Евгений Лукин.

Не верь глазам своим

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Евгений Юрьевич Лукин
|
|  Любовь Александровна Лукина
|
|  Не верь глазам своим
 -------


   Николай выронил страшный улов, вскочил и заорал дурным голосом.
   В следующий миг ему показалось, что мостки круто выгнулись с явной целью стряхнуть его в озеро, и Николай упал доски плашмя, едва не угодив физиономией в банку с червями.
   Ненатурально красный червяк приподнялся на хвосте, как кобра. Раздув шею, он отважно уставил на Персткова синие микроскопические глаза, и Николай как-то вдруг очутился на берегу – без удочки, без тапочек и частично без памяти.
   Забыв моргать, он смотрел на вздыбленные перекошенные мостки, на которых под невероятным углом стояла и не соскальзывала банка с ополоумевшим червяком. Поперек мостков белело брошенное удилище – минуту назад прямой и легкий бамбуковый хлыст, а теперь неясно чей, но скорее всего змеиный позвоночник с леской на кончике хвоста.
   Николай, дрожа, огляделся.
   Розоватая береза качнула перламутровыми листьями на длинных, как нити, стеблях. Небо… Небо сменило цвет – над прудом расплывалась кромешная чернота с фиолетовым отливом. А пруд был светел. В неимоверной прозрачной глубине его просматривались очертания типовых многоквартирных зданий.
   Николай охнул и мягко осел на лиловатый песок.
   Мир сошел с ума… Мир?
   «Это я сошел с ума…» – Грозная истина встала перед Николаем во весь рост – и лишила сознания.
 //-- * * * --// 
   Снять в июле домик на турбазе «Тишина» считалось среди представителей культуры и искусства делом непростым. Но художнику Федору Сидорову (коттедж № 9) свойственно было сверхъестественное везение, актеру ТЮЗа Григорию Чускому (коттедж № 4) – сокрушительное обаяние, а поэту Николаю Персткову (коттедж № 5) – тонкий расчет и умение вовремя занять место в очереди.
   Молодой Николай Перстков шел в гору. О первом его сборнике «Окоемы» хорошо отозвалась центральная критика. Николай находился в творческом отпуске: работал над второй книгой стихов «Другорядь», поставленной в план местным издательством. Работал серьезно, целыми днями, только и позволяя себе, что посидеть с удочкой у озера на утренней и вечерней зорьке.
   Кроме того, вечерами творить все равно было невозможно: где-то около шести раздавался первый аккорд гитары и над турбазой «Тишина» раскатывался рыдающий баритон Чуского. А куплет спустя многочисленные гости Григория совсем уже пропащими голосами заводили припев: «Ай, нэ, нэ-нэ…»
   К полуночи хоровое пение выплескивалось из коттеджа № 4 и медленно удалялось в сторону пристани…
 //-- * * * --// 
   Беспамятство Николая было недолгим.
Очнувшись, он некоторое время лежал с закрытыми глазами и наслаждался звуками. Шелестели березы. В девятом домике (у Сидорова) работал радиоприемник – передавали утреннюю гимнастику.
   Потом над поэтом зашумели крылья и на березу тяжело опустилась птица. Каркнула.
   «Ворона… – с умилением подумал Перстков. – Что же это со мной такое было?»
   Надо полагать, временное помрачение рассудка. Николай открыл глаза и чуть не потерял сознание вторично. На вершине розоватой березы разевала зубастый клюв какая-то перепончатая мерзость.
   Теперь уже не было никакой надежды – он действительно сошел с ума. И полетели, полетели обрывки страшных мыслей о будущем.
   Книгу стихов «Другорядь» вычеркнут из плана, потому что творчеством умалишенных занимается совсем другое издательство. На работе скажут: дописался, вот они, стихи, до чего доводят… Тесть… О господи!..
   Перстков медленно поднялся с песка.
   – Не выйдет! – хрипло сказал он яркому подробному кошмару. – Не полу-чит-ся!
   Да, он прекрасно понимает, что сошел с ума. Но остальные об этом не узнают! Никогда! Он им просто не скажет. Какого цвета береза? Белая. Кто это там каркает? А вы что, сами не видите? Ворона!
   Безумие каким-то образом овладело только зрением поэта, слуху вполне можно было доверять.
   И Перстков ринулся к своему коттеджу, где с минуты на минуту должна была проснуться жена.
   Два десятка метров пути доставили ему массу неприятных ощущений. Ровная утоптанная тропинка теперь горбилась, проваливалась, шла по синусоиде.
   «Это мне кажется, – успокаивал себя Перстков. – Для других я иду прямо».
   Пока боролся с тропинкой, не заметил, как добрался до домика. Синий деревянный коттеджик был искажен до неузнаваемости. Дырки в стене от выпавших сучков – исчезли. И черт бы с ними, с дырками, но теперь на их месте были глаза! Прозревшие доски с любопытством следили за приближающимся Николаем и как-то нехорошо перемигивались.
   – Коля! – раздался испуганный крик жены. – Что это такое?
   Из-за угла перекошенного коттеджа, держась тонкой лапкой за стену, выбралось кривобокое существо с лиловым лицом. Оно озиралось и что-то боязливо причитало.
   Николай замер. Жена (а это, несомненно, была жена), увидев его, взвизгнула и опрометью бросилась за угол.
   «Черт возьми! – в смятении подумал Николай. – Что ж у меня, на лбу написано, что я не в себе?»
   Вбежав в коттедж, он застал жену лежащей ничком на полуопрокинутой, словно бы криво присевшей кровати.
   – Вера… – сдавленно позвал он.
   Существо глянуло на него, ойкнуло и снова зарылось носом в постель.
   – Вера… Понимаешь, какое дело… Я… Со мной…
   С каждым его словом лиловое лицо изумленно приподнималось над подушкой. Потом оно повернулось к Николаю и широко раскрыло выразительные, хотя и неодинаковые по размеру глаза.
   – Перстков, ты, что ли?
   Растерявшись, Николай поглядел почему-то на свои пятнистые ладони. Сначала ему показалось, что вдоль каждого пальца идет ряд белых пуговок. Присмотревшись, он понял, что это присоски. Как на щупальцах у кальмара.
   – Господи, ну и рожа! – вырвалось у жены.
   – На себя посмотри! – огрызнулся Николай – и существо, ахнув, бросилось к висящему между двух окон зеркалу.
   Николай нечаянно занял хорошую позицию – ему удалось одновременно увидеть и лиловое лицо, и малиновое его отражение. Резанул душераздирающий высокий вопль – и лиловая асимметричная жена кинулась на поэта. Тот отпрыгнул, сразу не сообразив, что кидаются вовсе не на него, а в дверной проем…
   Так кто из них двоих сумасшедший?
   На отнимающихся ногах Николай пошел по волнистому полу – к зеркалу. Что он ожидал там увидеть? Привычное свое отражение? Нет, конечно. Но чтобы такое!..
   Глаза слиплись в подобие лежачей восьмерки. Рот ороговел – безгубый рот рептилии. На месте худого кадыка висел кожистый дряблый зоб, сильно оттянутый книзу, потому что в нем что-то было – судя по очертаниям, половинка кирпича. Господи, ну и рожа!..
   Николай схватился за кирпич и не обнаружил ни кирпича, ни зоба. Тонкая жилистая шея, прыгающий кадык… Вот оно что! Значит, осязанию тоже можно верить. Как и слуху…
   Кое-как попав в дверь, Николай вывалился на природу. Небо над головой золотилось и зеленело. Жены видно не было. Откуда-то издали донесся ее очередной взвизг. Надо понимать, еще на что-то наткнулась…
 //-- * * * --// 
   Машинально перешагивая через мнимые пригорки и жестоко спотыкаясь о настоящие, Перстков одолел метров десять и, обессилев, прилег под ивой, которая тут же принялась с ним заигрывать – норовила обнять длинными гибкими ветвями. На ветвях росли опять-таки глаза – томные, загадочные, восточные. Реяли также среди них алые листья странной формы. Эти, складываясь попарно, образовывали подобия полуоткрытых чувственных ртов. Николай был мгновенно ими испятнан.
   – Ты, дура!.. – заверещал Перстков, вырываясь из нежных объятий. – Ты что делаешь!..
   В соседнем домике кто-то всхрапнул, заворочался, низко пробормотал: «А ну, прекратить немедленно!..» – перевернулся, видно, с боку на бок, и над исковерканной турбазой «Тишина» раскатился раздольный баритональный храп.
   Рискуя расшибиться, Николай побежал к коттеджу № 4. Комната была перекошена, как от зубной боли. На койке, упираясь огромными ступнями в стену, спал человек с двумя профилями.
   – Гриша, Гриш!..
   Спящий замычал.
   – Гриша, проснись! – крикнул Николай.
   Человек с двумя профилями спустил ноги на пол и сел на койке, не открывая глаз.
   – Гриша!
   Ведущий актер ТЮЗа Григорий Чуский разлепил веки и непонимающе уставился на Персткова.
   – Никола, – хрипловато спросил он, – кто это тебя так?
   Затем глаза его раскрылись шире и обежали перекошенную комнату. Он посмотрел на хлебный нож, лезвие которого пустило в стол граненые металлические отростки, на странный предмет, представляющий собой помесь пивной кружки с песочными часами, – и затряс профилями.
   Потом вскочил и с грохотом устремился к выходу. Двери как не бывало – в стене зиял пролом, что тоже, несомненно, было обманом зрения, и Николай в этом очень быстро убедился, бросившись следом и налетев на косяк.
   – Н-ни себе чего!.. – выдохнул где-то рядом Чуский. – И это что же, везде так?
   – Везде! – крикнул Николай, отрывая руку с присосками от ушибленного лба.
   – Н-ни себе чего!.. – повторил Чуский, озираясь. Часть лица, примыкающая к его правому профилю, выглядела испуганной. Часть лица, примыкающая к его левому профилю, выражалаизумление и даже любопытство.
   – А как все вышло-то?
   – Рыбу я ловил! – закричал Перстков. – Пока клевало – все нормально было. А подсек…
 //-- * * * --// 
   Турбаза напоминала кунсткамеру, Мало того: через каждые несколько шагов это нагромождение нелепостей преображалось. Наклоненный подобно шлагбауму шест со скворечником над коттеджем № 8 внезапно выпрямился; но зато сам скворечник превратился в розовую витую раковину, насквозь просаженную мощным шипом. От раковины во все стороны мгновенно и беззвучно прокатилась волна изменений, перекашивая небо и деревья, разворачивая домики, заново искажая перспективу.
   Как ни странно, актер спотыкался мало. Причина была проста – он почти не глядел под ноги. Николай предпочитал держаться справа, потому что левый профиль Григория доверия не внушал – это был профиль авантюриста.
   – Ну что ты все суетишься, Никола! – скрывая растерянность, актер говорил на пугающих низах. – Ну странное что-то стряслось… Но не смертельное же!..
   По левую руку его золотился штакетник, местами переходя в узорную чугунную решетку.
   – Да как же не смертельное! – задохнулся Перстков. – А книга моя, «Другорядь», теперь не выйдет – это как? А чего мне стоило пробить первый сборник – знаешь?.. Не смертельное… Ты посмотри, что с миром делается! Может, теперь вообще ничего не будет – ни литературы, ни театра!..
   Чуский с интересом озирал открывающийся с пригорка вид.
   – Театр исчезнуть не может, – машинально изрек он, видимо уловив лишь последние слова Николая. – Театр – вечен.
   – Ну, значит, изменится так, что не узнаешь!
   – Эва! Огорчил! – всхохотнул внезапно Григорий. – Там не менять – там ломать пора. Особенно в нашем ТЮЗе…
   И Перстков усомнился: верить ли слуху.
   – Я знаю, почему ты так говоришь! – закричал он. – У тебя с дирекцией трения! А я?.. А мне?..
   Острая жалость к себе пронзила Персткова, и он замолчал. Мысль о погибшем сборнике терзала его. Ах, «Другорядь», «Другорядь»… «Моих берез лебяжьи груди…» Какие, к черту, лебяжьи! Где вы видели розовых лебедей?.. Да и не в лебедях дело! Будь они хоть в клеточку – кто теперь станет заниматься сборником стихов Николая Персткова?! Сколько потрачено времени, сил, обаяния!.. Пять лет налаживал знакомства, два года Верку охмурял, одних денег на поездки в Москву ухнул… положительная рецензия аж от самого Михаила Архангела!..
   Всё прахом, всё!
 //-- * * * --// 
   Ива при виде их затрепетала и словно приподнялась на цыпочки. Даже с двумя профилями Григорий Чуский был неотразим. Узкие загадочные глаза на гибких ветвях влажно мерцали, алые уста змеились в стыдливых улыбках.
   – Эк, сколько вас! – оторопело проговорил актер, останавливаясь.
   – Ну чего ты, пошли… – заныл Перстков. – Ну ее к черту! Она ко всем пристает…
   – А ничего-о… – вместо ответа молвил Григорий. – А, Никола?
   И он дерзко подмигнул иве.
   – У тебя на роже – два профиля! – с ненавистью процедил Перстков.
   – Серьезно? – Чуский встревожился и, забыв про иву, принялся ощупывать свое лицо. Подержался за один нос, за другой. – Почему же два? возразил он. – Один.
   – Это на ощупь! – проскрежетал Перстков. – На ощупь-то и я тоже прилично выгляжу!..
   Актер поглядел на него и вздрогнул – видно, очень уж нехороша была внешность поэта.
   – Да, братец, – с подкупающей прямотой согласился он. – Морда у тебя, конечно… Особенно поначалу… Но знаешь, – поколебавшись, добавил Григорий, – мне вот уже кажется, что ты всегда такой был…
   Перстков отшатнулся, но тут в соседнем домике, который, честно говоря, и на домик-то не походил, забулькал электроорган и кто-то задушевно, по складам запел:

     …са-лавь-и жи-вуг на све-те
     и-и прасты-ые си-за-ри-и…

   – Это у Федора! – вскричал Чуский.
 //-- * * * --// 
   Актер и поэт ворвались в жилище художника. Оно было пусто и почти не искажено. Неубранная постель, скомканные простыни из гипса, в подушке глубокий подробный оттиск круглой сидоровской физиономии с открытыми глазами. На перекошенном столе стояла прозрачная запаянная банка, в которой неприятно шевелились какие-то фосфоресцирующие клешни.

     …как пре-кра-аа-сен этот ми-ир, па-сма-три-и… –

   глумилась банка. Судя по всему, это и был транзистор.
   – Передачи… – со слезами на глазах шепнул Перетков. – Передачи продолжаются… Значит, в городе все по-прежнему…
   – Или кассеты крутятся, а операторы поразбежались, – негромко добавил Григорий.
   – Мы передавали эстрадные песни, – сообщила банка голосом Вали Потапова, диктора местного радио, и замолчала. Опять, видно, что-то там внутри расконтачилось…
   Николай зачем-то перевернул лежащий на столе кусок картона.
   На картоне был изображен человек с двумя профилями.
   – Это он меня вчера, – пояснил Григорий, увидев рисунок.
   – И портрет тоже… – с тоской проговорил Николай.
   – А что портрет? – не понял Чуский.
   – Портрет, говорю, тоже изменился…
   Актер отобрал у поэта картон, всмотрелся.
   – Да нет, – с досадой бросил он. – Портрет как раз не изменился.
   – Он что, и раньше такой был?
   Они уставились друг на друга. Затем Чуский стремительно шагнул к задрапированной картине в углу и сорвал простынку.
   У Персткова вырвался нечленораздельный вскрик. На холсте над распластанным коттеджем № 8 розовел скворечник, похожий на витую раковину.
   И Николай вспомнил: на городской выставке молодых художников – вот где он видел уже и произрастающие в изобилии глаза, и развертки домов, и лиловые асимметричные лица на портретах… Мир изменился по Сидорову? Что за чушь!
   – Не понимаю… – слабо проговорил Чуский. – Да что он, Господь Бог, черт его дери?..
   – Записка, Гриша! – закричал Перстков. – Смотри, записка!
   Они осторожно вытянули из-под банки с фосфоресцирующими клешнями белоснежный обрезок ватмана, на котором фломастером было начертано: «Гриша! Я на пленэре. Если проснешься и будешь меня искать, ищи за территорией».
   Ниже привольно раскинулась иероглифически сложная подпись Федора Сидорова.
 //-- * * * --// 
   Штакетник выродился в плетень и оборвался в полутора метрах от воды. Поэт и актер спрыгнули на лиловый бережок и выбрались за территорию турбазы.
   Взбежав на первый пригорок, Чуский оглянулся. Из обмелевшего пруда пыталась вылезти на песок маленькая трехголовая рептилия.
   – Ну конечно, Федька, с-сукин сын! – взревел актер, выбросив массивную длань в сторону озера. – Авангардист доморощенный! Его манера… – Он еще раз посмотрел на беспомощно барахтающуюся рептилию и ворчливо заметил: – А ящерицу он у Босха спер…
   Честно говоря, Персткова ни в малейшей степени не занимало, кто там что у кого спер – Сидоров у какого-то Босха или Босх у Сидорова. Несомненно, они приближались к эпицентру. Окрестность обновлялась с каждым шагом, пейзажи так и листались. Вскоре путники почувствовали головокружение, вынуждены были замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться.
   – Может, вернемся? – сипло спросил Николай. – Заблудимся ведь…
   – Я тебе вернусь! – пригрозил Чуский, темнея на глазах. – Ты у меня заблудишься! Ну-ка!..
   И они пошли напролом. Мир словно взбурлил: линии прыгали, краски вспыхивали и меркли, предметы гримасничали. Перстков не выдержал и зажмурился. Шагов пять Григорий тащил его за руку, потом бросил. Николай открыл глаза. Пейзаж был устойчив. Они находились в эпицентре.
 //-- * * * --// 
   Посреди идиллической, в меру искаженной полянки за мольбертом стоял вполне узнаваемый Федор Сидоров. Хищное пронзительное око художника стремилось то к изображаемому объекту, то к холсту, увлекая за собой скулу и надбровье. Другое око – голубенькое, наивное – было едва намечено и как бы необязательно.
   Поражала также рука, держащая кисть, – сухая, мощная, похожая на крепкий старый корень.
   В остальном же Федор почти не изменился, разве что полнота его слегка увеличилась, а рост слегка уменьшился. Пожалуй, это было эффектно: нечто мягкое, округлое, из чего грубо и властно проросли Рука и Глаз.
   Сидоров вдохновенно переносил на холст часть тропинки, скрупулезно заменяя камушки глазами и не замечая даже, что в траве и впрямь рассыпаны не камушки, а глаза и что сам он, наверное, впервые в жизни не творит, но рабски копирует натуру.
   Актер и поэт подошли, храня угрожающее молчание. Федор – весь в работе – рассеянно глянул на них.
   – Привет, мужики! Меня ищете?
   – Тебя! – многообещающе пробасил Григорий.
   Художник удивился, опустил кисть и уставился на соседей по турбазе. Пауза тянулась и тянулась. Линзообразно поблескивающее синее око Федора отражало то сдвоенный профиль Чуского, то зоб Персткова.
   – Мужики! – обретя дар речи, проговорил художник. – Что это с вами?
   – Он спрашивает! – загремел Григорий, но Федор уже ничего не слышал. Незначительный левый глаз его увеличился до размеров правого. Художник завороженно оглядывался: розовый березняк, тысячеокий, словно Аргус, кустарник, черное небо над светлым прудом…
   – Не прикидывайся! – закричал Перстков. – Твоя работа, твоя!
   Рука с кисточкой, взмыв на уровень синего ока, заслонила сначала верхнюю часть лица Персткова, затем нижнюю.
   – Ай, как найдено!.. – еле слышно выдохнул художник. – Характер-то как схвачен, а?.. Гриша, ты не поверишь, но именно так я его и видел!
   – Так?! – страшно вскрикнул Перстков, тыча себя пальцем в кадык. Вот так, да?!
   Угодил в яремную ямку, закашлялся.
   Григорий, не тратя больше слов, двинулся на Федора, и тонкое чутье художника подсказало тому, что сейчас его будут бить.
   – Мужики, вы сошли с ума! – вскричал он, прячась за мольберт. – Вы что же, думаете, что это я? Что мне такое под силу?
   Григорий остановился. Стало слышно, как Перстков сипит:
   – …плевать мне, как ты там меня видел!.. Мне главное, чтобы другие меня так не видели!..
   Григорий задумался. Они стояли на поляне, подобной огромному солнечному зайчику, над ними прозрачно зеленел зенит, а с тропинки на них с интересом смотрел праздно лежащий глаз, из-за обилия ресниц похожий на ежика.
   Так что был резон в словах Сидорова, был.
 //-- * * * --// 
   – Хотя… – ошеломленно сказал художник. – Почему, собственно, не под силу?..
   – Ты что с турбазой сделал, шизофреник?.. – просипел Перстков, держась за горло.
   Синее око Федора мистически вспыхнуло.
   – Мужики, – сказал он. – Есть гипотеза. И далее с трепетом: – Что, если ви́дение мира – условность? А, мужики? Простая условность! Принято видеть мир таким и только таким. Принято, понимаете? Но художник… Художник все видит по-своему! И он влияет на людское восприятие своими картинами. Мало-помалу, капля по капле…
   Праздно лежащий посреди тропинки глаз давно уже усиленно подмигивал Чускому и Персткову: слушайте, мол, слушайте – мудрые вещи мужик говорит.
   – …И вот в один прекрасный миг, мужики, происходит качественный скачок! Все начинают видеть мир таким, каким его раньше видел один лишь художник!.. Творец!..
   Перстков растерянно оглянулся на Чуского и оробел. Григорий Чуский стоял рядом – чугунный, зеленоватый. Земля под ним высыхала и трескалась от неимоверной тяжести. Таким, надо полагать, видел Федор Сидоров своего друга в данный момент. Наконец актер шевельнулся, вновь обретая более или менее человеческую окраску.
   – Да вы кто такой будете, Феденька? – бурно дыша, проговорил он. – Врубель – не повлиял! Сикейрос – не повлиял! Федор повлиял! Сидоров!
   – А это? – Рука с кисточкой, похожая на крепкий старый корень, очертила широкий полукруг, и Чуский оцепенел вторично, пофрагментно зеленея и превращаясь в чугун.
   – Да здесь же ничего на месте не стоит! – К Персткову вернулся голос. – Шаг шагнешь – все другим делается!
   – Но ведь и раньше так было! Иной угол зрения – иная картина!
   – Неправда!
   – Было-было, уверяю тебя! Как художник говорю!
   – А ну, тихо вы! – дьяконски гаркнул Чуский. – Подумать дайте!..
   Минуты две он думал. Потом спросил отрывисто:
   – Ты полагаешь, это надолго?
   Сидоров развел неодинаковыми руками. Он был счастлив.
   – Боюсь, что надолго, Гриша. Предыдущий-то мир, сам знаешь, сколько существовал…
 //-- * * * --// 
   В перламутрово-розовом березняке раздалось карканье, и слипшиеся на переносице глаза Персткова радостно вытаращились.
   – Гри-ша! – приплясывая, завопил он. – Кому ты поверил? На слух-то мир – прежний! На ощупь – прежний.
   Похожий на ежика глаз встревоженно уставился с тропинки на Федора. Тот задумался, но лишь на секунду.
   – Не все же сразу, – резонно возразил он. – Сначала, видимо, должно приспособиться зрение…
   Перстков отступал от него, слабо отмахиваясь, как от призрака.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное