Лорел Гамильтон.

Поцелуй Мистраля

(страница 1 из 16)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Лорел Гамильтон
|
|  Поцелуй Мистраля
 -------

   Мне снились пончики и чьи-то жаркие объятия. Секс – это было понятно, но пончики… Почему пончики? Почему не торт, не мясо? Но подсознание выбрало именно пончики. Мы пили чай в крохотной кухоньке моей лос-анджелесской квартиры – квартиры, в которую теперь я возвращалась только во снах. Мы – это я, принцесса Мередит, единственная рожденная в Америке принцесса фейри, и мои телохранители из королевской гвардии, числом больше дюжины.
   Они сновали по кухне – с кожей как непроглядная ночь, как белейший снег, как едва развернувшиеся листочки, как листья, перепревшие в лесной подстилке, – радуга из обнаженных мужчин. В жизни мы в той кухне и втроем не поместились бы, но во сне все разгуливали в узком пространстве между плитой, раковиной и шкафчиками словно по широкому проспекту.
   Мы ели пончики, потому что только что занимались сексом, а это энергоемкая работа. Мужчины грациозно скользили вокруг, совершенные в своей наготе. Некоторых из них я нагими никогда не видела. Кожа цвета летнего солнца, прозрачной белизны горного хрусталя, кожа цветов, для которых людских названий нет, потому что нет таких цветов за пределами волшебной страны. Сон вроде бы добрый – только я знала, что что-то не так; такое характерное для сна беспокойное чувство, которое подсказывает, что безмятежный вид – только иллюзия, обман, что за ним вот-вот откроется что-то жуткое.
   Тарелка с пончиками выглядела так невинно, так обыденно, но именно она внушала мне тревогу. Я пыталась взглядом предостерегать мужчин, прикасаться к ним, обнимать, удерживать – но они один за другим брали с тарелки пончики и принимались за еду, словно меня и не было.
   Зеленоглазый, с чуть зеленоватой кожей Гален надкусил пончик, и сбоку брызнуло повидло. Густое и темное. Темная капля стекла из уголка губ и упала на белую стойку. Фонтанчиком всплеснулись брызги – слишком красные, слишком сырые. Из пончика текла кровь.
   Я выбила пончик из руки Галена и схватила тарелку, чтобы никто больше не пытался их есть. Тарелку заливала кровь. Она переливалась через край – прямо мне на руки. Я бросила тарелку, она разбилась, и стражи потянулись за пончиками – словно собирались есть с пола, не обращая внимания на осколки. Я толкала их прочь, крича: «Нет!»
   Дойл обратил ко мне черные глаза и сказал: «Но больше нам есть нечего».
   Сон изменился. Я стояла посреди поля, поле кольцом окружал лесок, а за ним виднелись холмы, растворявшиеся в лунно-бледной зимней ночи. Землю ровным одеялом укрывал снег глубиной мне до колена, а на мне было просторное длинное платье, белое, как этот снег. Роскошный наряд обнажал руки – я должна была мерзнуть, но не мерзла.
Сон, всего лишь сон.
   Посреди поляны что-то вдруг появилось. Зверек. Маленький белый зверек, и я подумала: «Вот почему я его не заметила, он белый, еще белее снега». Он был белее моего платья, белее моей кожи, такой белый, что даже светился.
   Зверек поднял голову, принюхиваясь. Это был поросенок – только мордочка у него была подлиннее обычного, и ноги тоже слишком длинные. Он стоял посреди заснеженного поля, но на ровном снегу не осталось следов, и непонятно было, как он туда добрался. Словно просто возник из ниоткуда. Я взглянула на кольцо деревьев, а когда – секунду спустя – снова посмотрела на поросенка, он вырос. Потяжелел на добрые полцентнера и ростом стал мне выше колена. Больше я не отворачивалась, но кабан продолжал расти. Я не замечала, как он растет – это было как уследить за распускающимся цветком, – но он рос. Вот уже в холке он доставал мне до пояса, тело длинное и широкое – и еще мохнатое. Никогда не видела у свиней такой шерсти, все равно что толстая зимняя шуба. Его так и хотелось погладить. Кабан поднял ко мне странную длиннорылую голову, и я разглядела клыки у него во рту. Небольшие и изогнутые. И как только я их увидела, блистающие слоновой костью на фоне снега, по мне снова пробежал холодок тревоги.
   Пора уходить, подумала я. Я повернулась к леску, другого пути с поля не было. А деревья росли слишком правильно, слишком ровно и часто – вряд ли это было случайно.
   У меня за спиной стояла женщина – так близко, что ее плащ задевал мою юбку под порывами пробивавшегося сквозь голые деревья ветерка. Я шевельнула губами в вопросе: «Кто?..» – но так и не спросила. Она протянула мне руку, морщинистую руку в старческих пигментных пятнах – но все же тонкую и изящную, красивую руку, полную спокойной силы. Не остатков юной силы, а той силы, что приходит с возрастом. Силы накопленных знаний, мудрости, выношенной долгими зимними ночами. Женщина обладала мудростью прожитой жизни – нет, нескольких жизней.
   Старуху – ведьму или вещунью – часто изображают слабой и уродливой. Только настоящая старшая ипостась Богини не такова – мне, во всяком случае, предстало другое. Она мне улыбалась, и в улыбке было все тепло этого мира. В ней соединились тысячи бесед у камина, тысячи заданных вопросов и полученных ответов, знания, собранные за целую жизнь – бесконечно долгую жизнь. Не было ничего, на что бы она не могла ответить, – знать бы только, о чем спросить.
   Я взяла ее за руку: кожа у нее была мягкая, как у младенца. Рука была морщинистая, но гладкая кожа – еще не все, и в старости тоже есть красота – красота, недоступная молодым.
   Я держала вещунью за руку и чувствовала себя в полнейшей безопасности; словно ничто и никогда не могло потревожить мир и спокойствие, охватившие мою душу. Я видела ее улыбку, большая часть лица терялась под капюшоном. Она отняла у меня руку – я попыталась ее удержать, но вещунья качнула головой и сказала, хоть губы у нее не двигались:
   – У тебя есть дело.
   – Не понимаю, – сказала я. Мое дыхание клубилось в морозном воздухе, а ее – нет.
   – Добудь им иную пищу.
   – Не понимаю. – Теперь я уже нахмурилась.
   – Оглянись, – сказала она, и на этот раз губы у нее шевелились, хотя дыхание по-прежнему не согревало воздуха. Словно она не дышала, хоть и говорила, или ее дыхание было таким же холодным, как зимняя ночь. Я попыталась вспомнить, тепла или холодна у нее рука, и не смогла. Все, что я помнила, – чувство спокойствия и правильности происходящего.
   – Оглянись, – повторила она, и я все же оглянулась.
   Посреди поля стоял белый бык – или мне показалось, что это бык. В холке он был вровень с моей макушкой, а в длину, наверное, метра три. Спина и плечи горбились горой мускулов за низко опущенной головой. Но вот зверь поднял голову – с кабаньим рылом между длинными кривыми клыками. Не бык там стоял, а громадный кабан, тот самый, что только что был крохотным поросенком. Клыки у него сверкали будто кинжалы из слоновой кости.
   Я повернулась к вещунье, хоть и знала, что ее уже нет – в морозной тьме я осталась одна. Впрочем, не настолько одна, как хотелось бы. Я оглянулась: чудовищный кабан так и стоял на месте, глядя на меня. Холод снега стал ощущаться под ногами, руки покрылись гусиной кожей, и я не могла понять, от холода или от страха.
   Теперь я узнала густую белую шерсть кабана. Она все так же казалась невероятно мягкой. Но зверь задрал голову вверх, принюхиваясь, и вытянул хвост; пар от его дыхания клубился в воздухе. Это было плохо. Значит, он настоящий – или достаточно настоящий, чтобы меня сожрать.
   Я затаилась, даже пальцем не шевельнула, наверное, – но кабан вдруг бросился ко мне, из-под его копыт летели комья снега.
   Он надвигался, как огромная машина, как механизм. Неправдоподобно огромный, просто невероятно огромный. А у меня даже ножа не было. Я повернулась и побежала.
   Кабан громко сопел у меня за спиной, стучали его копыта, взрывая мерзлую землю. Он завизжал – как еще назвать этот звук? Я оглянулась, не смогла справиться с собой. Юбка запуталась у меня в ногах, я упала и забилась в снегу, силясь подняться, – но юбка только запуталась еще хуже, мне не удавалось освободиться. Ни встать, ни убежать…
   Кабан почти меня настиг. Пар клубами валил у него изо рта, копыта раскидывали снег, забрасывали снежную белизну черными комьями выбитой земли. Растянутый на целую вечность миг, когда смотришь на неумолимо приближающуюся смерть. Белый кабан, белый снег, белые клыки – все мерцает и переливается в лунном свете, и только черная жирная земля уродливыми шрамами пятнает белизну. Кабан опять издал ужасающий полувизг-полувопль.
   На нем был такой мягкий зимний мех… Он останется таким же мягким, когда кабан растерзает меня на клочки и втопчет в снег.
   Я шарила руками вокруг в поисках какой-нибудь ветки, корня, хоть чего-нибудь, чтобы ухватиться и встать. Что-то подвернулось под руку, я схватилась – и в кожу тут же вонзились шипы. Это были колючие лозы, густо повисшие между деревьями, и я поднялась, держась за них исколотыми руками, потому что больше держаться было не за что. Кабан настигал меня, его кислая вонь уже висела в воздухе, а я не хотела умирать, валяясь в снегу.
   Из ладоней текла кровь, пачкая белое платье; мелкие алые капли сверкали на снегу. Лозы поползли у меня под руками, словно не растения это были, а что-то более живое. Дыхание кабана жаром окатило спину – и тут шипастые лозы разошлись, как створки двери. Мир закружился, а когда я взглянула опять – посмотреть, где я нахожусь, – я стояла с другой стороны завесы. Кабан с шумом таранил преграду, пытаясь пробиться ко мне. Какой-то миг я думала, что ему это удастся, но он застрял в шипах. Он уже не пробивался вперед, он пытался клыками и рылом оборвать лозы, срывал их и затаптывал в снег, но его белая шуба покрывалась кровавыми царапинами. Прорваться он прорвался бы, но шипы пустили ему кровь.
   Видения и сны никогда не наделяли меня магией, которой я не обладала бы в реальной жизни. Но теперь у меня в реальной жизни магия была. Рука крови. Я вытянула окровавленную руку к кабану и подумала: «Теки». Все его мелкие царапины наполнились кровью, но зверь сражался с шипами с прежней яростью, выдирая лозы с корнями. «Больше!» – подумала я. Я сжала руку в кулак и резко разжала – и царапины разошлись, сотнями кровавых ртов прорезали белую шкуру. Кровь полилась по бокам, и тварь завизжала уже не от ярости, не с вызовом, а от боли.
   Лозы как живые потянулись к кабану, оплели и подсекли коленки и свалили его на мерзлую землю. Зверь был уже не белым, а красным. Красным от крови.
   В руке у меня появился нож – блестящее белое лезвие, сияющее как звезда. Теперь я знала, что делать. Я пошла по окровавленному снегу. Кабан только зыркнул в мою сторону, но я была уверена, что, если бы он мог, он бы и сейчас меня убил.
   Я всадила нож ему в горло, а когда вытащила – кровь фонтаном хлынула на снег, на мое платье, на меня. Горячая кровь. Алый фонтан тепла и жизни.
   Снег под лужей крови протаял до жирной черной земли – и с этой земли поднялся маленький поросенок, уже не белый, а полосатый: светло-коричневый с золотыми полосками. Больше на олененка похож, чем на поросенка. Он жалобно повизгивал, но я знала, что зовет он напрасно.
   Я взяла его на руки, и он прильнул ко мне, как щенок. Он был такой живой, такой теплый. Я укутала нас обоих невесть откуда взявшимся теплым плащом. Платье у меня стало черным – не от крови черным, просто из черной материи. Поросенок уткнулся пятачком в теплую ткань. На ногах у меня оказались отороченные мехом сапожки, теплые и удобные. В руке я все еще держала нож, но лезвие было чистое, кровь словно выгорела. Пахло розами. Я повернулась: белый кабан исчез, а лозы покрылись цветами и листьями. Цветы были белые и розовые, от едва заметного розового отлива до оттенка темного румянца, а несколько роз багряные, чуть ли не пурпурные.
   Нежный сладкий аромат диких роз насытил воздух. Голые деревья по краям поля уже не казались мертвыми – почки на них набухли и выбросили листву прямо у меня на глазах. От тепла кабаньего тела и потоков горячей крови снег стал таять.
   Поросенок потяжелел. Взглянув на него, я увидела, что он вырос минимум вдвое. Я поставила его на тающий снег: поросенок рос с той же скоростью, что и прежний кабан. Как и раньше, за переменой невозможно было уследить, но он рос – так же незаметно, как распускается цветок.
   Я шагнула на снег, и быстро увеличивающийся в размерах поросенок последовал за мной, как послушный пес. На нашем пути таял снег и оживала земля. Поросенок потерял детские полоски, почернел, дорос мне до пояса и продолжал расти. Я потрогала щетину у него на спине – совсем не мягкая, обычная щетина. Кабан прижимался ко мне, я гладила его по боку. Мы шли по полю, и мир вокруг нас одевался зеленью.
   Мы дошли до вершины небольшого холма, где лучи восходящего солнца освещали холодный серый валун. В небесах на востоке алой раной вспыхнул рассвет. Солнце всходит в крови и умирает тоже в крови.
   У кабана появились клыки, маленькие загнутые вверх зубы, – но мне не было страшно. Зверь обнюхал мне руку: пятачок у него был мягче и тоньше, чем у настоящих поросят, больше похож на палец. Кабан хрюкнул: звук получился забавный и приятный, я улыбнулась. А потом он повернулся и побежал вниз по склону, флагом задрав хвост. Под его копытами земля мгновенно покрывалась зеленью.
   У меня за спиной появилась закутанная в плащ фигура, только теперь это была не зимняя Богиня-старуха. Это был мужчина выше меня ростом и шире в плечах, в плаще с капюшоном такого же черного цвета, как казавшийся уже маленьким на таком расстоянии кабан.
   Мужчина обеими руками протянул мне рог, сделанный из загнутого клыка громадного кабана. Белый, только что вырезанный, с еще запекшейся кровью. Но пока я шла, рог стал чистым и отполированным как будто долголетней службой, касаниями множества рук. И белый цвет он потерял, стал янтарным – того роскошного оттенка, что приходит с возрастом. Я не успела еще коснуться рук незнакомца, как рог оказался кубком, оправленным в золото.
   Я накрыла руки мужчины своими ладонями. Кожа у него была черная, не светлей плаща, но я знала, что передо мной не Дойл стоит, не мой Мрак, а Бог. Я заглянула под капюшон и на миг увидела кабанью голову – только мне тут же улыбнулись человеческие губы. Его лицо, как и лицо Богини, скрывала тень – потому что лик божества не открывается никому.
   Он вложил кубок мне в ладони, прижал мои руки к гладкой кости кубка. Чеканное золото оправы казалось под пальцами едва ли не мягким. Я подумала: куда девался белый нож?
   – На свое место, – ответил глубокий голос, который не принадлежал ни одному мужчине и принадлежал всем мужчинам сразу.
   Нож появился внутри кубка, острием вниз – и клинок снова сиял, словно в кубок из золота и рога упала звезда.
   – Пей и веселись! – Он рассмеялся собственному каламбуру. [1 - По-английски «веселись» – это «be merry», то есть можно понять как: «Будь Мерри».]
   Он поднес сияющий кубок к моим губам и исчез в теплых отзвуках собственного смеха.
   Я отпила из кубка. Он оказался полон сладчайшего хмельного меда – я такого никогда не пробовала, – густого, золотистого, согретого летним солнцем… Словно само лето текло у меня по языку, ласкало гортань. От одного глотка я опьянела, как никогда в жизни.
   Сила опьяняет больше любого вина.


   Я проснулась в чужой кровати. Со всех сторон на меня смотрели лица. Лица цвета чернейшей ночи, белейшего снега, молоденьких листочков, золотистого летнего солнца, цвета опавшей листвы, назначенной превратиться в роскошный чернозем, – не хватало только светлой кожи, блистающей всеми цветами хрустальной призмы, словно ее усыпали мириадами алмазов. Все так напоминало начало моего сна, что я удивленно моргнула и хотела спросить – а где пончики?
   – Приснилось что-то, принцесса Мередит? – Бас Дойла прозвучал густо, будто издалека.
   Я села в кровати; черный шелк простыней холодил нагую кожу. К голому боку прижимался мех – настоящий мех, мягкий, почти живой на ощупь. Меховое одеяло зашевелилось, и на меня заморгали сонные глаза Китто. Огромные синие глаза без белков, глаза почти на пол-лица. Цвет глаз – как у благих сидхе, а остальное – от гоблинов. Китто – наследие последней крупной войны между гоблинами и сидхе. При идеальном сложении и белой коже рост у него всего четыре фута – изящный мужчина, единственный из моих кавалеров ниже меня ростом. Укутанный в мех, он казался ребенком; личико херувимское, как на открытке к Валентинову дню. А на свет он появился на тысячу лет раньше, чем христианство получило свое название.
   Он нащупал мою руку и поглаживал ее вверх-вниз – нервный жест, среди нас обычный. Ему не нравилось, когда я молча на него смотрела. Он лежал бок о бок со мной, и сила Богини и Бога наверняка задела его краем. Окружившие постель мужчины точно что-то ощутили – по ним видно было. Дойл повторил вопрос:
   – Что случилось, принцесса Мередит?
   Я повернулась к капитану моей стражи, моему любовнику. Лицо такое же черное, как плащ, что был на мне во сне, – или как щетина кабана, что убежал в снега и вернул на землю весну. Мне пришлось зажмуриться и выровнять дыхание, чтобы хоть так избавиться от впечатлений сна. Вернуться в «здесь и сейчас».
   А потом я выпутала руки из простыней.
   Правой рукой я сжимала кубок, вырезанный из рога – древнего, пожелтевшего от времени рога, в золотой оправе с символами, которые теперь мало кто узнал бы за пределами волшебной страны. Я думала, что в левой руке окажется белый нож, но ошиблась. Рука была пустая. Я секунду на нее таращилась, а потом взяла кубок обеими руками.
   – Бог мой, – прошептал Рис. Шепот получился необычно громким.
   – Да, – сказал Дойл. – Вот именно.
   – Что он сказал, отдавая тебе кубок?
   Это спросил Эйб. У него на волосах цвета шли полосами – светло-серый, темно-серый, черный и белый, – отдельные, несмешивающиеся пряди, словно их окрасили в лучшем салоне, вот только никто их не красил. Глаза у него были серые: хоть и темнее, чем обычные человеческие глаза, но не слишком чуждые. Одень его в готский прикид – и хоть сейчас на сцену любого клуба.
   Он смотрел с непривычной серьезностью. Пьяница Эйб потешал двор столько лет, что я и не упомню. Но сейчас передо мной будто стоял кто-то другой с тем же лицом – напоминание о том, кем он был когда-то. О том, кто думал, прежде чем заговорить; о том, кто знал другие радости, кроме вечных пьянок.
   Он с трудом сглотнул и спросил опять:
   – Что он сказал?
   Теперь я ответила:
   – Пей и веселись.
   Эйб задумчиво и печально улыбнулся.
   – На него похоже.
   – На кого? – спросила я.
   – Это был мой кубок. Мой атрибут.
   Я подползла к краю постели, встала на колени и протянула ему кубок обеими руками.
   – Пей и веселись, Аблойк.
   Он покачал головой.
   – Я не заслуживаю милости Бога, принцесса. Я ничьей милости не заслуживаю.
   Меня вдруг озарило – не видение, просто уверенность.
   – Тебя не за соблазнение чужой подруги изгнали из Благого Двора. Тебя прогнали потому, что ты лишился силы, а раз ты не мог уже веселить двор вином и пирушками, Таранис тебя выставил.
   У него на ресницах задрожала слезинка. Аблойк стоял передо мной прямой и гордый, каким я никогда его не видела. Я никогда не видела его трезвым, не под воздействием вина или наркотиков. Но он – бессмертный сидхе, а значит, ни наркотики, ни алкоголь не могли погрузить его в забытье. Напиться он мог, потерять память – нет. Мог себя одурманить, но настоящего забытья ему никакой наркотик дать не мог.
   Он кивнул наконец, и слеза скатилась у него по щеке. Я поймала слезинку кубком. Капля словно устремилась на дно кубка, побежала много быстрей, чем под действием земного притяжения. Не знаю, видел ли это кто-то еще, но мы с Эйбом оба смотрели, как капля бежит по стенке кубка. Слеза скользнула по темному изгибу дна – и кубок вдруг наполнился жидкостью, она ключом рванулась вверх из закругления рога.
   Темно-золотая жидкость наполнила кубок до самых краев, и в воздухе разлился аромат ягод и меда, смешанный с острым запахом алкоголя.
   Руки Аблойка накрыли мои, точно руки Бога в видении. Я подняла кубок, и когда губы Аблойка коснулись края, сказала:
   – Пей и веселись. Пей – и будь моим.
   Он помедлил секунду; в серых глазах я видела ум, на который раньше не замечала даже намека. Он заговорил, скользя губами по краю кубка. Он хотел отпить, я чувствовала нетерпеливую дрожь его рук.
   – Когда-то моим господином был король. А когда я не смог больше играть роль придворного шута, он меня прогнал. – Дрожь в руках уменьшилась, словно с каждым словом он чувствовал себя уверенней. – Потом мной повелевала королева. Она всегда меня терпеть не могла и показывала это каждым словом и поступком, не оставляя тени сомнений.
   Руки у него согрелись и держали мои ладони ровно и твердо. Темно-серые с черным проблеском внутри антрацитовые глаза смотрели на меня.
   – Никогда моей госпожой не была принцесса, но я тебя боюсь. Боюсь того, что ты мне сделаешь. Что ты заставишь меня делать с другими. Я боюсь одним глотком привязать себя к твоей судьбе.
   Я качнула головой, но не отвела взгляда от его глаз.
   – Я не привязываю ни твою судьбу к моей, ни мою к твоей, Аблойк. Лишь предлагаю глотнуть силы, что прежде была твоей. Стань тем, кем был когда-то. Не я даю тебе этот дар, это кубок Бога, кубок Консорта. Он дал его мне, он повелел предложить тебе напиток.
   – Он говорил обо мне?
   – Не о тебе конкретно, но он повелел мне отнести кубок стражам. Богиня велела мне найти вам иную пищу. – Я нахмурилась, не зная, как объяснить то, что я видела, что делала во сне. Логичные и стройные в голове видения теряют убедительность, когда пытаешься их передать.
   Я попыталась выразить словами то, что понимала сердцем:
   – Твой только первый глоток, а будут еще другие. Отпей, и посмотрим, что будет.
   – Боюсь, – прошептал он.
   – Бойся, но пей, Аблойк.
   – Ты не презираешь меня за мой страх?
   – Только те, кто никогда ничего не боялся, могут презирать других за чувство страха. Хотя я думаю, что те, кто ничего в жизни не боятся, – или врут, или лишены воображения.
   Тут он улыбнулся, а потом даже рассмеялся, и в его смехе я уловила отзвук смеха Бога. Частица прежней божественности Аблойка веками сохранялась в этом кубке. Тень его прежней силы ждала и наблюдала. Наблюдала – и ждала того, кто найдет путь сквозь видение к холму на границе зимы и весны, на краю тьмы и рассвета, к грани, где соприкасаются смертность и бессмертие.
   Я улыбнулась в ответ на его смех, и хор мужских смешков по всей комнате меня поддержал. Такой смех заразителен. Кто-то смеется, и ты невольно смеешься с ним вместе.
   – Ты только держишь кубок в руке, – сказал Рис, – а я уже смеюсь с тобой вместе. Ты сотни лет не мог так смешить.
   Страж повернулся к нам мальчишески красивым лицом со шрамами на месте одного трехцветно-голубого глаза.
   – Пей, и узнаем, много ли осталось от того тебя, – или не пей и оставайся тенью и предметом шуток.
   – Посмешищем, – сказал Аблойк.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное