Дмитрий Липскеров.

Леонид обязательно умрет

(страница 5 из 27)

скачать книгу бесплатно

Соитие с ней с его, антоновской, стороны подходило к концу, он часто, но все же сдержанно задышал, выставив вперед нижнюю челюсть. Такая особенность у него была.

Ее тело внезапно содрогнулось от конвульсий. Платон даже подумал, что все закончится одновременно, но она соскользнула с него бесценным кольцом, не предназначавшимся для плебейского пальца, перевернулась на живот и блевала на пол долго-долго…

Капитан Платонов, пролившись без толку в постельное белье, испытывающий унижение и неудовлетворенность, без особого сострадания смотрел, как ее тело изрыгает непереваренные остатки китайской гадости, произведенной отечественными поварами с казахской внешностью. Уж он-то знал всю «кухню» в китайском ресторане.

Между позывами она, задыхаясь, проговорила:

– Не из-за вас это… Умираю…

«Конечно, – подумал зародыш. – А то из-за кого?»

Он продолжал испускать свои ядовитые нано-частицы, более не желая ощущать в ее внутренностях, в соседстве с собой чей бы то ни было чужой детородный орган.

Уж как ее, бедную, выворачивало, как корежило!..

Платону представилась картина женского тела во всем его реалистическом виде. Тело, которому совершенно наплевать на чужой глаз. Он поначалу был удивлен, что, даже стоя на коленях, задом к нему, упершись дрожащими руками в пол и изрыгаясь грязью, эта мучающаяся молодая женщина все равно оставалась привлекательной. Какая-то природная одаренность охраняла ее тело во всех ситуациях от неэстетических поз или все телоположения делало эстетичными, и Платон вдруг ощутил сильнейшее сексуальное возбуждение.

Ему было несвойственно так быстро восстанавливаться. Тем более что объект вожделения в данный момент отчаянно страдал. Платон отметил в себе ранее ему неизвестное чувство влечения к страданию, был даже слегка ошеломлен таким аморальным и нездоровым самоосознанием, но произошедшим в нем химизмам сопротивляться оказался не в силах.

Драгоценное кольцо вновь примерил на свой палец плебей. И чем больше она страдала, тем яростней и сильней становился капитан КГБ.

Так в первый раз эмбрион на практике осознал, что не на все его воля. Космос ему не принадлежит, хотя он его полноправный житель. Просторы Вселенной могут бороздить все, кому угодно, даже чужаки, хочет этого Вселенная или не желает этого вовсе. Насилие – главное несоответствие порядку вещей, установленному Богом. Он противоречия устранять не желает, пустив все на самотек. Ему же – малой конечной субстанции, оставалось лишь из всех сил вырабатывать яд, чтобы отомстить ей за чужое вторжение.

Совершеннейшая аномалия произошла и с ней.

В первую секунду, от насильственного вторжения капитана, она испытала вместе с рвотными корчами и чувство ненависти ко всему мужскому роду, тем более что мужское отличие ворвалось в совсем не предназначенное природой для этого место. Во вторую секунду ее вновь вывернуло, да так мучительно, что зрение от скакнувшего давления расфокусировалось и глаза перестали различать паркетины перед самым носом… Через пятнадцать секунд, совершенно не готовая к тому, она испытала такой невероятной силы финальный аккорд сладострастия, будто по клавишам фортепиано, как по наковальне, грохнули молотом, словно в ее теле слились все временные реки и само время остановилось, оставив лишь внутри нее вечный отзвук финального аккорда.

У Платона Антонова все было скромнее.

Это по сравнению с ее достижением. Но по меркам его нервной системы ощущение было из ряда вон выходящим. Словно он готовился выстрелить из обычного «ТТ», а вместо этого испытал новое оружие.

Он еще долго трясся всем телом, а ее сознание вовсе отсутствовало на этой земле…

Так капитан КГБ Платон Антонов вошел в ее жизнь. Не с охапкой алых роз зимой к парадному подъезду, не с бесконечной пачкой денег и утонченной красотой лысины абрека, а прокрался через черный вход, ненарочно гаденько и оттого так сладенько!..

Он никогда не оставался у нее ночевать. Вернее, она не позволяла. Мягко, несвойственно собственному характеру, просила его уйти, хотя еще несколько минут назад кричала в исступленном наслаждении так, что у Слоновой Катьки во вставных челюстях ломило, а Се-Се плакал навзрыд, ощущая себя совершенно несчастным. Настоящие путешественники всегда обходятся без женщин, успокаивая себя, глотал море из собственных слез горняк!..

Она говорила, что ни с кем не может ночевать, что натура у нее такая – проспать всю жизнь в одиночестве, и не в капитане вовсе дело.

Он не спорил, всегда уходил, лишь долго-долго смотрел на прощание в ее чистые глаза. Чего-то там силился выглядеть…

Как раз все дело заключалось именно в нем.

Юлька мучилась двойственным состоянием отчаянно. Видеть не могла его гэбэшную физиономию, но, когда глаза закрывала, мозги тотчас затуманивались, а тело ожидало вторжения.

Эмбрион тоже не собирался сдаваться, травил ее кровь нещадно, превратив лицо молодой женщины из полного жизнью, спелого и розового, совсем в чахоточное, с ввалившимися щеками.

На работе единственная подруга Ксана все допытывалась, что происходит, советовала пойти к врачу, но Юлька отнекивалась, успокаивая, что все нормально, мол, осенняя тоска в ней поселилась.

Бросая подругу, она садилась за свой рабочий стол и без устали отвечала на письма радиослушателей, относясь к строчкам, выходившим из-под ее руки, со всей душевностью, со всем состраданием, на которое был способен ее организм. А потом, сопереживая, она составляла концерты по заявкам. Кому она сострадала?..

«…мой сын Николай находится в Псковской колонии… Передайте, пожалуйста, для него песню в исполнении Муслима Магомаева…»

«…Женечке, единственной, которую я любил… Пусть она послушает, там, на небесах… “огромное небо, одно на двоих”…»

«…спасибо вам, Юлечка! Хорошие вы концерты делаете, сердечные…»

Иногда, в эпистолярный период, ей являлось лицо Пашки Северцева, смотрящее из пространства грустными глазами. Пашка иногда спрашивал, как из преисподней: «А меня кто пожалеет?»

Потом она решилась. Поинтересовалась у Платона до постели.

– Что с ним сделали?

– С кем? – не понял капитан, аккуратно вешая брюки на спинку стула.

– С Северцевым.

– Понятия не имею…

Он обнял ее что есть силы. А ее опять затошнило.

– Узнай! – почти приказала она.

– Любишь? – сдержанным шепотом поинтересовался он.

– Тебя люблю, – соврала с трудом.

– Узнаю, – пообещал он. – Криницин – его фамилия…

Уж как эмбрион корчился всеми своими уже достаточно прибывшими клетками, как ненавидел капитанскую «доблесть», а еще более испытывал отвращение к ней, которая поменяла извращенную похоть на любовь к отцу. Он, еще безвестный, безымянный, продолжал мстить, чем мог, заставляя Юльку блевать именно в моменты соития с Антоновым, прививая матери стойкое ощущение, что мучения ее все от мрачного капитана исходят, от его ненормальной страсти.

Конечно, где-то в глубине себя он понимал, что именно эта ненормальность и удерживает родительницу возле чужого ей человека, но соглашаться, смириться зародыш с этим не желал, а потому Юлька исправно блевала, впрочем, как и испытывала праздничный утробный салют.

А как-то вечером Антонов уже в дверях, уходя, коротко сказал:

– Расстреляли.

– Что? – сначала не поняла она, расставшаяся в мыслях с капитаном как полчаса. – Что?

– Расстреляли твоего Криницина… Ну, Северцева… Третьего дня и расстреляли…

И захлопнул дверь.

Потом он не приходил три дня, а она все это время провалялась на тахте почти в забытьи. Ее даже не тошнило по утрам.

Звонил телефон надрывно. Ксанка, наверное. Но она ничего не слышала, старалась не слышать…

Эмбриону было даже не по себе от чувства жалости к собственной матери.

Так ей и надо, думал он, но яды все же не пускал, продолжая размышлять о материнском Космосе и о глупой ерунде, которая случается с носительницами Вселенной. Если бы они знали, целой частью чего они являются, вероятно, их мозг женский со временем развился бы до мужского, а так лишь бабьи бесплодные муки!.. Мужчины же подспудно осознают, что являются ненужным звеном в цепи эволюции, а оттого их серое вещество развивается куда как быстрее и мощнее, чем женское. А все для одной цели – желание осознать, почему они не нужны? Как так случилось, что в них – деятелях науки, искусств, философах, осмысляющих бытие, – Космос, по гамбургскому счету, и не нуждается… А вот так!.. Вот потому!..

Для физиологических радостей, для мыслительного процесса, двигающего научно-технический прогресс, они еще сгодятся, чтобы Космосу не напрягаться самому. Мужская особь работает на комфорт Космоса. Так муравьи работают на матку. Помрет матка, конец всему муравейнику!..

Антонов появился в третий вечер, под самую ночь. Изголодавшийся, он жадно целовал ее шею, а она, подождав, пока чекист насытится поцелуем, как комар, не жравший полжизни, затем оттолкнулась от него негрубо и от окна, прижавшись спиной к подоконнику, вопросила:

– Откуда знаешь?

Он не понял вопроса, глянул на нее с удивлением, продолжая расстегивать ремень. Платон за время встреч с Юлькой похудел и накануне проворачивал шилом новую дырочку в поясе из кожзаменителя. Сейчас эта дырочка разъехалась, и ремень можно было выкидывать.

Он понял.

– Ты забыла, где я работаю.

– Как же так быстро?

– А чего тянуть? За тройное убийство… – Он свернул ремень в клубок и, словно змею, положил на сервант. – Знаешь, как он их убивал?

– Не хочу, – отвернулась она к окну. Смотрела на зеленые купола церкви, стараясь не слушать.

Но ему надо было сказать.

– Одному охраннику в глаз выстрелил. Такая огромная черная дыра в голове. Кулак можно засунуть! Второго – в живот. Он за пять минут до того плотно пообедал… Часа два мучился бедняга, прежде чем отбыть на тот свет…

Платон замолчал, делая намеренную паузу, ожидая ее вопроса.

И она случайно спросила:

– А третий?

– Третий?.. – Капитан стянул синие военные трусы, аккуратно положил на сиденье стула. Подошел к ней, обнял за талию, провел рукой внизу живота, отчего она, ненавидя себя, задрожала всем существом, но нижняя часть ее тела уже зажила отдельной жизнью, затерлась о его обнаженность, нетерпеливо ожидая вторжения. – Третий?.. Третьим, вернее третьей, была девочка четырнадцати лет… Она шла мимо… – И он ловко соединился с нею, так патрон входит в отлично смазанное ружье.

– Случайно? – Она застонала, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

– Как же! Чтобы потом не признала! Прямо в сердечко пулька попала. Единственная дочка была у родителей. Налюбоваться не могли. Холили, лелеяли… Семья инвалидов. У него что-то с ногами, у матери глаза почти не видели… А дочку нормальную родили…

«Сволочь!» – ругался зародыш. Ругал он этим словом и отца, и гэбэшника. Обоих ненавидел. Одного за собственное возникновение, другого за насилие. Но вот что самое интересное: задавая себе вопрос, хотел бы он быть сотворенным женского полу, то есть Космосом, зародыш отвечал себе честно – нет. Нет, нет и нет!!! Лучше быть исследователем, чем тем, что исследуют!.. Быть похожим на свою мать он уже в утробе не желал. Чтобы тебя насильно чихвостили, а ты бы еще удовольствие от этого получал!.. Спасибо!.. В этой ситуации роль капитана, пусть и омерзительная, зародышу больше нравилась, да и расстрелянный отец, хоть и убийцей создан, вызывал определенное сочувствие. Быть похотливой сукой, когда тебе Божественным провидением отведено место Вселенной, ужаснее не придумаешь!.. А это – его мать!

Он поднатужился и выделил тройную порцию яда.

Она чуть было не захлебнулась.

– Расстреливают очень просто, – продолжал капитан. Он знал, что каждого интересует данный процесс, столько всякого намысливают про это. – Никаких урановых рудников, никакой специальной машины… Выводят из камеры, ведут в специальное помещение, ставят к стенке и зачитывают приговор. «Именем Российской Федерации… Назначенное судом наказание… Привести в исполнение»… Потом стреляют. Стараются в затылок, чтобы меньше мучился. Потом врач свидетельствует смерть и время ее наступления…

На момент конца антоновского рассказа она уже кричала в полный голос. Затыкал в своей комнате уши Се-Се. С проваленным ртом смотрела отупело на стакан с челюстью Слоновая Катька… Кричала отчаянно, а Платон доходил уже молча, выставив вперед нижнюю челюсть. Вурдалак, да и только…

– Где его похоронили?

– Расстрелянных не хоронят. – Уже через минуту его челюсть вернулась в обычное человеческое состояние. – Их бесследно закапывают. Когда сжигают…

Она не могла на него смотреть. Ненавидела и себя, и его. Себя знала за что. Его – нет. Вероятно, за то, что не любила.

– А вдруг судебная ошибка? – вскидывалась она. – Разве не бывает?

Он уже одевался, зная, что ночевать она его не допустит. Считал ее сукой за это. Был зависим до болезни, мучился, находясь без нее, отчаянно, но поделать ничего не мог. Оставалось лишь мстить по-мелкому. Что он и делал…

– Ошибки бывают. Тракторист-целинник, говоришь?.. Ты его руки видела? Он за всю жизнь лопаты в руках не держал. Только пачки денег и бабские задницы!

На этих своих словах у него защемило в груди, обдало адреналином кишки. Представил ее ягодицы в руках с холеными наманикюренными пальцами.

Ей было и так впору вешаться, а здесь ноги не удержали, и она сползла по стене, откинув голову на горячую батарею. Первый раз при нем заплакала. Вспомнила Пашкины пальцы…

Рыжая, бледная, как луна, голая…

Сука-а!!! – вскипел в нем адреналин.

Он сумел промолчать, тихо произнес «пока» и вышел вон.

Утром следующего дня в Юлькину коммунальную квартиру ворвалась Ксанка. По пути к комнате подруги она высокомерно оглядела Се-Се, который за глаза называл ее селедкой или драной оглоблей. Ему всегда хотелось спросить ее, не играла ли она когда-нибудь в баскетбол с мужчинами, но природная скромность не позволяла. Слоновая Катя сравнивала подругу Юльки с длинным белогвардейским мундштуком для папирос. Почему белогвардейским, ей самой было неизвестно, но точно не красноармейским. Бабского в Ксанке имелось мало, если не сказать совсем ничего – полнейшая Юлькина противоположность. Шкелетина, басит прокуренным голосом, ни задка, ни передка… Слоновой Катьке нравились лишь кольца на Ксанкиных пальцах. Массивные, с большими камнями, зелеными и лазурными. Она тоже такие хотела… Еще Катька знала, что у Ксанки есть мужчина по имени Чармен, или прозвище у него такое… Видала раз, но мельком… Такие нравились ей – небольшого роста, со жгучими черными глазами, с такими же черными волосами, украшенными волнистыми седыми прядями. С носом армянина или еврея, этот Чармен казался мужчиной крепким, крутого нрава. Приходил на давний Юлькин день рождения. Вел Ксанку не под руку, а держал за предплечье заросшими черными волосами пальцами, словно косулю за горло, чтобы даже не решалась. У него тоже имелось замечательное кольцо, скорее перстень, с золотой ящеркой, прилепленной к камню…

– Здрасьте, – пронеслась по коридору Ксанка.

Се-Се не расслышал приветствия, а Катька коротко напутствовала гостью.

– Ты предупреди ее, чтобы не орала ночами! Выселим на сто первый километр!

Шкелетина в ответ даже не удостоила чернь поворотом головы. Грохнула толстенной Юлькиной дверью.

Она лежала в несвежей постели, уставив свои чистые глаза в потолок с лепниной, сохранившейся с дореволюционных времен.

Ксанка не ругала ее, не увещевала взять себя в руки, просто пробасила коротко:

– Рассказывай!

И она все выложила. Бесстрастным голосом.

Поведала зачем-то о подполковнике с голубым стеклянным глазом, о расстрелянном Пашке и о гэбэшнике Антонове, которого ненавидит, но по-бабски без него не может, такого у нее не было, она даже блюет от кайфа.

Ксанка здесь немного удивилась, но вида не показала. В ее сексуальном опыте подобного не имелось.

– Он в КГБ работает, – повторила Юлька.

– Радостно, – резюмировала Ксанка, закурила длиннющую «Яву-100», за секунды наполнив комнату клубами дыма. В нем, седом, тотчас заиграло солнце, выскользнувшее из-за зеленого церковного купола.

Юльке от вкуса табака, от Ксанкиного запаха чистого тела, смешанного с французскими духами, которые где-то умудрялся раздобыть Чармен, от солнечного луча вдруг стало чуточку легче, она даже улыбнулась, но здесь рвотный позыв заставил ее тело метнуться, выворачивая желудок наизнанку.

Ксанка за мучениями подруги наблюдала со спокойствием отлично просоленной селедки. Прав был Се-Се… С удовольствием затягивалась сигаретиной, пока не скурила третью до фильтра… Здесь Юльку отпустило. Она отвалилась на мятые подушки и тяжело дышала ртом.

– Собирайся! – скомандовала Ксанка.

– Куда?

Губы бледные, в глазах слеза.

– Там узнаешь!

Сопротивляться Юлька была бессильна. Ксанка ловко подтянула на нее чулки, прочно закрепив их на поясе… Свитер поверх голого тела… Юбка чуть мятая… Туфли…

А на улице, на всякий случай, дожидался в надраенной до блеска «Победе» Чармен.

– Давай к Равиковичу! – опять скомандовала Ксанка, когда они с Юлькой уселись на мягкий автомобильный диван.

– Конечно, – не вдаваясь в детали, согласился Чармен.

И они поехали по утренней Москве, под звуки радио, на котором вместе работали, слушая радостную программу «С добрым утром!», надеясь, что утро действительно окажется добрым и радостным, что их молодость все победит! Во всяком случае, их с Юлькой молодость. Чармена в расчет никто не брал. Чармен сам все рассчитывал.

Равикович оказался гинекологом-частником, открывшим дверь только после условного стука и пароля, состоявшего из малоизвестного словосочетания – «гипоксия плода».

Чармена с собою не взяли, да он вовсе и не стремился общаться с человеком с носом, очень похожим на его собственный.

Ксанка недолго шепталась с тайным знатоком по женской части. Равикович пару раз кивнул в знак согласия, а потом с удовольствием растянулся в улыбке, демонстрируя великолепные зубы. У гинеколога имелся знакомец стоматолог, он врачевал на дому дантистову жену, получая взамен великолепный рот.

– Места по вашему профилю, – улыбался дантист, шуруя зеркальцем, – и места по моей специальности – чрезвычайно похожи!

– И частенько они служат одному и тому же! – поддерживал шутку Равикович.

В каком-то году в России назовут такой обмен услугами бартером.

Безусловно, Юлька в своей жизни уже не раз посещала гинеколога. Но случалось это всегда в районной поликлинике, и хоть врачом была женщина, что являлось плюсом для комфорта, но остальное – кресло, обтянутое потертым тысячами женских задниц коричневым дерматином, с рогатками для ног с облупленной краской, а самое главное, инструментарий, ужасающий на вид и запредельно холодный, как будто его специально выдерживали в морозильной камере… Все вышеперечисленное было нестерпимо ужасным.

У Равиковича женская медицина оказалась обставлена совсем по-другому. На стенах кабинета – картины, да все вычурные какие-то, абстрактные; диковинные цветы в глиняных горшках, своей пестрой зеленью делающие гинекологический кабинет похожим на место, откуда космонавты выходят на посадку в ракету.

Кресло казалось совершенно новым, и не с кожзаменителем каким-нибудь, а с самой натуральной лайкой.

– Зачем? – искренне не понимала Юлька.

– Не помешает! – тоном, не терпящим отказа, объявила Ксанка.

– Я – здорова!

– Садись!

Равикович не совсем понимал, что происходит, но ко всякого рода ситуациям привык, а потому спокойно ожидал.

– Ну, глупости! – не сдавалась она.

– Ты же изблевалась вся!

– Не сифилис же у меня!

– Там посмотрим!

Равикович поморщился – как профессионал знал, что от сифилиса не тошнит, даже в третьей стадии. По его части могло тошнить лишь от одного.

От слова «сифилис» Юлька немного испугалась, сопротивляться перестала, но застеснялась Равиковича, понимая, что придется сидеть курицей перед незнакомым мужчиной, пока тот будет исследовать врата в ее женское естество. Ладошки непроизвольно сложились внизу живота.

– Я здесь – не мужчина! – улыбнулся Равикович, угадав стандартные стеснения пациентки. – Я – врач! У меня, голуба моя, тридцать лет практики, и, уж поверьте, я видал столько женских прелестей, что предпочел бы быть астрономом и глядеть в телескоп. В космосе всегда что-то меняется, а вот… Там все, как Господь создал!.. Вот там вот, – он указал чистым до розового цвета пальцем на старинную, раскрашенную японскими цветами ширму, – ВОТ там вы можете приготовиться…

Она сдалась, Ксанка ей подмигнула на храбрость и вышла из кабинета.

Руки у Равиковича оказались потрясающими. Это были руки именно врача, а не мужчины – деликатные, старательно обходящие зоны, прикосновения к которым могли бы вызвать неприятные ощущения, а также не прикасались к местам, не имеющим к осмотру никакого отношения.

Инструмент оказался теплым, нагретым под температуру тела так, что она почти не ощутила ввод зеркала, и через пять минут сидела уже совсем расслабленно, отвечая на дежурные вопросы гинеколога.

Она сама удивлялась, что не стесняется совершенно незнакомого мужчины и отвечает ему на самые интимные вопросы запросто. Когда были первые месячные, на какой день наиболее болезненно проходят ныне, когда лишилась девственности, чем болела из общих болезней?.. На все ответила правдиво.

– Вы, Юлия Ильинична, – беременны!

Зародыш, к которому почти вплотную подобралось гинекологическое зеркало, почти кричал от ужаса, хоть ярко выраженное философское начало в нем пыталось увещевать, что если даже случится аборт, то это лишь мгновение перехода из одного вида сознания в другое, и только. Чего паниковать!.. Все понимал крошечный, но в панику впал очевидную, хотел было пустить яды для защиты, но ужас лишил его даже параллельного сознания.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное