Джек Лондон.

Как аргонавты в старину…

(страница 1 из 3)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Джек Лондон
|
|  Как аргонавты в старину…
 -------


   Летом 1897 года семейство Таруотеров не на шутку всполошилось. Дедушка Таруотер, который, казалось, окончательно покорился своей судьбе и сидел смирнехонько почти полных десять лет, вдруг снова будто с цепи сорвался. На сей раз это была клондайкская горячка. Первым и неизменным симптомом таких припадков было у него то, что он начинал петь. И пел он всегда одну песню, хотя помнил из нее только первую строфу, да и то всего три строчки. Стоило ему хриплым басом, превратившимся с годами в надтреснутый фальцет, затянуть:

     Как аргонавты в старину,
     Спешим мы, бросив дом,
     Плывем, тум-тум, тум-тум, тум-тум,
     За Золотым Руном, —

   и все семейство уже знало, что ноги у него так и зудят, а мозг сверлит всегдашняя бредовая идея.
   Десять лет назад он запел свой гимн, исполнявшийся на мотив «Слава в вышних Богу» [1 - «Слава в вышних Богу» – церковный гимн, исполняющийся в конце утрени.], когда схватил патагонскую [2 - Патагония – область на юго-востоке Южной Америки, в Аргентине.] золотую горячку. Многочисленное семейство дружно на него насело, но справиться с дедушкой Таруотером было не так просто. Когда все попытки его образумить оказались напрасными, родные решили напустить на старика адвокатов, установить над ним опеку и засадить его в сумасшедший дом – мера вполне уместная в отношении человека, который четверть века назад ухитрился спустить в рискованных спекуляциях огромные владения в Калифорнии, сохранив всего какой-то жалкий десяток акров, и с той поры не выказывал никакой деловой сообразительности. Угроза призвать адвокатов подействовала на Джона Таруотера как хороший горчичник, ибо, по его глубокому убеждению, именно стараниями этих господ, умеющих драть с человека три шкуры, он и лишился всех своих земельных богатств. Немудрено поэтому, что в пору патагонской горячки одной мысли о столь сильно действующем средстве оказалось достаточно, чтобы его излечить. Он мгновенно оправился от горячки и согласился ни в какие Патагонии не ехать, чем и доказал, что находится в здравом уме и твердой памяти.
   Но вслед за тем старик совершил поистине безумный поступок, передав родным по дарственной свои десять акров земли, воды, дом, сарай и службы. К этому он присовокупил бережно хранимые в банке восемьсот долларов – все, что ему удалось спасти от былого богатства. Тут, однако, близкие не нашли нужным заключать его в сумасшедший дом, сообразив, что это лишило бы дарственную законной силы.
   – Дедушка, видать, дуется на нас, – сказала старшая дочь Таруотера, Мери, сама уже бабушка, когда отец бросил курить.
   Старик оставил себе только пару старых кляч, таратайку и свою отдельную комнатку в переполненном доме.
Больше того, заявив, что не желает быть ничем обязанным детям, он подрядился дважды в неделю возить почту из Кельтервила через гору Таруотер в Старый Альмаден, где в нагорном скотоводческом районе находились ртутные разработки. На своих клячах ему только-только хватало времени обернуться. И десять лет кряду, и в дождь и в ведро, он исправно дважды в неделю доставлял почту. Столь же аккуратно каждую субботу вручал он Мери деньги за стол. Отделавшись от патагонской горячки, он настоял на том, чтобы платить за свое содержание, и пунктуальнейшим образом вносил деньги, хотя для этого ему пришлось отказаться от табака.
   Мысли свои на этот счет старик поверял только ветхому колесу старой таруотерской мельницы, которую он собственноручно поставил из росшего здесь мачтового леса. Она молола пшеницу еще для первых поселенцев.
   – Э-э! – говорил он. – Пока я сам себя могу прокормить, они не упрячут меня в богадельню. А раз у меня теперь нет ни гроша, никакой мошенник-адвокат не пожалует сюда по мою душу.
   И вот, поди ж ты, за эти именно весьма разумные поступки Джона Таруотера стали почитать в округе полоумным!
   Впервые он запел «Как аргонавты в старину» весной 1849 года, когда, двадцати двух лет от роду, заболев калифорнийской горячкой, продал двести сорок акров земли в Мичигане, из которых сорок уже были расчищены, на все вырученные деньги купил четыре пары волов и фургон и пустился в путь через прерии.
   – В форте Холл [3 - Форт Холл – форпост и торговый порт в юго-восточной части штата Айдахо.] мы разделились: часть переселенцев повернула на север к Орегону, а мы двинулись на юг, в Калифорнию, – так он неизменно заканчивал свой рассказ об этом тяжелом переходе. – И в долине Сакраменто [4 - Сакраменто – крупнейшая река в Калифорнии, место добычи золота в период «золотой лихорадки».], где Каш-Слу, мы с Биллом Пингом в кустарниках ловили арканом серых медведей.
   Долгие годы он занимался извозом, промывал золото, пока наконец на деньги, вырученные от продажи своей доли в прииске Мерсед [5 - Мерсед – город в центральной Калифорнии, один из главных центров золотодобычи в период «золотой лихорадки».], не обосновался в округе Сонома [6 - Сонома – округ в западной Калифорнии.], удовлетворив таким образом присущую веку и унаследованную от отцов и дедов ненасытную жадность к земле.
   Все десять лет, что старик развозил почту в Таруотерском районе, вверх по долине реки Таруотер и через Таруотерский хребет – территория, некогда почти целиком входившая в его владения, – он мечтал вернуть эти земли, прежде чем ляжет в могилу. И вот теперь, распрямив согбенное годами большое костлявое тело, с вдохновенным пламенем в крохотных, близко посаженных глазках, старик опять запел во все горло свою старую песню.
   – Ишь заливается… слышите? – сказал Уильям Таруотер.
   – Совсем спятил старик, – посмеялся поденщик Хэррис Топпинг, муж Энни Таруотер и отец ее девятерых детей.
   Дверь отворилась, и на пороге кухни показался дедушка Таруотер; он ходил задать корм лошадям. Песнь оборвалась, но Мери была в тот день не в духе потому, что обварила себе руку, и потому, что внучонка, которого начали прикармливать разбавленным по всем правилам коровьим молоком, слабило.
   – Пой не пой, ничего у тебя не выйдет, отец, – накинулась она на старика. – Прошло времечко, когда ты мог очертя голову скакать в какой-нибудь Клондайк, пением-то ведь сыт не будешь.
   – А я вот голову даю на отсечение, что добрался бы до Клондайка и накопал столько золота, что хватило бы выкупить таруотерскую землю, – спокойно возразил он.
   – Старый дуралей! – буркнула себе под нос Энни.
   – Меньше чем за триста тысяч да еще с лишком ее не выкупишь, – пытался образумить отца Уильям.
   – Вот я и добыл бы триста тысяч да еще с лишком, только бы мне туда попасть, – невозмутимо возразил дедушка Таруотер.
   – Слава Богу, что туда не дойти пешком, а то вмиг бы отправился, знаю я тебя! – крикнула Мери. – Ну а пароходом стоит денег.
   – Когда-то у меня были деньги, – смиренно заметил старик.
   – А теперь у тебя их нет, так что и толковать не о чем, – сказал Уильям. – Прошло то времечко. Когда-то ты с Биллом Пингом медведей арканом ловил. А теперь и медведи все перевелись.
   – Все равно…
   Но Мери не дала ему договорить. Схватив с кухонного стола газету, она яростно потрясла ею перед самым носом своего престарелого родителя.
   – А ты читал, что рассказывают тамошние золотоискатели? Вот оно черным по белому написано. Только молодые да сильные выдерживают. На Клондайке хуже, чем на Северном полюсе. Сколько их там погибло! Взгляни-ка на портреты. А ты лет на сорок старше самого старого из них.
   Джон Таруотер взглянул, но сейчас же уставился на другие снимки на той же испещренной кричащими заголовками первой странице.
   – А ты взгляни, какие они оттуда самородки привезли, – сказал он. – Уж я-то знаю толк в золоте. Худо-бедно, двадцать тысяч добыл из Мерседы? Кабы ливень не прорвал мою запруду, так и все бы сто добыл. Попасть бы только в Клондайк…
   – Как есть рехнулся, – чуть ли не в глаза старику бросил Уильям.
   – Это ты про отца родного! – мягко пожурил его старик Таруотер. – Посмел бы я сказать такое твоему деду, он бы мне все кости переломал вальком.
   – Да ты и в самом деле рехнулся… – начал было Уильям.
   – Может, ты и прав, сынок. А вот дед твой, тот был в здравом уме и не потерпел бы такого.
   – Дедушка, видно, начитался в журналах про людей, которые разбогатели, когда им уже за сорок перевалило, – с насмешкой сказала Энни.
   – А почему бы и нет, доченька? – возразил старик. – Почему бы человеку и после семидесяти не разбогатеть? Мне-то семьдесят ведь только нынешний год стукнуло. Может, я бы и разбогател, кабы в этот самый Клондайк попал.
   – Так ты туда и не попадешь, – срезала его Мери.
   – Ну что ж, нет так нет, – вздохнул он, – а раз так, можно, пожалуй, и на боковую.
   Старик встал из-за стола, высокий, тощий, мосластый и корявый, как старый дуб, – величественная развалина крепкого и могучего когда-то мужчины. Косматые волосы и борода его были не седые, а белоснежные, на огромных узловатых пальцах торчали пучки белой щетины. Он пошел к двери, отворил ее, вздохнул и остановился, оглядываясь на сидящих.
   – А все-таки ноги у меня так и зудят, так и зудят, – пробормотал он жалобно.

   На следующее утро дедушка Таруотер, засветив фонарь, покормил и запряг лошадей, сам позавтракал при свете лампы и, когда все еще в доме спали, уже трясся вдоль речки Таруотер по дороге в Кельтервил. Два обстоятельства были необычны в этой обычной поездке, которую он проделал тысячу сорок раз с тех пор, как подрядился возить почту. Первое – то, что, выехав на шоссе, старик повернул не к Кельтервилу, а на юг, к Санта-Росе [7 - Санта-Роса (точнее, Санта-Роза) – город на западе Калифорнии в долине Сонома.]. А второе – что уже и вовсе странно – у него был зажат между коленями бумажный сверток. В свертке находилась его единственная еще приличная черная пара, которую Мери давно уже не приказывала ему надевать, не оттого, как догадывался он, что сюртук очень обносился, а потому, что дочь считала одежду достаточно еще приличной, чтобы отца в ней похоронить.
   В Санта-Росе, в третьеразрядной лавке подержанного платья, он, не торгуясь, продал пару за два с половиной доллара. Тот же услужливый лавочник дал ему четыре доллара за обручальное кольцо покойной жены. Лошади и шарабан пошли за семьдесят пять долларов; правда, наличными он получил всего двадцать пять. Встретив на улице Алтона Грэнджера, которому он никогда не поминал раньше про взятые им еще в семьдесят четвертом году десять долларов, Таруотер теперь напомнил ему о долге и тотчас получил деньги. Старик перехватил доллар даже у известного всему городу горького пьяницы, который, как это ни удивительно, оказался при деньгах и с радостью ссудил человека, не раз угощавшего его виски в дни своего благоденствия, – после чего с вечерним поездом Таруотер отбыл в Сан-Франциско.
   Две недели спустя с тощим вещевым мешком за плечами, где лежали одеяла и кое-какая теплая одежонка, старик высадился на берег Дайи в самый разгар клондайкской горячки. На берегу стоял сущий содом. Тут было сложено в кучи и разбросано прямо на песке не меньше десяти тысяч тонн всяких припасов и снаряжения, вокруг которых металось два десятка тысяч пререкавшихся и оравших во всю глотку людей. Цена за доставку груза через Чилкутский перевал к озеру Линдерман сразу подскочила: вместо шестнадцати центов за фунт индейцы запрашивали теперь тридцать, что составляло шестьсот долларов за тонну. А полярная зима была уже не за горами. Все это знали, и каждый прекрасно понимал, что из двадцати тысяч приезжих лишь очень немногие переберутся через перевалы, остальным же предстоит зазимовать в ожидании нескорой весенней оттепели.
   Вот на этот-то берег и ступил старый Джон, миновал его и, мурлыча под нос свою песенку, с ходу направил стопы прямо вверх по тропе к перевалу, как древний аргонавт, не заботясь о снаряжении, потому что снаряжения у него никакого и не было. Ночь он провел на косе в пяти милях вверх по течению Дайи; выше этого места уже нельзя было плыть даже на каноэ. Река, бравшая свое начало от высокогорных ледников, вырывалась здесь из мрачного ущелья и превращалась в бурный поток.
   И здесь рано утром он был свидетелем того, как щупленький человек, не более ста фунтов весом, шатаясь под тяжестью привязанного за плечами стофунтового мешка с мукой, опасливо переправлялся по бревну. Видел он и то, как человечек сорвался с бревна, упал вниз лицом в тихую протоку, где не было и двух футов глубины, и преспокойно стал тонуть. Ему вовсе не хотелось так легко расстаться с белым светом; просто мешок, весивший столько же, сколько и он сам, не давал ему подняться.
   – Спасибо, старина, – сказал он Таруотеру, когда тот помог ему встать на ноги и выкарабкаться на берег.
   Расшнуровывая башмаки и выливая из них воду, незнакомец разговорился, затем вытащил золотой и протянул его своему спасителю.
   Но старик Таруотер, у которого зуб на зуб не попадал после ледяной ванны, отрицательно покачал головой:
   – Вот по-приятельски с тобой перекусить, пожалуй, не откажусь.
   – Ты что, еще не завтракал? – с явным любопытством оглядывая Таруотера, спросил человечек, который назвался Энсоном и которому на вид было лет сорок.
   – Маковой росинки во рту не было, – признался Джон Таруотер.
   – А где ж твои припасы, отец? Впереди?
   – Нету у меня никаких припасов.
   – Думаешь купить продовольствие на месте?
   – Не на что покупать, дружище, денег нету ни цента. Да это не важно, мне бы сейчас вот перехватить чего-нибудь горяченького.

   В лагере Энсона – примерно в четверти мили дальше – Таруотер увидел долговязого рыжебородого мужчину лет тридцати; он, чертыхаясь, тщетно пытался разжечь костер из сырого тальника. Представленный как Чарльз, молодой человек всю свою злость перенес на старика и сердито посмотрел на него исподлобья, но Таруотер, делая вид, что ничего не заметил, занялся костром: рыжебородый умудрился наложить камней с подветренной стороны. Таруотер откинул их, утренний ветерок усилил тягу, и вскоре вместо валившего от тальника дыма заполыхал огонь. Тут подоспел и третий их компаньон, Билл Уилсон, или Большой Билл, как прозвали его товарищи, с тюком в сто сорок фунтов весом, и Чарльз подал весьма скверный, по мнению Таруотера, завтрак. Каша сверху не проварилась, а снизу подгорела, бекон обуглился, кофе больше походил на помои.
   Наспех проглотив завтрак, трое компаньонов забрали лямки и отправились назад по тропе примерно за милю, к месту последней стоянки, чтобы перетащить остатки своего добра. Но и старик Таруотер тоже не сидел сложа руки. Он почистил котел, вымыл миски, натаскал валежника, зашил порванную лямку, наточил кухонный нож и лагерный топорик и по-новому увязал кирки и лопаты, чтобы ловчее было нести.
   За завтраком старика поразило, что Энсон и Большой Билл почему-то с особым почтением относятся к Чарльзу. И когда Энсон, принеся очередной стофунтовый тюк, сел передохнуть, Таруотер издалека завел об этом разговор.
   – Видишь ли, – ответил Энсон, – мы поделили между собой обязанности. У нас у каждого своя специальность. Я вот, к примеру, плотник. Когда мы доберемся до озера Линдерман, навалим лесу и распилим на доски, постройкой лодки распоряжаться буду я. Большой Билл – шахтер и лесоруб. Так что он будет ведать разделкой леса и всем, что касается добычи. Больше половины нашего груза уже на перевале. Мы все деньги спустили индейцам, чтобы подтащить хоть эту часть на Чилкут. Наш четвертый компаньон сейчас там и пока один перетаскивает снаряжение вниз. Его зовут Ливерпул. Он – моряк. Так вот, когда построим лодку, всем переходом по озерам и рекам до самого Клондайка командовать будет он.
   – А Чарльз? Этот мистер Крейтон, по какой он части?
   – Он у нас за коммерсанта и распорядителя. Когда до этого дойдет, он будет заправлять всеми делами.
   – Н-да… – задумчиво протянул Таруотер. – Вам повезло! Компания подобралась всех мастей!
   – Еще как повезло-то, – простодушно согласился с ним Энсон. – И ведь все, понимаешь, вышло случайно. Отправлялись каждый сам по себе, в одиночку. А на пароходе, когда шли из Сан-Франциско, познакомились и решили ехать артелью… Ну, мне пора, не то Чарльз, чего доброго, начнет меня шпынять, что я не управляюсь со своей долей груза. А как мне, мозгляку, который весит всего-то сто фунтов, сравняться с детиной в сто шестьдесят!
   Притащив в лагерь еще один тюк и заметив, как ловко старик все там прибрал и устроил, Чарльз сказал Таруотеру:
   – Хочешь, оставайся, приготовишь нам чего-нибудь к обеду.
   И Таруотер состряпал обед на славу, перемыл всю посуду, а к ужину подал великолепную свинину с бобами и испек в сковороде такой восхитительный хлеб, что трое компаньонов объелись и чуть не полегли костьми. Вымыв посуду после ужина, он нащепал лучины, чтобы утром не канителиться с костром и побыстрее приготовить завтрак, показал Энсону, как нужно обуваться, чтобы не стирались ноги, спел «Аргонавты в старину» и рассказал им о великом переходе через прерии в сорок девятом году.
   – Убей меня Бог, это первый порядочный привал с тех пор, как мы высадились, – сказал Большой Билл, выбивая трубку и принимаясь стаскивать башмаки на ночь.
   – Так-то вроде лучше будет, ребята, а? – добродушно спросил Таруотер.
   Все утвердительно кивнули.
   – Тогда, ребятки, у меня к вам есть предложение. Хотите – принимайте его, хотите – нет, а уж выслушать извольте. Вам нужно торопиться попасть на место до ледостава. А один из вас половину времени тратит на стряпню, вместо того чтобы таскать груз. Если я буду на вас стряпать, дело у вас пойдет веселее. И еда будет получше, а с хорошей еды работа спорится. Между делом и я подсоблю с переноской, и побольше, чем вы думаете; не смотрите, что старик, – силенка еще есть.
   Большой Билл и Энсон одобрительно было закивали головой, но Чарльз их опередил.
   – А что ты за это хочешь? – осведомился он у старика.
   – Это уж как все решат.
   – Так дела не делаются, твое предложение, тебе и условия ставить, – отчитал его Чарльз.
   – Я вот как думал…
   – Небось хочешь, чтобы мы тебя всю зиму кормили? – перебил Чарльз.
   – Какое там! Мне бы только добраться до Клондайка на вашей лодке, и на том великое спасибо.
   – Да ведь у тебя нет никаких припасов, старик. Ты с голоду там помрешь.
   – Кормился же я как-то до сих пор, – отвечал Таруотер, и в глазах его зажглись лукавые огоньки. – Вон уж семьдесят стукнуло, а с голоду не помер.
   – А подпишешь бумагу, что по прибытии в Доусон обязуешься сам заботиться о своем пропитании? – деловито осведомился Чарльз.
   – Почему не подписать, подпишу, – отвечал старик.
   Но Чарльз опять не дал товарищам выразить свое удовлетворение состоявшейся сделкой.
   – И вот что еще, старик. Нас ведь четверо компаньонов, такие вопросы мы обязаны решать сообща. Впереди с главным грузом Ливерпул, он хоть и молодой, но согласие его тоже требуется, раз его сейчас здесь нет.
   – А что он за человек? – полюбопытствовал Таруотер.
   – Моряк. Сорвиголова и буян. Характер у него неважный.
   – Да, горяченек, – подтвердил Энсон.
   – А уж сквернослов и богохульник страсть какой! – удостоверил Большой Билл. Однако тут же добавил: – Но справедлив, этого у него не отнимешь.
   Энсон одобрительно закивал, присоединяясь к похвале.
   – Ну что ж, ребята, – сказал Таруотер. – В свое время я отправился в Калифорнию и добрался до нее. Доберусь и до Клондайка. Сказал: доберусь – и доберусь. И свои триста тысяч из земли добуду, это тоже верно. Как сказал, так оно и будет, потому деньги мне позарез нужны. А дурного характера я не боюсь, лишь бы парень был честный да справедливый. Попытаю счастья, пойду с вами, пока его не нагоним. А уж если он откажет, что ж, в накладе останусь я один. Только мне не верится, чтобы он отказал. До ледостава остались считанные дни, да и поздно мне искать другой оказии. А уж раз я до Клондайка непременно доберусь, значит, нипочем он мне не откажет.
   Старый Джон Таруотер вскоре стал одной из самых примечательных фигур на Клондайкской тропе, где путникам никак нельзя было отказать в своеобразии и красочности. Тысячи людей, которым приходилось отмерять каждую милю пути раз по двадцать, чтобы на своем горбу доставить до места полтонны груза, уже знали его в лицо и, встретив, дружески называли «Дедом Морозом». И всегда старик дребезжащим от старости фальцетом пел за работой свой гимн. Три спутника Таруотера не могли на него пожаловаться. Пусть суставы его плохо гнулись – он не отрицал, что у него небольшой ревматизм, – пусть двигался он медленно, с хрустом и треском, зато он был неустанно в движении. Спать он укладывался последним и вставал раньше всех, чтобы еще до завтрака напоить товарищей кружкой горячего кофе, прежде чем они с первым тюком отправятся к новой стоянке. А между завтраком и обедом и обедом и ужином он всегда ухитрялся и сам перетащить тюк-другой груза. Однако не больше чем в шестьдесят фунтов весом. Это был его предел. Он мог взвалить на себя и семьдесят пять фунтов, но тогда очень скоро сдавал. А один раз, попытавшись дотащить тюк в девяносто фунтов, свалился на тропе и потом несколько дней чувствовал противную дрожь и слабость в ногах.
   Труд, неустанный труд! На тропе, где даже привычные к тяжелой работе мужчины впервые узнавали, что такое труд, никто соразмерно со своими силами не трудился больше, чем старик Таруотер. Подгоняемые страхом перед близостью зимы, подхлестываемые страстной жаждой золота, люди работали из последних сил и падали у дороги. Одни, когда неудача становилась явной, пускали себе пулю в лоб. Другие сходили с ума. Третьи, не выдержав нечеловеческого напряжения, порывали с компаньонами и ссорились насмерть с друзьями детства, которые были ничем их не хуже, а только так же измучены и озлоблены, как и они.
   Труд, неустанный труд! Старик Таруотер мог посрамить их всех, несмотря на треск и хруст в суставах и мучивший его сухой кашель. С раннего утра и до позднего вечера, на тропе и в лагере, он всегда был на виду, всегда что-то делал и всегда по первому зову «Дед Мороз» с готовностью откликался. Как часто усталые путники, прислонив к сваленному дереву или выступу скалы рядом с его тюком и свои, просили:
   – А ну-ка, дед, спой нам песенку о сорок девятом годе.
   И когда Таруотер, тяжело дыша, исполнял их просьбу, снова взваливали на себя поклажу, говорили, что ничто так не подымает дух, и шли дальше.
   – Если кто честно заработал свой проезд, – сказал как-то Большой Билл компаньонам, – так это наш старикан.
   – Что верно, то верно, – подтвердил Энсон. – Для нас он просто находка, и я лично не прочь бы принять его в нашу артель на полных правах…
   – Еще чего? – вмешался Чарльз Крейтон. – Приедем в Доусон – и до свидания, как уговорились. Какой смысл тащить с собой старика, чтобы его там похоронить. А кроме всего прочего, здесь ждут голода, и каждый сухарь будет на счету. Не забывайте, что нам придется всю дорогу кормить его из своих запасов. Так что, если в будущем году нам нечего будет кусать, пеняйте на себя. Пароходы доставляют продовольствие в Доусон к середине июня, а до этого еще девять месяцев.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное