьбы Тамара не могла забеременеть, люди опять стали говорить, – замуж поздно вышла – в двадцать шесть, родить не может. Муж гулять начал – Тамара знала, но молчала. Считала себя виноватой в том, что ребенка нет. А когда уже сил никаких не было, уже уходить собралась от мужа, оказалось, что беременна. И сына родила. Как положено. Алика. Пироги напекли, родственников позвали. Через два года дочка появилась – Лялечка. Но муж все равно гулял. А теперь куда уйдешь – двое детей.

Мужа Тамара не любила, а когда война началась – возненавидела. Он мужчина, а детей защитить не может. В школу приходили люди с автоматами и спрашивали, кто какой национальности. А Алик вставал всегда и говорил: «Я – грузин». Лялечка молчала. А Алик не мог промолчать. Возвращался из школы и сверкал глазами. Спрашивал: «Мама, почему?» А что она могла ему ответить? Лялечка просто плакала. Тамара просила мужа – давай уедем в Москву, к родственникам. У Тамары в Москве сестра троюродная, замужем за москвичом. Но сестра же. Приютит на первое время. Здесь только хуже будет. А муж не хотел ехать.

Я знала, что Тамара Георгиевна с детьми просидела три дня в подвале – в заложниках. Подробности она не рассказывала. Только губы в белую ниточку превращались, и как будто пелена глаза застилала. После этого муж согласился уехать. Но не в Москву, как просила Тамара, а в Киров, где жил его двоюродный брат. Уехали. Сначала было ничего – купили квартиру, гараж. Тамара Георгиевна продала свое золото. Дети учились. Она работала в институте. У мужа была своя фирма. А потом все снова рухнуло. Фирма вместе с мужем. Муж, оставшись без работы, лежал на диване и смотрел в стену. Ругался. Орал на детей. А потом женщину себе завел. Тамара Георгиевна так и говорила – не бабу, не любовницу, а женщину. К ней уходил. Тамара Георгиевна работала, бегала но частным урокам. Кормила всю семью. В Москву она уехала, к троюродной сестре, после того как муж, вернувшись от любовницы, ее ударил. Не избил, просто ударил. За то, что не так посмотрела, не то сказала. Страшнее было другое – это сын видел. И за мать не вступился. Тамара Георгиевна собрала чемодан и уехала.

Здесь, в столице, сестра на третий день спросила, сколько еще времени Тамара собирается у них жить, и дала телефоны двух агентств – чтобы квартиру снять и работу найти. Тамара Георгиевна тогда всю ночь проплакала – в гостиной сестры, на мягком диване. А утром пошла устраиваться на работу. Здесь, в Москве, она поняла, что чувствовал ее сын, когда у него в школе спрашивали про национальность. Только девочки-менеджеры в агентствах обходились без лишних церемоний – сразу говорили в лоб. Или Тамара Георгиевна найдет работу у таких же, хм, с Кавказа, или вообще не найдет. Несмотря на опыт работы. С квартирой было так же – нет регистрации, «черная». Или халупа в ближнем Подмосковье, или договаривайся с такими же приезжими, среди которых одна россиянка. Тогда россиянка могла снять квартиру «на себя» и говорить хозяину, что живет с подружкой, а остальные две-три женщины живут нелегально. Особенно Тамару Георгиевну возмущал тот факт, что хохлушки, к которым она относилась с внутренней сдержанностью, в Москве стояли на ступеньку выше в иерархии трудоустройства, чем она – «выходец с Кавказа». Этого Тамара Георгиевна понять не могла. Как и то, что сестра, хоть и троюродная, выставила ее за дверь.

Квартира нашлась, нашлась и работа. Полгода было все ничего. Маленький Вася мог поздороваться на трех языках – русском, грузинском и осетинском. Засыпал под «Сулико» или «Тбилисо», как будто его выключали кнопкой, а под мое «Ай люли-люленьки, прилетели гуленьки» морщился. Не плакал, просто морщился. Очень выразительно. Хотя я в хоре пела много лет.

Плохо стало, когда в Москве произошел теракт. Тамару Георгиевну стали останавливать в метро и проверять регистрацию. А хозяйка съемной квартиры просто позвонила и велела убраться в течение суток.

Тамара Георгиевна поселилась у нас – в гостиной, на мягком диване. Вставала рано – раньше нас – и к моменту нашего подъема сидела на убранном диване с книжкой в руках. Мы собирались и убегали на работу. Так что никто никому не мешал. Мы только двери, до этого никогда не закрывавшиеся, научились закрывать. Муж тоже не возмущался. Он всю жизнь прожил с родителями за символической перегородкой – китайской ширмой. Нормально. Так многие живут.

А потом в Москву на практику захотела приехать Лялечка. Ее у нас мы поселить не могли. И сестра Тамары Георгиевны тоже не могла. Тамара Георгиевна вышла на новый круг – агентство, поиск квартиры…

Помогла моя мама. Мама всегда кидается на помощь, а потом зарекается это делать. Она уболтала агентшу, пообещала за квартиру на двадцать долларов больше и нашла в один день. Еще мама отдала Лялечке мои вещи, хранившиеся в чемодане на антресолях и ставшие мне необратимо малы. Лялечка крутилась перед зеркалом в моей бывшей комнате, Тамара Георгиевна плакала от благодарности на кухне.

Мы расстались по обоюдному согласию, но не смогли обойтись без перечисления списка накопленных обид.

Я не могла сказать этой интеллигентной, образованнейшей женщине, что в ее обязанности няни входит влажная уборка детской комнаты. Мне было неудобно. Удобнее было прийти с работы и вымыть пол за детской кроваткой.

Телефонные переговоры с Лялечкой я не слышала – я платила по счетам. Но Тамара Георгиевна мне рассказывала, о чем и сколько раз поговорила с дочкой. Все честно.

Она давно перестала печь пироги и при мне на ужин дала Васе вареное яйцо. Наверное, яйцо стало последней каплей. В этот момент я вспомнила, что Тамара Георгиевна – няня и получает за свою работу деньги.

Хотя нет, не яйцо. А то, что Вася перестал улыбаться. Без повода. Просто так. Вообще-то он улыбчивый мальчик.

Тамара Георгиевна сказала, что решила вернуться домой – в Киров. К семье. Когда собирала чемодан, сказала, что во всем виновата моя мама, которая сняла ей квартиру за другие деньги. Не те, на которые Тамара Георгиевна рассчитывала. Сказала, что я заставляла ее гулять с ребенком, когда она была больна. Что я плачу ей меньше, чем платят остальным няням в нашем районе. Я плакала в гостиной, а мой муж вызывал такси нашей няне. Донес чемодан до машины и заплатил. Он удивительный человек. Я бы так не смогла.

Тамара Георгиевна написала мне эсэмэску – поздравила Васю с днем рождения. Я ответила одним словом: «Спасибо». Больше мы не общались.

Я все знаю про климактерический период у женщин. Обеим няням я покупала таблетки от менопаузы. Это очень тяжело наблюдать. Приливы, отливы. Открытые форточки, закрытые форточки. Хорошее настроение, слезы… И когда снова пришла в агентство, попросила найти мне молодую.


Даша сбежала в Москву от мужа. Муж, ребенок и мама остались в Волжске, а Даша приехала к тетке в Москву. То есть сначала Даша отвезла ребенка к маме, сказала мужу все, что хотела, а потом уехала. Проблем с жильем не было – Даша жила у тетки. За угол мыла квартиру и готовила. С работой оказалось сложнее. Работодателей устраивало все – педагогическое образование, опыт работы в школе преподавателем русского и литературы. Не устраивал один пункт – дата рождения. Даша казалась работодателям, а точнее работодательницам, слишком молодой и слишком привлекательной. Работодатели были как раз не против.

Цель у Даши была одна – купить в Подмосковье комнату и перевезти сюда дочку. Чтобы девочка училась в столице.

Даша проработала у нас три года. Критический срок. Хочется поменять работу, начальник стал совсем идиотом, денег мало, и вообще «я достойна большего». Даша шла по классической схеме. За это время она подружилась с коллегами по детской площадке, где бурно обсуждались вопросы цены. Даша пришла и сказала, что она стоит больше. Потому что, согласно опросу общественного мнения на детской площадке, она получает меньше всех. Мы повысили зарплату и успокоились на полгода. Потом у Даши появилась подружка. Тоже няня.

Эта няня говорила всем, что работала у Потанина и ушла сама. Ее в округе так и называли – «нянька Потанина». Хотя мало кто в это верил. Даже Даша не верила. В общем, эта «нянька Потанина» рассказывала Даше, как повысить свою конкурентоспособность и повыгоднее устроиться. Для начала нужно прочитать две книжки – Марию Монтессори и учебник по детской психологии. После прочтения в анкете можно будет написать: «знание развивающих методик и психологии». Даша не только книжки прочла, но и по старой преподавательской привычке написала конспекты. При этом полученные знания она не собиралась применять на этом месте работы – то есть у нас. А отложила тетрадочки до лучших времен – новой работы.

С книжками у Даши вообще были отношения сложные. Она считала себя девушкой образованной и начитанной. Способной разобрать характер главного героя, раскрыть образ природы в произведении. Читала Даша то, что считала нужным. Вот, например, Пелевина – нужно. Это сейчас модно. Пелевин Даше не понравился. Под школьную схему никак не подгонялся. С Довлатовым вообще нехорошо вышло. Даша покрутила в руках книгу и спросила:

– А Довлатов – классик или современник?

Я не смогла ответить на этот вопрос. Современный классик? Даша не стала его читать, потому что ей нужно понимать, что она читает – классическую литературу или современную.

Или вот работа журналиста или писателя… К классикам русской литературы – Толстому, Некрасову – у нее не было вопросов. А ко мне – я тогда начала писать свой первый роман – очень много.

– Знаешь, я тут взяла почитать твое произведение, листы на столе валялись. Это же очень просто – он встал, она пошла, он повернулся, она оглянулась. Я тоже так могу. Только у меня времени нет. Деньги надо зарабатывать. А тебе хорошо. Муж тебя кормит, а ты с жиру бесишься.

На самом деле Даша была хорошей няней. Она любила детей. Не по работе, а просто так. Никогда не опаздывала.

Она уволилась сама. Просто поставила перед фактом: «Ухожу в эту пятницу. Меня ждут на новом месте». Даша хотела удержаться от подробностей и «последних слов», но не смогла.

Оказалось, что мы ее не ценим. Что теперь она стоит тысячу долларов минимум – с ее-то опытом и знаниями. Я напомнила, что опыт она приобрела у нас, а знания – это две книжки. Даша заплакала. И сказала, что раз с такой работой она не может устроить себе личную жизнь, то я должна компенсировать ей моральный ущерб.

Даша хотела, чтобы мы ей дали рекомендацию. Даже сама текст написала. Хороший текст. Только подписаться должна была не я, а мой муж. Потому что я – никто, а мой муж – начальник. Муж поставил автограф. Я передала ей рекомендательное письмо. Даша не поверила, что расписался мой муж, и уточнила – правда ли он сам расписывался? От меня она ждала мести.

Еще у Даши была тетрадка с рецептами. Я попросила оставить мне рецепт домашних эклеров. Мы пекли на день рождения Васи, и дети их уминали. Даша рецепт оставлять пожалела. Сказала, что это ее «багаж».

За эти три года Даша купила-таки комнату в Подмосковье. Занимала, отдавала. Молодец, конечно. Но дочку так и не перевезла, хотя ее маме, то есть бабушке, которая сидела с внучкой, уже было под семьдесят.

– Привыкла жить одна, – сказала мне Даша.

Она звонила, сообщала, что с той работы, на которую она ушла от нас, ее уволили через две недели. Что-то она не то сказала маме ребенка. Теперь работает сутками. В коттедже. Еще она хотела приехать и повидать Васю. Я, как могла, отнекивалась. Потому что Вася уже был большой и многое понимал. Но еще был маленький, поэтому многого не понимал. Ребенок решил, что Даша его бросила, потому что он плохо себя вел. Вася плакал и говорил, что будет себя хорошо вести. Я тоже плакала и говорила, что Даша уехала в другой город к своей дочке. А Вася хороший, замечательный мальчик. Он еще месяца три, перечисляя своих родственников – мама, папа, бабушка, дедушка, брат, – называл Дашу. Как раньше. Я не была готова с ней встречаться. Не была готова к этому наша новая няня. Ее тоже можно понять – прийти на место человека, которого ребенок считал близким. Даша написала мне сумбурную, обидную эсэмэску. Я не ответила.


Мы решили купить синтезатор. Чтобы Вася с новой няней, окончившей консерваторию, учился играть. Идею покупки поддержали логопед, которая сказала, что будут развиваться пальчики, и врач – тоже из каких-то очень правильных соображений. Против были мой муж и моя мама. У мужа в его детстве был сосед сверху – хороший мальчик, целыми днями играющий гаммы, которого мужу ставили в пример. Теперь он представлял, как бедный Вася будет целыми днями играть гаммы. Моя мама настаивала на самовывозе моего старого инструмента из ее малогабаритной квартиры. Мало того что она до сих пор бьется о пианино бедром, так еще и шкаф некуда ставить. Продать инструмент у нее почему-то рука не поднимается. Хотя я несколько раз просила – когда училась в музыкальной школе. Помню, мама тогда собрала моих кукол и отнесла в детский сад. Мне было лет семь и кукол еще было жалко. А пианино не жалко было сразу. Я даже собиралась сама пойти в детский сад к своей воспитательнице Нине Павловне и предложить обмен – кукол на пианино. Мне было страшно даже к нему подходить. Пианино было не как у всех моих однокашниц по музыкалке – коричневым, а черным. Чтобы не мучить соседей, мама открывала крышку и вешала на струны махровое полотенце – клавиши нажимались, а звука не было. Когда мама открывала крышку, я отодвигалась подальше. Мне казалось, что из пианино выпрыгнет сурок. Я тогда играла «Сурка» Бетховена, но не знала, как выглядит этот зверь. А моя учительница, Евдокия Григорьевна, сказала, что, если я не буду заниматься и плохо сыграю, обиженный сурок выпрыгнет и отгрызет мне пальцы. «Сурка» я отказывалась играть с истерикой. Евдокию Григорьевну боялись все ученики. А родители после общения с ней считали себя умственно неполноценными. Евдокия Григорьевна, Евда по-простому, в дневнике писала приговоры: «Маша ленивая, эмоционально неразвитая. Толку от занятий чуть», «Тот факт, что у Лили развито чувство ритма и есть слух, не означает, что она должна посещать музыкальную школу». Евдокия Григорьевна назначала нам дополнительные занятия у себя дома. Мы с Лилькой после нескольких скандалов с родителями поняли, что от Евды нам никуда не деться. Ситуация изменилась после того, как мы с Лилькой побывали на дополнительных. У Евды обнаружился сын-старшеклассник, в которого мы с Лилькой влюбились. Мы перестали стучать обратной стороной градусника по коленке, чтобы он показал тридцать семь и шесть, – повод не ходить к Евде, которая шарахалась от гриппующих детей. Мы перестали опаздывать. Приходили даже раньше в надежде, что дверь откроет не Евда, а ее сын. Сын открывал, махал рукой – мол, проходите – и скрывался в своей комнате. Нам с Лилькой было достаточно этого взмаха для полного счастья. Иногда во время занятий сын Евды выходил из своей комнаты и шел через большую, где стоял рояль, на кухню. Мы с Лилькой путались в пальцах и переставали слышать метроном. Мы с Лилькой придумывали, как передать записку сыну так, чтобы не нашла Евда. Оставить на пианино? Незаметно засунуть в его куртку в прихожей? В результате мы с Лилькой даже поругались – спорили, кто из нас больше понравится сыну. И кто будет первой оставлять записку…

Мы сидели с новой няней на кухне и обсуждали, как построить учебный процесс, чтобы Васе понравилось. Через пять минут разговор свелся к воспоминаниям.

– Моя учительница била перстнем. Таким огромным. Она отбивала им такт и, если я сбивалась, лупила им же по пальцам, – говорила я.

– А меня нотами били, – подхватывала няня. – А сейчас что-нибудь помнишь?

Самое ужасное, что помню. Я, правда, испугалась, когда спустя пятнадцать лет после окончания школы подошла в гостях к инструменту и заиграла «Подснежник» из «Времен года» Чайковского. Свое выпускное произведение.

– А «молоточки» и «яблочки» будем делать? – спросила няня-концертмейстер.

– Нет! – чуть ли не закричала я.

Все было как вчера. Евда вцеплялась в мой палец, поднимала и вбивала, вдалбливала его в крышку инструмента. Это «молоточки». Мне казалось, что она рано или поздно вывихнет мне палец. «Яблочком» нужно было держать кисть. Если кисть падала, я получала по рукам. Перстнем, который она перед уроком переворачивала камнем внутрь.

Однажды Евда сняла перстень и забыла его на стопке нот. Лилька, которая тоже получала по пальцам регулярно, схватила украшение и нацарапала им на крышке пианино: «Евда – дура». Дело в том, что накануне мы увидели сына Евды с другой девочкой из нашей музыкалки. Девочка, по нашему с Лилькой мнению, была страшной и толстой. Перстень, как оказалось, отлично царапал не только наши руки в кровь, но и краску. Мы с Лилькой после этого помирились, решили бросить сына Евды и еще долго ходили счастливыми, хотя дома получили по мозгам и я, и она – наши родители должны были скинуться на новый инструмент.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное