Лев Гумилёв.

Черная легенда. Друзья и недруги Великой степи

(страница 2 из 52)

скачать книгу бесплатно

   Но, увы, для самого Л. Н. Гумилева итоги его многолетних трудов по «черной легенде» оказались неутешительны. Все написанное им и о татаро-монгольском иге и вообще о природе этноса было слишком непривычно для советского научного и творческого истеблишмента 60–80-х годов. Уже появление первых научных работ Л. Н. Гумилева по этногенезу вызвало резкую печатную полемику, кондиции которой были куда как далеки от научных. Тогдашнее руководство Института этнографии АН СССР во главе с академиком Ю. В. Бромлеем обрушило на Л. Н. Гумилева поток обвинений в «географическом детерминизме», «бихевиоризме», «биологизме». В работах ученого адепты официальной национальной политики обоснованно видели отказ от изжившего себя «классового подхода» и прочей обществоведческой атрибутики [1 - Бромлей Ю. В. Современные проблемы этнографии. М.. 1981, стр. 10, 27; Бромлей Ю. В. Этнос и этнография. М.. 1973. стр. 26. 31. 98–99, 122. 154, 163, 165; Козлов В. И. О биолого-географической концепции этнической истории. – «Вопросы истории», 1974, № 12.].
   С другой стороны, академическая общественность не осталась одинока в своем благородном марксистском негодовании. С прямым печатным доносом на Л. Н. Гумилева выступил в журнале «Наш современник» автор романа-эссе «Память» В.Чивилихин. Изложив свой взгляд на историю Великой степи как на историю насилий и убийств, творимых на базе неразвитых производительных сил, автор эссе призывал к запрещению «человеконенавистнической» теории пассионарности, к наказанию ученого, посмевшего отвергнуть идею об извечной вражде Руси и Степи.
   Вся эта кампания тяжело сказалась на судьбе трудов и на личной судьбе Л. Н. Гумилева. Поскольку научные оппоненты не решились на открытую и развернутую дискуссию с автором ни по «черной легенде», ни по пассионарной теории этногенеза, началась неофициальная, но жесткая кампания замалчивания гумилевских работ. В течение 15 лет коммунистические идеологи из ЦК и Академии блокировали публикации работ Л. Н. Гумилева, лишали гумилевские идеи права на свободное обсуждение. Сколь плотной была эта блокада, легко увидеть даже из библиографии гумилевских работ [54а]. В советской научной печати 1975–1986 годов с великими трудами пробили себе дорогу 2–3 крошечных статьи по одной-две странички. Уделом Л. Н. Гумилева стали небольшие журнальные и газетные публикации да тезисы докладов на научных конференциях, которые седовласый мэтр поневоле писал подобно молодому аспиранту.
   Может быть, читателю покажется лишним упоминание в предисловии к книге обо всех этих печальных «делах давно минувших дней». На первый взгляд, сегодня история идеологической травли Л. Н. Гумилева 10-летней давности и правда кажется анахронизмом. С конца 80-х годов книги и статьи Л. Н. Гумилева пошли и до сих пор идут к читателю широким потоком. Так стоит ли ворошить прошлое? По моему глубокому убеждению, об этом прошлом не то что говорить и писать – кричать стоит во весь голос. Ведь за названными выше фактами, за формулировками типа «блокировали», «арестовали», «не обсуждали», «не печатали» скрывается подлинная научная и личная т р а г е д и я г е н и я.
   Для самого Льва Николаевича Гумилева имя его научной идеи – «Черная легенда» – усилиями приверженцев коммунистической утопии поистине превратилось в символ судьбы.
О нем самом сотворили другую «черную легенду», точно так же замешанную на идеологической лжи.
   Взгляды Л. Н. Гумилева на взаимоотношения Руси и Степи именовались в ней «самообманом» [2 - Рыбаков Б. А. О преодолении самообмана (По поводу книги Л. Н. Гумилева «Поиски вымышленного царства»). – «Вопросы истории», 1971, № 3.], он сам – поборником агрессоров и завоевателей [3 - Чивилихин В. В. Память: Роман-эссе. – «Роман-газета», 1982, № 16–17.]. В академических кругах стало правилом хорошего тона при упоминании о Гумилеве реагировать снисходительной улыбкой. Не имея возможности отказать Л. Н. Гумилеву в квалификации и эрудиции, оппоненты старательно формировали образ престарелого сына двух поэтов, который из-за любви к аплодисментам и давления литературного таланта решился ни с того ни с сего оспаривать очевидные истины о татаро-монгольском иге и социальной природе этноса, известные даже школьнику.
   Но когда коммунистические запреты рухнули, общественный интерес к идеям Л. Н. Гумилева поставил мощную точку в споре о ценности и значимости его работ, творцам «черной легенды» о самом Льве Николаевиче пришлось трансформировать ее содержание. Зато теперь вы можете услышать, что Л. Н. Гумилев являлся чуть ли не убежденным марксистом, который в своих работах не уставал цитировать основоположников «великого учения», хотя каждому непредубежденному человеку понятно, насколько принужденный характер имело упоминание «классиков» в советской историографии. Зато теперь последняя, посмертная статья Л. Н. Гумилева [Alma Mater, «Вестник высшей школы», 1992, № 7–9, стр. 6–14] появляется на свет Божий с предисловием доктора исторических наук А. Я. Дегтярева. И кто помнит, что этот-то А. Я. Дегтярев, будучи главой парткома ЛГУ, а в последствии секретарем ЦК КПСС по идеологии, отнюдь не скрывал негативного своего отношения к Л. Н. Гумилеву и его идеям, многое сделал для усложнения жизни Льва Николаевича? И потому помнить истину необходимо не только применительно к татаро-монгольскому игу, но и к самому Л. Н. Гумилеву. И не в том дело, что вчерашние гонители Льва Николаевича сегодня зачастую стремятся выглядеть его ценителями. Обсуждать моральные императивы былых работников партийной «номенклатуры» бессмысленно, ибо совести в обычном человеческом понимании у них не доищешься. Но всем нам нелишне четко представлять себе очевидное: Л. Н. Гумилев заплатил за свое право писать и говорить то, что он думает, непомерную цену. Все совершенное против него оппонентами из компартии и Академии наук – п р е с т у п л е н и е, оправдывать которое ссылками на условия времени или искреннее заблуждение, безнравственно.
   Ничуть не меньшей безнравственностью, на мой взгляд, выглядят многочисленные и разнообразные попытки политизировать идеи и имя Л. Н. Гумилева, изобразить его чьим-то сторонником в сегодняшней общественной суете.
   Даже прямо сталкиваясь с политическими высказываниями самого Л. Н. Гумилева, не стоит торопиться с выводами. Всякий, знавший Л. Н. Гумилева лично, я думаю, согласится со мной, если я рискну утверждать, что Лев Николаевич почти всю жизнь был человеком крайне далеким от политики. Его отстраненность от событий дня сегодняшнего имела под собой по крайней мере два веских основания: фанатичную преданность науке и личный печальный опыт контактов с коммунистическим режимом.
   Кроме того, будучи настоящим, а не «посткоммунистическим» патриотом России, Л. Н. Гумилев переживал распад СССР как личную трагедию крушения родной страны, в которой прошла вся его нелегкая жизнь. И потому правильнее воспринимать политические высказывания Льва Николаевича не в сугубо политическом, а скорее, в морально-психологическом контексте. Эти высказывания зижделись отнюдь не на политическом профессионализме, а на чувствах доверия и симпатии к конкретным людям, отнюдь не всегда достойным такого доверия. Увы, не был Лев Николаевич Гумилев искушен в современных политических интригах, да и вообще «современным человеком» в принятом значении этого термина его считать трудно. Недаром он сам с усмешкой говорил о себе, цитируя стихи своего отца:

     «Древних ратей воин отсталый,
     К этой жизни затая вражду,
     В сумасшедших сводах Валгаллы
     Битв и пиров я жду!»

   Человек глубоко искренний и порядочный, Л. Н. Гумилев в отношении со всеми окружающими руководствовался нормами поведения русского дворянина. Привычная «советскому человеку» бытовая мимикрия оставалась ему всю жизнь глубоко чуждой, и потому в каждом собеседнике он видел равно искреннего и порядочного человека до тех пор, пока тот на печальном опыте не доказывал Л. Н. Гумилеву обратного. Но множество горьких разочарований в конкретных персонах вело лишь к личным переоценкам, никогда не затрагивая принципов «реакционной» гумилевской этики. И все же самым существенным для понимания темы «Л. Н. Гумилев и политика», на мой взгляд, является верное представление о масштабах. Какими бы ни были личные политические оценки Льва Николаевича – приемлемыми или парадоксальными, – он имел на них безусловное право. Чем бы ни были порождены его высказывания о современном ему обществе – наивностью или внутренней убежденностью, – их нужно и должно рассматривать именно в качестве личных политических оценок отдельного, без сомнения великого, человека. Но величайшим грехом по отношению к самому Л. Н. Гумилеву и всему сделанному им является попытка представить дело таким образом, будто немногие частные политические оценки Л. Н. Гумилева есть просто-напросто сжатое до тезисов изложение гумилевских идей и трудов. Цель такого рода подмены вполне прозрачна – превратить научное наследие Л. Н. Гумилева в идеологическую опору, потребную в борьбе за власть.
   Однако попытки идеологизации гумилевского наследия недаром встречаются с трудностями. Масштаб личности Льва Николаевича, уровень его научных идей слишком велики для того, чтобы вписаться в узкие идеологические потребности и сегодняшнего и завтрашнего дня. Мы, которым выпала удача стать его современниками, не умеем еще оценить глубину гумилевских прозрений, понять подлинное значение гумилевского научного синтеза. И потому любая попытка скороспелого политического использования трудов Л. Н. Гумилева закономерно оказывается смешной возней дилетантов.
   Для адекватного перевода научной идеи в область политических решений потребуются годы освоения всего созданного Л. Н. Гумилевым. Следовательно, наиболее верное и оправданное общественное восприятие творческого наследия Л. Н. Гумилева должно лежать в сфере именно научного знания. Ведь сам Л. Н. Гумилев не вкладывал ни в пассионарную теорию этногенеза, ни в свои усилия по разоблачению антиевразийского мифа никакого политико-идеологического содержания, поскольку он ставил своей задачей прежде всего установление истины. Все сказанное справедливо и применительно к работам Л. Н. Гумилева, вошедшим в сборник «Черная легенда».
   Другое дело – форма изложения Л. Н. Гумилевым своих научных взглядов. Лев Николаевич, человек недюжинных литературных способностей и тонкого вкуса, сознательно избегал использования сухого академического стиля даже при изложении самых сложных научных сюжетов, предпочитая писать «забавным русским слогом». (Последнее обстоятельство часто ставилось ему в вину, и совершенно напрасно, ибо именно благодаря выработанной Л. Н. Гумилевым увлекательной форме изложения его сложные, во многом парадоксальные идеи стали достоянием широкого круга читателей.) В еще большей мере беллетризированность стиля характерна для гумилевского изложения «черной легенды», и вот почему.
   Для Льва Николаевича Великая степь стала не просто объектом исследований. Люди и природа Великой степи были для него любовью в подлинном смысле этого слова. Борьбу с предвзятым отношением к народам Евразии он считал своим безусловным нравственным императивом. Недаром, выпуская в свет книгу «Древние тюрки», Л. Н. Гумилев поместил на ее титульном листе слова:
   «Посвящаю эту книгу нашим братьям – тюркским народам Советского Союза». В этом поступке – весь «Л. Н.»: никакого расчета, никакой позы и единственное стремление – смочь и успеть искренне высказаться, пока есть возможность.
   В этой связи не могу не сказать и еще об одном существенном обстоятельстве. На мой взгляд, отношение Л. Н. Гумилева к евразийским народам всегда было и до сих пор остается неадекватным ответной реакции их представителей на его многолетние усилия по борьбе с «черной легендой». Да, ему присылали массу писем и поздравлений из Монголии, Татарии, Казахстана, Средней Азии. Его приглашали в гости, к нему приезжали делегации, ему говорили теплые искренние слова, дарили халаты, пиалы и тюбетейки, и тем все и ограничивалось. Никакой более менее значимой поддержки ни со стороны местной творческой интеллигенции, ни тем более от властных структур соответствующих национальных республик Л. Н. Гумилев никогда не получал. Переживать академическую травлю, годы вынужденного молчания ему пришлось в одиночку.
   Но отсутствие помощи в трудные минуты со стороны тех, от кого Л. Н. Гумилев вправе был ожидать этой помощи, по правде сказать, мало его волновало. Просить кого-либо об «организационном содействии» он вовсе считал недостойным, а извлекать выгоды из контактов с людьми попросту не умел. Но вот отсутствие интеллектуального резонанса на свою «черную легенду» в самой Евразии Лев Николаевич всегда переживал крайне остро. Между тем о каком-то резонансе говорить не приходилось. До самой смерти Л. Н. Гумилева ни одна из его книг по истории Великой степи не была переведена на монгольский или хотя бы на один из тюркских языков. За все годы жизни Л. Н. Гумилева в национальных республиках вышла в свет единственная его книга на русском языке – «Тысячелетие вокруг Каспия». Она была опубликована в Азербайджане. Да и эта единственная публикация стала реальностью только благодаря молодому азербайджанскому ученому Акифу Фарзалиеву, самоотверженно преодолевшему все трудности, связанные с подготовкой и печатью книги.
   Такого рода не то чтобы равнодушие, а скорее безразличие представителей власти и интеллигенции евразийских народов к возводимой на них клевете не могло не вынуждать Льва Николаевича к некоторым эмоциональным перехлестам: в одном из своих интервью он с горечью восклицал: «Я, русский человек, всю жизнь защищаю татар от клеветы…»
   Да и вообще, как мне кажется, в отношении Л. Н. Гумилева к степнякам было что-то от вполне понятной идеализации, ибо восприятие Л. Н. Гумилевым истории Великой степи, будучи строго научным, оставалось вместе с тем и весьма личностным. И у кого повернется язык поставить подобное восприятие в вину Льву Николаевичу? Оставаясь корректным в своих работах как ученый, он как человек сохранял свою систему эмоциональных предпочтений, на что имел бесспорное право.
   Однако читателю, открывшему книгу «Черная легенда» впервые, гумилевское изложение темы вполне может первоначально показаться излишне эмоционально драматизированным. Но давайте не будем забывать, что «Черная легенда» Л. Н. Гумилева – это естественная реакция на крайний европоцентризм, господствующий во взглядах более 500 лет. И потому, подобно всякой реакции на крайность, «Черная легенда» Л. Н. Гумилева сама неизбежно обладает, не может не обладать, некими элементами крайности, несет на себе этот своеобразный след времени и условий рождения. К счастью, сегодняшний читатель вполне может внести необходимые эмоциональные коррективы и располагает возможностью для наиболее уместного – спокойного и взвешенного прочтения «Черной легенды».
   Разумеется, необходимость в небольших эмоциональных корректировках никак не соотносится с научной ценностью гумилевской «Черной легенды». «Черная легенда», еще при жизни автора ставшая событием в нашей научной жизни, должна и восприниматься в качестве такового. Она, безусловно, является выдающимся вкладом в постижение истины, знаменуя собой крушение целого пласта мифов отечественной истории.
   Тем более ценной для читающей публики выглядит инициатива издательства, взявшего на себя труд и коммерческий риск, связанный с публикацией сборника работ столь острой общественной тематики. К числу несомненных достоинств вновь публикуемой книги относится и то обстоятельство, что издательство и составитель не ограничились только работами Л. Н. Гумилева. Читатель обнаружит в сборнике «Черная легенда» широкую и неоднозначную панораму мнений многих авторов – от пассажей А.де Кюстина до малоизвестных и красноречивых оценок К.Маркса, посвященных основной теме книги. Примечательно, что высказывания антиевразийской направленности в равной мере характерны для западноевропейских мыслителей с полярными политическими взглядами, для деятелей культуры, принадлежащих к разным историческим эпохам (не в меньшей мере сказанное относится и к российским западникам – от «ультрапатриота»-марксиста А.Кузьмина до космополита А.Янова).
   Познакомившись с книгой, читатель без труда убедится в главном: глубокая антипатия западноевропейцев к обитателям Евразии есть атрибутивный компонент западноевропейского мироощущения. Как и всякий другой устойчивый эмоциональный настрой, такая антипатия лежит за пределами сферы сознания и порождается естественной разностью двух суперэтносов.
   Разумеется, сборник работ Л. Н. Гумилева «Черная легенда» не ставит своей целью корректировать личные пристрастия читателей, но он безусловно поможет им получить новые знания об окружающем мире и месте человека в нем.

   В. Ю. Ермолаев, кандидат географических наук


   То, что науке свойственно развиваться – общеизвестно, но как она развивается, ясно далеко не всем. Обыватель, без профессиональной подготовки, полагает, что основой знания является его личная память: чем больше он запомнил, тем он ученее. А так ли это? Никто не запомнит всего, что он в жизни видел. Это невозможно, не нужно, и даже вредно, так как в поле зрения наблюдателя попадаются объекты важные и мелкие, приятные и досадные, воспринятые правильно или искаженно, сохранившиеся полно или отрывочно. Все это неизбежно мешает построить адекватную картину происходившего и оставляет, после процесса воспоминания, только впечатление, а отнюдь не знание.
   Но это еще не самая большая беда. Наблюдатель всегда видит реальные вещи – феномены, но не соотношения между ними; он наблюдает элементы систем, а не системные связи, которые, как известно, составляют основу любого феномена, особенно при быстром его изменении. Так, мы считаем горы вечными, потому что геологические процессы относительно человеческой жизни идут медленно, а жизнь насекомых – эфемерной, но в обоих случаях мы неправы. Любая системная целостность развивается во времени, и нет ничего неизменного, хотя личная память фиксирует только моменты, создавая аберрацию их стабильности. А это создает заведомую ошибку. Значит, только помнить мало. Надо еще думать!
   Но бывает хуже: запоминается не наблюденный факт, а свое ошибочное восприятие. Иными словами: не то, что было, а то, что показалось. И нет способов проверки, кроме одного: приемов исторической критики. А это скорее антипамять, однако она дает неплохие результаты, помогая отделить достоверную информацию от сомнительной и заведомо ложной. В древности искусством проверки не обладали; аутентичный текст принимали на веру. Так и родились мифы об Атлантиде, Шамбале, амазонках, морских змеях и, как ни странно, о народах нашей страны.
   Беды, порожденные мифами, т.е. предвзятыми мнениями и переходящими ошибками, неисчислимы. Одна из главных заслуг Науки в ее способности вскрывать застарелые предубеждения, никогда не доказанные и как будто не требующие доказательств. Это значит, что Наука уничтожает ошибки Памяти, а когда она не в силах это осуществить, то торжествует Ложь и течет кровь.
   Каждого русского человека, знакомого с историей международных отношений за последние триста лет, неизменно приводило в изумление то отношение к России, которое в странах Западной Европы считалось вполне естественным и даже единственно возможным: недоброжелательное и несколько пренебрежительное. Ведь даже в Париже, в школе восточных языков, фигурировал русский, и выражение «поскреби русского и найдешь татарина» было, как бы, не требующим доказательств. А отношение к «татарам», под которыми подразумевались все кочевники Великой степи, было почему-то отрицательным. Их не то чтобы не уважали, но ставили ниже китайцев, индусов и арабов, не задаваясь даже вопросом: а за что им такая немилость? И это отношение распространялось на русских, причем очень давно: со времен Ивана Грозного и Алексея Михайловича.
   Конечно, такое настроение ведущих социальных слоев Западной Европы было несправедливым, научно необоснованным и попросту предвзятым, но сам этот факт был в аспекте мировой политики отнюдь не безразличен. Давление общественного мнения на решения правительств всегда имеет значение, даже если это «мнение» глубоко ошибочно. Еще Пушкин посвятил два стихотворения опровержению той странной антипатии, которую проявили «клеветники России» в 1830 г. во время польского восстания. Но ведь и до этого, при освобождении Украины в 1648 г.
   или во время Ливонской войны XVI в. было то же самое. Очевидно, это не случайно. У такого стойкого заблуждения должны быть глубокие причины.
   Отметим весьма характерное с точки зрения этнологии: неявное отождествление в глазах не только средневековых западноевропейцев, но и китайцев – народов России и Монголии, сливавшихся для них в нечто целое, хотя раздробленное и неосязаемое. Иными словами, категория «суперэтнос» была для средневекового наблюдателя не абстракцией, а очевидностью. Следует добавить, чтобы не погрешить против истины, что и в мусульманских странах родство тюрок и славян представлялось не требующим доказательств. Так считал, в частности, и величайший историко-географ из Туниса – автор первой этнологической концепции – Ибн Халдун (11, стр. 326]. А раз так, то естественно задаться вопросом: что же сближало степных и оседлых предков нашей страны еще задолго до добровольного вхождения «под власть белого царя» калмыков и казахов, и что делало для них одинаково чуждыми «Поднебесную» и католическую Европу – цивилизованный мир. Может быть, эта близость – продукт воображения иноземцев, а может быть, – закономерная и устойчивая взаимная симпатия двух суперэтносов? Без этнологии, видимо, не обойтись.


   Суперэтнос, условно названный нами «хуннским», включал не только хуннов, сяньбийцев, табгачей, тюркютов и уйгуров, но и многие соседние этносы иного происхождения и разнообразных культур. Мозаичность этнического состава отнюдь не препятствовала существованию целостности, противопоставлявшей себя иным суперэтносам: Китаю древнему (IX в. до н.э. – V в. н.э.) и Китаю раннесредневековому – империи Тан (618–907 гг.), Ирану с Тураном (250 г. до н.э. – 651 г. н.э.), халифату, то есть арабо-персидскому суперэтносу, Византии (греко-славянской) и Западной (романо-германской) Европе; особняком стоял Тибет, который в сочетании с Тангутом и Непалом тоже следует рассматривать как самостоятельный суперэтнос, а не периферию Китая или Индии. Все эти суперэтнические целостности взаимодействовали с циркумкаспийской Евразией (Великой степью), но по-разному, что весьма влияло на характер культуры и вариации этногенеза как степных, так и окрестных суперэтносов. В чем было различие этих контактов? Решить поставленную задачу традиционными приемами столь же просто, как и бесплодно. Можно перечислить все войны и мирные трактаты, а также межплеменные распри, что, кстати, уже сделано, но это будет описание ряби на поверхности океана. Ведь воюют государства, то есть социальные целостности, а не этносы, которые являются звеньями геобиоценозов, вследствие чего они более консервативны. Войны часто идут внутри этнической системы, а с чужаками сохраняют «худой мир», который не всегда лучше «доброй ссоры». Поэтому целесообразно избрать иной путь. Комплиментарность — вот та база, на которой не просто проходят, но осуществляются судьбы взаимодействующих этносов и суперэтносов, а иногда и отдельных персон. Уточним сие понятие.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

Поделиться ссылкой на выделенное