Лев Шильник.

Разумное животное. Пикник маргиналов на обочине эволюции

(страница 5 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Дюбуа назвал своего «первенца» питекантропом прямоходящим (Pithecanthropus erectus), ибо его великолепное бедро не оставляло сомнений в том, что он ходил куда прямее иных наших современников. А вот череп явно подкачал – его объем не превышал 900 см3, что много меньше, чем у нас с вами (примерно 1400 см3). Но по сравнению с обезьяньим он был чудовищно велик: средний объем черепной коробки у современных горилл составляет, как мы знаем, около 500 см3. Кроме того, в строении черепа питекантропа обнаруживается множество архаических черт: скошенный покатый лоб, выраженный надглазничный валик, очень широкие носовые кости, отсутствие подбородочного выступа, тяжелая нижняя челюсть и бросающаяся в глаза вытянутость и уплощенность черепной коробки, то есть отчетливое преобладание длины черепа над его высотой. Но нельзя же все сразу! Человек прямоходящий жил около миллиона лет назад, и было бы верхом наивности полагать, что в столь отдаленную эпоху по земле ходили истинные арийцы с безупречным профилем.
   Плоский череп доисторического яванца никаких нареканий вызвать не мог. Его очевидная примитивность была выше всех похвал и позволяла питекантропу достойно занять вакантное место в длинном ряду обезьяноподобных предков. Но вот с бедром, изящным и совершенным бедром яванского гоминида, вышла безобразная неувязка. Ох уж это бедро! Оно выглядело возмутительно человеческим для такой сравнительно небольшой и архаической головы. Тогда считалось само собой разумеющимся, что обезьяна на пути в люди распрямлялась постепенно, поэтому далекие предки людей современного типа еще долгое время были обречены неуклюже ковылять «на полусогнутых». Инерция этого стереотипа оказалась столь велика, что соответствующие картинки исправно кочевали из учебника в учебник еще во второй половине XX столетия. А вот яванский питекантроп одним махом перечеркнул удобную кабинетную схему, решительно расправил плечи и сразу же зашагал по просторам родной планеты торжественно и гордо. Это сегодня мы знаем, что прямохождение возникло давным-давно, задолго до первых питекантропов, еще в те баснословные времена, когда так называемые третичные приматы только-только становились на дорогу очеловечивания. Но на рубеже веков подобного рода утверждение выглядело откровенной ересью и ни в коем случае не могло быть воспринято всерьез.
   Короче говоря, Э. Дюбуа поначалу пришлось несладко. Он был как Генрих Шлиман, который поехал открывать легендарную Трою, вооружившись небольшим саквояжем и томиком Гомера. Извлеченные из-под спуда доисторические кости подверглись ревнивому ощупыванию и разглядыванию. Специалисты долго судили да рядили, перебирая в горсти ископаемые зубы, обломки черепной крышки и вертя в разные стороны замечательное прямое бедро яванского гоминида. Если в отношении черепа и зубов доисторического Homo уважаемый синклит рассобачился, переругался самым неприличным образом, будучи не в силах прийти к единому мнению, то бедренная кость произвела самый настоящий фурор: 13 депутатов ученого сословия нашли ее человеческой, а 6 депутатов высказались за промежуточное существо.
Против голосовал только один-единственный человек. Это был великий Рудольф Вирхов (1821—1902), создатель теории целлюлярной патологии и основоположник современной медицины, а по совместительству решительный противник новомодных обезьяньих штучек. Вердикт корифея был тяжел, как пудовая гиря: ископаемые кости принадлежат гигантскому гиббону, а прямая походка ровным счетом ничего не доказывает, поскольку упомянутый гиббон ходил на двух ногах и так постепенно приучился к двуногости. «Умный» череп питекантропа Вирхов тоже забраковал: под давлением земных слоев он, дескать, мог трансформироваться самым неожиданным образом.
   Но энтузиасты продолжали усердно копать, и на свет божий являлось все больше костного материала, который никак не укладывался в общепринятую парадигму и настоятельно требовал непредвзятого истолкования. В период с 1927 по 1937 год проводились раскопки в пещерах Чжоукоудянь, которые располагаются в 47 километрах к северо-западу от Пекина. В этих карстовых пустотах, изъевших 128-метровый холм, усилиями канадца Дэвидсона Блэка (1884—1934) были найдены останки древнейших людей, живших здесь оседло на протяжении по крайней мере нескольких тысяч лет.
   Эти люди, заселившие пещеры примерно 400 тысяч лет назад, были не только искусными охотниками, но и умели поддерживать огонь, о чем свидетельствуют обугленные кости крупных хищников и толстый слой золы. Добывать огонь трением человек в ту далекую эпоху, по всей видимости, еще не научился, и жаркие костры неугасимо горели день и ночь. Неразличимые, как близнецы, неспешно текли столетия, люди рождались, жили и умирали, поколение сменялось поколением, а пламя, поддерживаемое первобытными часовыми, продолжало рассеивать мрак холодных пещер.
   Блэк назвал своего огнепоклонника синантропом, то есть китайским человеком, но антропологически его подопечный был, по сути дела, дальневосточным вариантом самого заурядного эректуса, только чуть более прогрессивным. Как и следовало ожидать, полмиллиона лет не прошли даром, и китайский человек оказался ощутимо башковитее своего яванского собрата: объем мозга синантропа колебался в пределах 900—1200 см3. Блэк работал как проклятый, просеивая тысячи кубометров песка. После его смерти раскопки возглавил немецкий антрополог Франц Вайденрайх (1873—1948). К 1937 году в пещерах Чжоукоудянь нашли фрагменты скелетов 45 синантропов, хотя от некоторых, кроме одного-единственного зуба, ничего не сохранилось. Современная антропологическая систематика не усматривает принципиальных различий между питекантропами и синантропами, полагая их двумя видами одного рода или даже двумя подвидами одного широко расселившегося вида.
   Homo erectus и Homo pekinensis (а именно так в наши дни принято именовать прямоходящего человека Дюбуа и китайского гоминида Блэка) стали хронологически первыми представителями обширного племени архантропов – древнейших людей.
   В 30-х годах прошлого столетия антрополог Ральф фон Кёнигсвальд отыскал на острове Ява останки еще трех питекантропов, а затем открытия хлынули как из рога изобилия. Кости прямоходящего человека стали находить не только в Азии, но и в Африке и даже в Европе (так называемый гейделъбергский человек, заселивший территорию современной Германии примерно полмиллиона лет назад). Совсем недавно в Восточной Англии были обнаружены еще более древние останки ископаемых эректусов, возраст которых оценивается приблизительно в 700 тысяч лет.
   К середине прошлого века картина становления рода человеческого представлялась почти законченной, и подавляющее большинство специалистов пребывало в уверенности, что отдельные неувязки, нарушающие сию идиллию, будут вскорости устранены посредством необременительной ретуши. Путь из обезьян в люди выглядел прямолинейным и удручающе логичным: питекантроп – неандерталец – кроманьонец (это уже человек современного типа). Но тут как на грех косяком пошли африканские находки.
   Вернемся немного назад, в середину позапрошлого столетия, когда об ископаемых предках человека никто еще и слыхом не слыхивал. Поговаривали, правда, что в долине Неандерталь некий школьный учитель будто бы обнаружил загадочные кости, но авторитетнейший Рудольф Вирхов поднял любителя древностей на смех: никакой это, дескать, не предок, а современный патологический тип. Вскоре вышли фундаментальные труды Чарлза Дарвина «Происхождение видов» (1859) и «Происхождение человека и половой отбор» (1871). Идеи, содержащиеся в этих книгах, произвели эффект разорвавшейся бомбы. И если мысль об изменчивости видов сравнительно быстро и безболезненно была принята большинством ученых, то вот конкретную механику этого дела – теорию естественного отбора – встретили откровенно в штыки. Еще большее возмущение вызвал дарвиновский постулат о том, что человек и ныне живущие человекообразные обезьяны имеют общего предка. А ведь Дарвин не только убедительно обосновал близкое родство людей и высших приматов, но и прозорливо указал на Восточную Африку как прародину человечества, хотя в его распоряжении не имелось ни единой археологической находки.
   К сожалению, сегодня стало хорошим тоном снисходительно похлопывать Дарвина по плечу и походя уличать его во множестве грехов – истинных и мнимых. Впрочем, в свое время мы уже достаточно об этом писали и повторяться не будем. Отметим только, что дарвинизм – это единственная крупная научная теория, благополучно пережившая XIX век. И еще одно немаловажное замечание: чтобы публично выступить 150 лет назад со столь революционными идеями, нужно было обладать, помимо всего прочего, еще и немалым мужеством – как гражданским, так и научным. Дарвин прекрасно видел слабые места своей теории, но не убоялся неизбежной критики и хотя бы уже поэтому заслуживает уважения. А ведь отстаивать тезис интимного родства высших приматов и человека при тогдашнем состоянии палеонтологической летописи и полнейшей неразвитости специальных разделов биологии было самым настоящим подвигом. Натан Эйдельман в интересной книге «Ищу предка» написал об этом очень хорошо: «Я готов биться об заклад с любым (кроме изучавших этот вопрос специально), что если б довелось ему поспорить даже с такими старыми „противниками обезьяны", как, скажем, Карл Линней, Жорж Кювье, или даже с кем-нибудь помельче, вроде Агассица или ученого-герцога Аргайля, то был бы мой уважаемый современник нещадно побит упомянутыми учеными мужами».
   И далее Эйдельман воссоздает ход этого гипотетического диспута, напоминая: вы не имеете права прибегать к аргументам, которые были попросту неизвестны в середине позапрошлого века. Скажем, о рудиментах и атавизмах вы говорить можете, а вот о синантропе, яванском человеке или гейдельбергской челюсти – извините, нет, поскольку эти предметы еще не выкопаны из земли. Я не стану приводить обширных цитат, а коротко перескажу суть. Поверьте, это весьма поучительный диалог.
   Итак, набрав в грудь побольше воздуху, вы провозглашаете, что человек произошел от обезьяны. Вас, разумеется, просят обосновать столь ответственную теорему. Вы напрягаете память и говорите о большом сходстве в строении скелета, зубов, внутренних органов, о менструальном цикле высших приматов и близости эмбрионов, но вот о крови по условиям игры вынуждены молчать, так как группы крови будут открыты Ландштейнером только в 1900 году. Равным образом вы не имеете права щеголять такими терминами, как хромосомы, гены и молекула ДНК. Вы обязательно напомните оппоненту, что обезьяны умеют смеяться, стыдиться и обманывать, но умолчите об интереснейших опытах с приматами Келлера, Ладыгиной-Коте, Гарднеров и Примака.
   Вас вежливо поблагодарят за исчерпывающий перечень общих для обезьян и человека признаков и ядовито заметят при этом, что вы не первый обратили внимание на поразительное сходство двуногих и, так сказать, четвероруких. Давным-давно известно, что нет на свете твари, более похожей на человека, чем обезьяна. «Ну, вот видите, – обрадованно говорите вы, – вы и сами согласны». – «С чем согласен?» – недоумевает ваш оппонент. «Если человек и обезьяна так похожи, это свидетельствует о единстве происхождения, о наличии общего предка, каковым должны быть, по всей видимости, древние человекообразные обезьяны».
   И вот тут вас откровенно разделывают под орех. Сначала ваш оппонент извинится перед уважаемой аудиторией за то, что не будет прибегать к таким аргументам, как существование Бога, непреложность Священного Писания, отвратительность самой мысли о том, что венец творения происходит от вонючих безобразных кривляк, и прочая, и прочая, и прочая. Он берется тут же, не сходя с места, предложить поклоннику обезьяны (кивок в вашу сторону) несколько ничуть не менее убедительных теорий, замечательно объясняющих сходство людей и приматов.
   1 Когда создавались виды (и человек в том числе), то у Бога (или природы – это как вам будет угодно) мог возникнуть сходный план, дающий в одном благоприятном случае человека, а в другом – обезьяну. Таким образом, эти два существа развивались совершенно независимо друг от друга и не имеют между собой ровным счетом ничего общего.
   2 Человек и обезьяна вообще одно и то же, и толочь воду в ступе, выясняя, кто от кого произошел, – занятие бесперспективное. Именно так полагал знаменитый Дени Дидро, который, как вам хорошо известно, ни в Бога, ни в сотворение не верил. Просто однажды на Земле возникло существо, одно племя которого обитало на деревьях (обезьяны), а другое – в джунглях (дикари). Примерно так же рассуждал и великий Линней: поместив всех нас в категорию Homo sapiens (человек разумный), он отвел специальную рубрику и для обезьян – Homo troglodytes (человек дикий).
   3 Если уж вы кровь из носу желаете от кого-нибудь происходить, то почему непременно от обезьяны? С точно таким же успехом и обезьяна могла произойти от человека. Представьте на минуту, что какое-то человеческое племя оказалось в неблагоприятных условиях, одичало, деградировало умственно, но зато развилось физически. Такая последовательность событий представляется даже более вероятной, ибо обезьяна по многим параметрам существо куда более совершенное, чем человек. А где это видано, чтобы ловкое и сильное животное превращалось в сравнительно слабое и неуклюжее?
   4 Если даже принять схему «от обезьяны к человеку», то все равно остается неразрешимый вопрос: как обезьяна, пусть ловкая, хитрая, сообразительная, сумела перемахнуть пропасть, разделяющую приматов и человека разумного? Ведь она была всего-навсего обезьяной – животным, лишенным разума и не владеющим орудиями труда. Будь она человеком, то сообразила бы, как прыгнуть половчее, но как раз человеком она тогда еще не была – вот в чем загвоздка. Почему, в конце концов, не очеловечиваются современные шимпанзе и гориллы?
   Вы чувствуете, что ваше дело швах, и начинаете толковать об ископаемых переходных формах, но тут же спохватываетесь – их еще только предстоит найти. Вы готовы привести кучу аргументов из области генетики и молекулярной биологии, но таких наук еще не существует и появятся они не скоро. Длинная галерея человекоподобных предков неведома вашему оппоненту, он ничего не знает о последних достижениях сравнительной физиологии, не говоря уже о впечатляющих опытах по обучению приматов человеческому языку. Дискуссия заканчивается полным вашим поражением, и развеселившаяся публика расходится по домам.
   Для чего затеяно это отступление? А для того, уважаемый читатель, чтобы вы воочию убедились (хотя бы в самых общих чертах), проблемы какого уровня сложности приходилось решать сторонникам теории естественного отбора. И если дарвинизм в конце концов восторжествовал и продолжает успешно развиваться до сего дня, то ей-же-ей, это что-нибудь да значит. Одним словом, все очень непросто, а Дарвин – великий человек. Великий хотя бы уже потому, что никогда не забывал, насколько все непросто.
   Вернемся к триаде «питекантроп – неандерталец – кроманьонец». Какое-то время ученые тешили себя надеждой, что им наконец удалось вплотную подобраться к истокам рода человеческого и нарисовать простую и понятную схему антропогенеза. Намеченные уверенной рукой этапы большого пути смотрелись весьма внушительно и не вызывали опасений, что в обозримом будущем сия идиллическая картина может потребовать решительного пересмотра. Все складывалось на редкость удачно: около миллиона лет назад бравый питекантроп, сжимая в кулаке ручное рубило, бодро зашагал в светлое завтра, неустанно эволюционируя по дороге. Казалось, дело теперь за малым: заполнить пробелы антропологической летописи новыми находками. Важная, необходимая, но вполне рутинная работа. Однако недолго музыка играла... Когда в 20-х годах прошлого столетия в Южной Африке обнаружили останки австралопитека, существа значительно более древнего, чем питекантроп, это сразу же внесло путаницу в привычную схему, и она затрещала по швам. Да и без того претензии питекантропа на роль недостающего звена выглядели недостаточно убедительно – он был все-таки слишком человек. Между ископаемыми приматами и стройным, как тополь, эректусом пролегла самая настоящая пропасть; он давным-давно перешагнул рубикон, и за его плечами брезжили сотни тысяч, а то и миллионы лет прогрессивной эволюции.
   Человекообразных обезьян в третичном периоде было великое множество, но все они жили слишком давно – 15, 25 и 30 миллионов лет назад. Когда в середине миоцена ощутимо похолодало и благодатный тропический климат начал постепенно меняться на умеренный, выживать в новых условиях стало труднее. Пышные третичные леса отступали и съеживались, а на смену им приходили сухие степи и саванна. Примерно 10 миллионов лет назад одна из групп человекообразных обезьян решительно встала на путь очеловечивания и неторопливо двинулась в люди, пока около миллиона лет назад не произошел, так сказать, фазовый переход, породивший прямоходящего питекантропа. Совершенно очевидно, что Homo erectus – продукт длительного развития, и подлинное недостающее звено следует искать гораздо раньше.
   Сложность проблемы неплохо отражена в старом анекдоте. Профессор обращается к студенту: «Вы, молодой человек, ровным счетом ничего не знаете. Даю вам последнюю возможность реабилитироваться. Выбирайте: два легких вопроса или один трудный?» Студент реагирует мгновенно: «Один вопрос всегда лучше, чем два». – «Замечательно. В таком случае скажите мне, где появился первый человек?» – «На Арбате». – «Как так?» – удивился профессор. «Извините, профессор, но это уже второй вопрос», – лукаво улыбнулся студент.
   Итак, о чем нам поведали южноафриканские находки? В 1924 году антрополог Раймонд Дарт (1893—1988) у железнодорожной станции Таунгс, что в Ботсване, обнаружил ископаемый череп с явными гоминидными признаками (слабое развитие надглазничного валика, небольшие клыки и отсутствие диастем между зубами). Дарт назвал своего «крестника» австралопитеком, что в переводе означает «южная обезьяна». На протяжении последующих десяти с лишним лет было найдено еще несколько австралопитеков, и картина стала понемногу проясняться. Австралопитек оказался сравнительно некрупной прогрессивной обезьяной с массой тела от 36 до 55 кг и средним объемом черепа 520 см3. Таким образом, его мозг был не больше, чем у современной гориллы, но поскольку австралопитек много мельче, то выглядит башковитее нынешних человекообразных. Однако настоящей сенсацией стали найденные Дартом черепа ископаемых павианов, на которых южная обезьяна, по-видимому, охотилась. Все они были пробиты мощным ударом в левый висок. Складывалось впечатление, что сокрушительный удар наносился неким твердым предметом, зажатым в правой руке. Изучив сотни костей, обнаруженных в раскопе, Дарт пришел к выводу, что австралопитек орудовал импровизированной костяной дубинкой, поскольку ударная площадка найденных тут же бычьих костей замечательно совпадала с дырой в павианьих черепах. Кроме того, разящий удар справа не оставлял сомнений в том, что охотник преследовал добычу на двух ногах; предпринятый впоследствии анализ костей стопы австралопитека подтвердил его способность к прямохождению. Раймонд Дарт настолько увлекся, что назвал культуру австралопитековых остеодонтокератической, то есть культурой кости, зуба и рога.
   Ученый мир всколыхнулся, ибо южная обезьяна путала все карты и разрушала устоявшуюся схему антропогенеза. Хотя прогрессивные черты и двуногость австралопитека сомнений не вызывали, многие ученые решительно отказались числить его кандидатом на вакантное место нашего далекого предка. Большинством голосов он был объявлен боковой веткой, навсегда застрявшей в эволюционном тупике. Когда же выяснилось, что геологический возраст южноафриканских окаменелостей не превышает миллиона лет, австралопитека окончательно списали в тираж. Получалось, что он был современником гораздо более прогрессивного питекантропа и уже только по этой причине никак не мог быть его предком. Знакомый нам Ральф фон Кёнигсвальд писал: «Австралопитек – плохой ученик. Он застрял на школьной скамье жизни».
   Однако прошло чуть более 20 лет, и новые открытия со всей очевидностью показали, что ставить точку в бурной истории южной обезьяны несколько преждевременно. В самом конце 50-х годов прошлого века антропологи Луис и Мэри Лики обнаружили в Восточной Африке череп ископаемого гоминида и назвали его зинджантропом (Зиндж – древнее название Восточной Африки). Зинджантроп оказался на поверку самым обыкновенным австралопитеком, а вот найденный чуть позже новый череп с несколько большим объемом мозга и впрямь был черепом древнейшего человека, получившего звучное имя Homo habilis (человек умелый).
   С 1959 года Восточная Африка превращается в неисчерпаемую кладовую, набитую под завязку останками древнейших людей и высших приматов. Ущелье Олдувай, долина реки Омо, озеро Рудольф (иначе – Туркана), стоянка Кооби Фора – все эти мало кому ведомые прежде географические названия сегодня приобрели широкую известность. Сотни ископаемых африканских гоминид окончательно перевернули привычные представления о ранних этапах антропогенеза. Мир время от времени облетает очередная сенсация: найден еще один череп, отодвигающий начало начал совсем уже в несусветную даль.
   О чем же рассказали восточноафриканские окаменелости? Выяснилось, что ученые несколько поспешили, исключив австралопитека из числа предков человека. Этот прогрессивный примат жил и здравствовал не только миллион лет назад, но и 2, и 3, и 4, и даже, как показали находки Ричарда Лики (сына Л. Лики), 5,5 миллиона лет назад. А в соответствии с новейшими данными, самые древние австралопитековые появились еще раньше: возраст некоторых находок приближается к 7 миллионам лет, то есть находится буквально в двух шагах от точки бифуркации, разделившей гоминид и человекообразных. Похоже на то, что бок о бок существовали, по крайней мере, три вида австралопитеков (грацильный, массивный и еще более мощный бойсей), и на путь очеловечивания встала грацильная форма. Это был сравнительно небольшой, хрупкий и всеядный примат, обитавший в саванне, где добывание пищи является непростой задачей. Преуспеть в одиночку в таких условиях невозможно, поэтому афарский австралопитек (так назвали его ученые) неминуемо должен был действовать коллективно, образуя сообщества из 10—50 особей. Возможно, уже тогда появились зачатки коммуникации, поскольку, прочесывая вдоль и поперек саванну, умные приматы должны были каким-то образом поддерживать контакт между собой. Разумеется, это был еще не язык, а примитивный нерасчлененный конгломерат из мимических, звуковых и жестовых сигналов. Не исключено, что афарец эпизодически использовал орудия, и именно эта линия приматов привела к появлению человека умелого, который занимался орудийной деятельностью более или менее регулярно. А вот массивные формы, жившие по принципу «сила есть – ума не надо», были вегетарианцами, обитали под лесным пологом и практически не имели врагов. Тем самым они отрезали себе дорогу в люди и благополучно вымерли около миллиона лет назад. В очередной раз восторжествовал маргинал, вынужденный шевелить извилинами.
   Все австралопитеки были прямоходящими, что было убедительно доказано еще в 1974 году, когда американский палеонтолог Дональд Джохансон (р. 1943) нашел в пустыне Афар почти полный скелет прачеловека древностью около 3,5 миллиона лет, получивший имя Люси. Характер соединения бедренной и берцовой костей не оставлял сомнений в том, что Люси ходила на двух ногах, причем весьма неплохо. А несколько позже появились бесспорные свидетельства, что прямохождение возникло много раньше – как минимум 4—5 миллионов лет назад. Некоторые ученые полагают, что для преобразования скелета четвероногой обезьяны в скелет Люси требуется не меньше 5—7 миллионов лет, следовательно, гоминиды встали на две ноги еще 8—10 миллионов лет назад. А поскольку возраст древнейших каменных орудий не превышает 2,6 миллиона лет, идея о непосредственной связи прямохождения с орудийной деятельностью не выдерживает никакой критики. Очевидно, что человек не сам стал двуногим, а произошел от двуногого существа.
   Останки Homo habilis, человека умелого, Луис Лики обнаружил еще в 1960 году. Он был невысок ростом (122—140 см) и весил около 53 кг, а его мощная кисть с широкими ногтевыми фалангами и противопоставленным большим пальцем свидетельствовала о способности к сильному захвату предметов и вполне годилась для изготовления грубых орудий. Тут же были найдены и примитивные орудия, представляющие собой оббитые с одной стороны гальки. По сути дела, эти небольшие, величиной с кулак, камни отличаются от необработанных только лишь наличием режущей рабочей кромки или искусственного острия. Разумеется, такие наспех отесанные камни при всем желании нельзя соединить с рукояткой, но вот резать, рубить или, скажем, изготовить дубину с их помощью было вполне возможно. Подобная технология, в которой только при большой фантазии можно усмотреть творческое начало, получила название олдувайской.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное