Линкольн Чайлд.

Огонь и сера

(страница 9 из 39)

скачать книгу бесплатно

Глава 18

У входа в Метрополитен-оперу бурлил людской поток, но графа Исидора Фоско Пендергаст нашел быстро. Массивную фигуру, застывшую в театральной позе у фонтана Линкольн-центра, фэбээровец не спутал бы ни с кем.

По случаю премьеры «Лукреции Борджа» Доницетти Фоско нарядился в идеально подогнанный белый фрак, не забыв о гардении в петлице. Вместо обычной жилетки он щеголял роскошным гонконгским шелком с серыми и белыми парчовыми вставками. Пудра довела его ухоженные щеки до розового совершенства, а седые волосы завивались львиными кудрями. Довершали композицию миниатюрные серые перчатки.

– Мой дорогой Пендергаст! – радостно воскликнул Фоско. – Я был уверен, что вы наденете фрак. Не понимаю, как в такую ночь можно одеваться столь вызывающе безвкусно. – Он широким жестом окинул устремленный к фойе поток смокингов. – В наши темные дни осталось лишь три случая, когда можно по-настоящему блеснуть нарядами: первый – бракосочетание, второй – похороны и третий – премьера в опере. Третий случай, конечно же, самый счастливый.

– Это как посмотреть, – сухо ответил Пендергаст.

– Так вы счастливый муж?

– Не угадали.

– А! – Фоско рассмеялся. – Вы правы, Пендергаст. Я знавал людей, обретших счастье лишь на своих похоронах.

– Хотя радостный повод надеть фрак достается наследникам.

– Ах вы, негодник! – пожурил агента граф. – Ну что же, войдем? Надеюсь, вы не против, что я взял билеты в партер: не люблю ложи, акустика там отвратительная. Наши места в центре, правый сектор. Я долго экспериментировал и понял, что места от двадцать третьего до тридцать первого – это идеальная акустическая зона. Однако посмотрите, огни в зале гаснут. Нам лучше поспешить.

Толпа, словно косяк мелких рыбешек, расступалась перед графом. Фоско, вскинув массивную голову, плавно двинулся к центральным дверям, где они с Пендергастом, не оглядываясь, прошли мимо капельдинеров, предлагавших программы. Уже в зале они устремились по центральному проходу вниз и заняли свои места. Для себя Фоско зарезервировал аж целых три. Усевшись в кресло посередине, он простер руки на перевернутые боковые сиденья и сказал:

– Простите, дорогой Пендергаст, что мы не сидим щека к щеке, мое телосложение требует пространства.

Он достал из кармана небольшой театральный бинокль, украшенный жемчугом, и положил его на сиденье справа. Пустующее место по левую руку занял медный цилиндрик миниатюрной, но мощной подзорной трубы.

Вместе с тем как большой зал заполнялся зрителями, в воздухе росло возбуждение. Из оркестровой ямы доносилось бормотание инструментов – музыканты, настраивая их, прогоняли кусочки из сегодняшней оперы.

Наклонившись к Пендергасту, граф дотронулся до его руки и сказал:

– «Лукреция Борджа» просто не может оставить равнодушным истинного ценителя оперы… – Граф пригляделся к Пендергасту. – Нет-нет, только не говорите, что это беруши. Ведь это не беруши, сэр?

– Нет, не беруши. Затычки. Они слегка смягчают звук – у меня исключительно тонкий слух.

Мне причиняет боль все, что громче обычной беседы. Не бойтесь, граф, уверяю, ни одной ноты я не пропущу.

– Ни одной, вот именно!

– Благодарю за приглашение, граф Фоско. Однако вы помните, я говорил: еще не написана опера, которая бы мне понравилась. Чистая музыка и вульгарный спектакль – две вещи несовместные. Я скорее предпочту Бетховена в исполнении струнного квартета. Но и это для меня пиршество ума, а не ушей.

Фоско вздрогнул.

– Чем, позвольте спросить, вам не угодил спектакль? – Он раскинул руки. – Разве жизнь сама по себе не есть театр?

– Когда на сцене мелькают цвета, действующие лица шумят и притворяются, а на фоне этого носится вопящая толстушка, которая потом с ревом бросается со стен замка… Я не могу сосредоточиться на музыке.

– Но ведь в этом и есть суть оперы! Здесь юмор! Здесь трагедия! Здесь парят на крыльях страсти или падают во тьму жестокости! Здесь любят или предают!

– Вы лишний раз подтвердили мою правоту, граф. Причем много лучше меня самого.

– О, Пендергаст, вы ошибаетесь. Нельзя воспринимать оперу единственно как музыку. Ведь это жизнь! Отдайтесь ей, падите ниц.

– Простите, граф, но я не сдаюсь – никогда и никому, – улыбнулся Пендергаст.

– Может, имя у вас и французское, – граф похлопал Пендергаста по руке, – однако душа – английская. Англичанин никогда не переступит порог своего «я». Он неизменно уверен в себе. Вот почему из англичан получаются отличные антропологи и кошмарные композиторы. – Фоско фыркнул. – Пёрселл. Бриттен.

– Вы забываете про Генделя.

– Урожденный немец, – хихикнул Фоско. – Я рад, что вы здесь, Пендергаст. И я таки докажу, что вы не правы.

– Раз уж об этом зашла речь, как вы узнали, куда доставить приглашение?

– Очень просто. – На лице Фоско расцвела победная улыбка. – Я съездил в «Дакоту» и навел справки.

– Я дал строгие указания не разглашать мой второй адрес.

– Для Фоско нет препятствий! Мне всегда была интересна ваша профессия. В юности я прочел всего сэра Артура Конан Дойла, Диккенса, По. А Уилки Коллинз? Потрясающе! Вы читали «Женщину в белом»?

– Естественно.

– Tour de force![23]23
  Настоящий подвиг (ит.).


[Закрыть]
В следующей жизни я бы хотел стать детективом. Быть графом из старинного рода так утомительно…

– Одно другого не исключает.

– Хорошо сказано! Сегодня кто только не становится детективом! Чем, скажите, графы из клана Данте или Беатриче хуже английского лорда или полицейского из племени навахо? Должен признаться, дело Гроува меня заинтриговало. И не только потому, что я был гостем на последнем, если можно так выразиться, ужине. Конечно, я сочувствую несчастному, но это – аппетитная загадка, и если что, я к вашим услугам.

– Благодарю, хотя вынужден огорчить: ваша помощь вряд ли понадобится.

– Я не настаиваю, тем не менее, если позволите, как друг, хочу предложить услуги, определенные познаниями в живописи, в музыке и, возможно, в обществе. Что до последнего, смею надеяться, я оказался полезен, когда мы говорили о том ужине.

– Оказались.

– Благодарю! – Граф по-детски радостно захлопал в ладоши.

Погасли огни, и на зал опустилась тишина. Фоско обратил все внимание на сцену, буквально извиваясь от возбуждения. Появился концертмейстер, и прозвучала нота ля; оркестр начал настраиваться, затем наступила тишина. Дирижер занял место, и зал разразился громоподобными аплодисментами. Взмахнув палочкой, дирижер начал увертюру.

Фоско обратился в слух; жадно впитывая роскошную музыку Доницетти, он время от времени улыбался и кивал. Подняли занавес, но стоило залу отозваться аплодисментами, раздраженный граф тут же бросил на соседей укоризненный взгляд.

Фоско походил на гиганта во тьме, который время от времени смотрел на сцену то через бинокль, то через подзорную трубу. А если кто-то из соседей в конце арии вдруг начинал аплодировать, граф жестом просил тишины. Глядя на невежду с укором, он грустно и в то же время снисходительно качал головой. Однако когда соседям случалось не заметить сложных пассажей, Фоско легонько хлопал в ладоши, бормоча: «Bravi». Мало-помалу ряд проникся его горячим энтузиазмом и знанием, и стоило графу поднять руки, как ряд взрывался овациями.

Первый акт завершился под неистовые крики и бурю аплодисментов. Всем этим, казалось, управлял граф, а своими громогласными «Bravi!» даже заставил обернуться дирижера. Наконец эмоции утихли, и Фоско, промокнув лоб платком, обратился к Пендергасту.

– Видите, видите! – прокричал он, тяжело дыша, но с видом весьма самодовольным. – Вы наслаждаетесь!

– На чем же основан ваш вывод?

– Фоско не обмануть! Вы кивали – вот только что, когда звучало «Vieni, la mia vendetta!»[24]24
  «Приди, мое отмщение!» (ит.)


[Закрыть]
.

Пендергаст не ответил. Он лишь слегка качнул головой, когда, возвещая о начале антракта, в зале зажглись огни.

Глава 19

Отбросив одеяло, Найджел Катфорт в полном одиночестве сел на кровати. Элиза не захотела ехать в Таиланд и смоталась к подружке. Ну и черт с ней, с этой дурой, так даже лучше.

Электронные часы на тумбочке показывали 10.34. Катфорт вгляделся в красные цифры. Боже, только половина одиннадцатого!

Самолет вылетал в шесть утра, поэтому два с половиной часа назад Катфорт принял на два пальца джина и завалился спать, но заснул не сразу. А теперь вот внезапно проснулся, и сердце бешено колотилось. Изнывая от жары и пытаясь разогнать мертвый воздух, Катфорт встряхнул одеяло, но духота лишь плотнее обступила его.

Чертыхнувшись, Катфорт спустил ноги с кровати и зажег свет. Расшалившиеся нервы и разница между часовыми поясами между Нью-Йорком и Таиландом могут сбить внутренний ритм. Тогда придется продлевать отпуск еще на недельку, а это чревато. Осень – самая горячая пора, зазеваешься – конкуренты проглотят и костей не выплюнут.

Катфорт поднялся и подошел к обогревателю. Он отлично помнил, что не включал прибор, однако термометр говорил, что в комнате двадцать девять градусов. Катфорт провел ладонью над решеткой – нет, жар шел не отсюда.

Жар. О нем твердил Гроув…

Гроув под конец своей жалкой жизни повредился умом!.. Вспомнив об этом, Катфорт повторил себе: на дворе двадцать первый век. Он подошел к балкону и, отдернув тяжелые шторы, открыл дверь на полозьях. Холодный воздух октябрьской ночи нежно обволок разгоряченное тело. Блаженно вдыхая полной грудью, Катфорт вышел навстречу отдаленным звукам уличного движения.

Глядя на город, он чувствовал, как проясняется в голове. Нью-Йорк, оплот современного рационализма. Небоскребы вставали, словно крепостные стены из света, а под окном рекой красного и белого огня сияла Пятая авеню.

Вдохнув напоследок свежего воздуха, Катфорт вернулся в комнату. Тело еще не забыло сладостной прохлады, и тем ужаснее показалась жара. От макушки до пяток пробежало странное покалывание. Прежде Катфорт подобного не испытывал. Должно быть, это первые симптомы гриппа.

Надев шлепанцы, он направился в спальню – к бару, рывком открыл дверцу, достал бутылку «Бомбейского сапфира», лед и банку с оливками. Затем проглотил таблетку дневного транквилизатора, три капсулы от головной боли, пять таблеток витамина С, две пилюли рыбьего жира, селен и три таблетки кораллового кальция, от души запивая каждую порцию джином.

Смешав себе еще коктейль, Катфорт вернулся в гостиную и через окно во всю стену, что выходило на восток, стал смотреть на Мэдисон-Сквер-Гарден и Парк-авеню, на мост, протянувшийся от Пятьдесят девятой улицы до Рузвельт-Айленда, и на темную пустыню Куинса за ними.

Думалось с трудом. По телу словно бегали, щекоча мохнатыми лапками, тысячи паучков. Или пчел – как будто он напялил костюм пчеловода и насекомые не то чтобы жалят, но изводят, ползая по нему.

Сумасшедший. Гроув был сумасшедший, а под конец и вовсе слетел с катушек, отдался фантазиям. И ничего удивительного. Однако оставалось еще кое-что, о чем Катфорт не хотел никогда и ни за что вспоминать…

Он яростно тряхнул головой, прогнав неприятные мысли. Глотнул коктейля и почувствовал, как спиртное с лекарствами наконец ударило в голову. Захотелось отдаться восхитительному скольжению вниз… Но как же трудно забыть, что кожу пронзают тысячи невидимых огненных игл! Руки на ощупь были горячие и сухие, как наждак.

И ведь на то же самое жаловался Гроув. На жару и на запах.

Трясущейся рукой Катфорт опрокинул в глотку остатки спиртного. Главное, без паники. Подумаешь, простудился. Не сделал прививку, вот и подцепил заразу. Однако же вовремя – перед самым отъездом.

– Мать твою! – в сердцах выпалил он.

Коктейль закончился. Смешать еще? Черт возьми, почему нет? Катфорт схватил бутылку и налил себе джина.

«Я иду».

Подпрыгнув на месте, Катфорт обернулся. В комнате никого. Тогда кто это сказал? Голос такой низкий, тихий – тише, чем шепот. Катфорт скорее почувствовал его, чем услышал.

Сглотнув, он облизнул пересохшие губы.

– Кто здесь? – Распухший язык, будто чужой, отказывался выговаривать слова.

Нет ответа.

Катфорт повернулся, расплескав напиток. Бога нет, и дьявола тоже. В них он не верил и никогда верить не будет, а жизнь… Жизнь – она как летающая корова: гадит на кого придется, никто ею не управляет. И после смерти никто и никуда не попадет.

«Maledicat dominus»[25]25
  «Святотатствуешь» (лат.).


[Закрыть]
.

Катфорт запрокинул голову, вновь расплескав джин. Латынь? Или что это? Откуда? Неужто клиенты? Кто-нибудь из этих больных на голову рэперов – решили, сволочи, подшутить. Или мстит кто-то из бывших? Один гаитянин угрожал Катфорту, когда тот разорвал договор. Значит, этот вудуист хочет устроить ему инфаркт раньше времени.

– Ладно! – выкрикнул Катфорт. – Хватит!

Тишина.

По коже – неестественно сухой и горячей – побежали мурашки. Внезапно Катфорт понял: никто с ним не шутит, и это не бред, а взаправду. Взаправду, так сказал Гроув.

Но такое невозможно, ведь невозможно же?! На дворе двадцать первый век. Гроув жил как псих, как псих и помер. Только, господи боже, что же тогда пишут газеты… Полиция до сих пор не выяснила, как именно он умер. Бульварная пресса распускает слухи, будто Гроува сожгли изнутри, а рядом остались следы Люцифера. В наше-то время.

Выронив ополовиненный бокал, Катфорт заметался по комнате. Покойная мать подарила ему распятие, но он хранил его больше как память. Месяц назад оно лежало… Где оно лежало месяц назад? Катфорт метнулся в спальню, к гардеробу, там рывком открыл комод и принялся шарить в ящике. На пол дождем посыпались запонки, пуговицы, заколки для галстука и монетки.

Распятия нет. Где же оно?!

В остальных ящиках находилось все, что угодно: часы, ювелирные изделия, золото… только не крест. Катфорт всхлипнул, готовый заплакать, и…

«Вот оно!» Он сгреб распятие в охапку, облегченно рыдая. Перекрестился.

Пчелы, что ползали по коже, словно бы оживились, и теперь они жалили – в кожу впивались миллиарды маленьких жал.

– Прочь! Убирайся! – всхлипывал Катфорт. – Отче наш, сущий на небесах… Господи, как же там дальше?

Распятие в руках нагревалось. В ушах зазвенело, горло будто набили пеплом – горячий воздух не желал проходить в легкие.

«Я иду к тебе».

Катфорт закружился, заслоняясь распятием, будто щитом. Руки дрожали.

– Изыди, Сатана! – завопил он.

Распятие нагрелось так, что обжигало пальцы. Нагрелась даже пижама. Брови и волоски на руках стали сворачиваться.

– Про-очь!

Вскрикнув, Катфорт выронил крест и с ужасом увидел, как ковер под ним задымился. Катфорт впился пальцами в горло, пытаясь пропихнуть в себя хоть глоток воздуха.

Бежать. Найти святое место: церковь, часовню, да что угодно – может, там он спасется.

Не успел Катфорт добежать до двери, как в нее постучали.

Застыв на месте, он не знал, радоваться или кричать от страха. Кто мог прийти?

Вдруг его осенило: пожар! Ну конечно, сигнализация вышла из строя, и теперь пожарные эвакуируют жильцов.

– Я здесь! – Катфорт зарыдал одновременно от боли и облегчения. – Я здесь!

Он схватился за ручку, и тут же руку пронзила боль.

– Твою мать!

Раскрыв ладонь, Катфорт не поверил глазам: плоть обуглилась, треснула, и по запястью потекла сукровица. На раскаленной докрасна круглой ручке, будто на сковородке, шипел и шкворчал кусок его собственной кожи.

Вновь постучали, медленно и настойчиво, – так звонит колокол на похоронах.

– Помогите! – закричал Катфорт. – Здесь пожар! Пожа-ар!

Внезапно ему показалось, будто с него живьем сдирают кожу, а в животе невидимая рука выворачивает кишки. Катфорт на неверных ногах попятился от двери, потому что за ней стоял Он. И снова – чудовищная боль, раздирающая внутренности. Катфорт завопил, согнулся пополам, обхватив живот. Шатаясь, он вернулся в спальню, пронзаемый иглами боли, ничего не видя из-за красной поволоки. Вновь стало расти давление, и боль вернулась. Терпеть уже не было сил. Послышался звук, как будто на огне зашипела яичница, и давление вдруг исчезло, а по лицу потекло что-то горячее.

Катфорт упал. Крича, он извивался на полу, оставляя ногами на ковре безумный рисунок глубоких борозд, а руки срывали пижаму, потом добрались до волос на теле, пытаясь содрать кожу, которая жгла, жгла невыносимо…

«Я пришел, я пришел, я…»

Глава 20

Летиция Доллбридж неподвижно лежала в постели. Решив, что больше так продолжаться не может, она в холодной ярости села на кровати и запахнулась в атласный халат. Нацепив очки и проверив время – 11.15, – она поджала губы. Нет, с нее хватит. Хватит с нее!

По внутренней связи она позвонила дежурному.

– Вам помочь, миссис Доллбридж?

– Ну разумеется, Джейсон. Господин, что живет надо мной, в квартире семнадцать «бэ», только что непрерывно молотил по полу. И кричал. Молотил и кричал, молотил и кричал. Джейсон, против вас я ничего не имею, но ведь это второй раз за месяц. Как мне, старой женщине, терпеть такой шум посреди ночи?

– Мы немедленно разберемся, миссис Доллбридж.

– На следующем собрании жильцов я обязательно выскажусь.

– Ваше право, миссис Доллбридж.

– Спасибо, Джейсон.

Летиция Доллбридж положила трубку, прислушалась. И правда, топот как будто стал тише и реже. Крики тоже затихли. Впрочем, затишье наверняка будет недолгим. Поганый продюсер закатил вечеринку с выпивкой, наркотиками и всем прочим. И как всегда, посреди недели. Запахнувшись плотнее в халат, Летиция Доллбридж подумала, что пытаться снова уснуть бессмысленно, в ее возрасте это все равно что толкать камень в гору.

Старая женщина отправилась на кухню, где поставила чайник. Когда тот с мелодичным свистом закипел, она заварила три пакетика чая с ромашкой. Серебряная чайная ложечка и два тоста с маслом дополнили ее petit dejeuner[26]26
  Небольшой завтрак (фр.).


[Закрыть]
. Поместив все это хозяйство на поднос, она вернулась в спальню, где, сев на кровати и подбив атласные подушки, мрачно взглянула на потолок, а затем налила себе чаю.

Цветочный аромат и тепло быстро успокоили. Жизнь слишком коротка, чтобы волноваться дольше, чем необходимо. В квартире наверху было тихо, как в могиле, и все-таки придется принять меры.

Заслышав тихий звук, она прислушалась: как будто что-то капало. Наверное, дождь. Не забыть бы завтра утром надеть плащ…

Закапало громче, и вдруг донесся запах – слабый, но отчетливый запах жареного бекона. Звук дождя все нарастал, и вместе с ним сильнее становился запах – не приятный, а, наоборот, отвратительный. Летиция Доллбридж огляделась, вспоминая, не оставила ли включенной духовку. Да нет, ведь она сегодня даже…

Кап! Прямо в чашку, разбрызгав напиток, плюхнулась большая маслянистая капля. Потом еще одна, и еще, и еще. Капли падали, и вот уже чай весь расплескался по лицу миссис Доллбридж, по пижаме и прекрасному английскому пледу.

В ужасе Летиция Доллбридж взглянула на потолок и увидела, как там быстро расползается темное пятно.

Она вновь схватилась за трубку и набрала номер дежурного.

– Да, миссис Доллбридж?

– У меня в спальне течет с потолка! Из квартиры наверху!

– Сейчас мы пошлем кого-нибудь перекрыть воду.

– Это возмутительно! Кто вернет мне мой прекрасный английский плед? Он безвозвратно испорчен, понимаете?!

Текло уже отовсюду: жидкость скапливалась в углах лепных гипсовых плинтусов и ручейками падала с венецианской люстры. Чувствуя, что совершает непростительную глупость, Летиция Доллбридж дотронулась до коричневой капли на фарфоровой чашке. И в ужасе пронзительно закричала, потому что капля оказалась теплой и жирной, как сало или свечной воск.

– Это не вода, – завопила она в трубку. – Это какой-то жир!

– Жир?

– Да! Жир! Из квартиры надо мной!

В трубке послышался растерянный голос:

– У нас тут сигнал тревоги. Похоже, в той квартире начался пожар. Миссис Доллбридж, оставайтесь на месте; если дым начнет проникать в вашу квартиру из-под входной двери, подоткните ее влажным полотенцем. Ждите дальнейших указаний…

Голос дежурного потонул в реве сигнализации. Мгновением позже сирена взвыла в квартире самой миссис Доллбридж, и она выронила трубку, зажимая уши. Раздался щелчок, и на комнату обрушился поток воды из противопожарных распылителей.

Миссис Доллбридж, словно живой символ непонимания, застыла в шоке, а холодная серая вода медленно пропитала ее халат и любимый плед и наполнила опустевшую чашку.

Глава 21

Запах д’Агоста почувствовал еще в коридоре. До двух ночи он провозился с рапортом о перестрелке в парке и в холл входил, не чуя под собой ног. Но только он достиг спальни на месте преступления, зловоние ударило по мозгам, и сонливость как рукой сняло. Сразу исчезли скрип в суставах и боль в ободранных коленях. Ожоги от плюща и те успокоились.

В свое время д’Агоста навидался всякого, однако увидеть то, что лежало возле кровати, был не готов. Кто бы подумал, что труп способен разорвать себе брюхо, словно сумку на замке-молнии, извергнув на пол кучку обугленных органов… Рука д’Агосты вдруг сама коснулась крестика под рубашкой, и стало спокойнее. Если дьявол и есть, то действует он именно так. Именно так, не иначе.

Пендергаст стоял тут же – в белом фраке с галстуком-бабочкой. Д’Агосте доставило смутное удовольствие лицезреть шок на лице великого сыщика, которого покинуло обычное стремление высматривать, вынюхивать и копаться.

Возле тела уже ползал на четвереньках «собиратель ногтей». Парень совсем позеленел, а ведь их брат-эксперт – калач тертый: собирают ногти, волосы, волокна, кусочки-осколки, берут мазки… Приходится работать с клиентом так плотно, что плотнее и не придумаешь.

– Закончили? – заглянул в комнату патологоанатом.

– Очень надеюсь, – ответил эксперт.

– Доктор, – Пендергаст показал значок, – не возражаете, если я задам несколько вопросов?

– Валяйте.

– Причина смерти уже известна?

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Поделиться ссылкой на выделенное