Станислав Лем.

Магелланово Облако

(страница 7 из 35)

скачать книгу бесплатно

   – Бегаю, – ответил я, – но боюсь, что там, – я показал рукой за стекло, – бегать нельзя. Там ведь нет ничего, правда?
   – Почему же? – Мое недоверие огорчило его. – Это настоящий сад... Разве только... поменьше... чем кажется отсюда...
   Ирьола вновь улыбнулся. В его лице, в сияющих глазах и в рыжей жесткой шевелюре было что-то привлекательное; в нем чувствовалась хитринка, лукавый юмор. Он смотрел на меня, часто мигая, словно обдумывая немногие слова, которые услышал от меня.
   – Доктор, – сказал он, – «Гея» – дьявольски большая и сложная штука, а наше путешествие – еще более сложное дело. Знаешь, что? До того как принять власть над своим королевством, удели мне минут пятнадцать, ладно?
   Удивленный таким вступлением, я кивнул еще раз. Он взял меня за плечо и повел к ближайшей нише. Мы спустились на лифте. Я считал ярусы; лифт остановился на первом. Двери открылись. Прямо перед нами в густом полумраке свисали переплетенные листья плюща. Под подошвами захрустел гравий, повеяло свежим запахом хвои. Пройдя несколько десятков шагов, я остановился, застигнутый врасплох. Во все стороны, куда ни кинешь взгляд, простирались холмистые окрестности, покрытые густыми зарослями косогоры с живописно выступавшими небольшими известняковыми скалами, уходившими все дальше и дальше – к самому горизонту, где синеватыми пятнами выделялись лесные массивы.
   – Великолепная иллюзия! – вырвалось у меня.
   Ирьола взглянул на меня, нахмурившись.
   – Постой, – сказал он, – ты обещал уделить мне пятнадцать минут. Пойдем-ка дальше.
   Мы прошли по маленькой зеленой полянке, спускавшейся вниз; дорогу замыкали кусты цветущей сирени. Мой проводник без колебаний нырнул в них. Я двинулся за ним. Кусты обрывались над ручьем, пенившимся в каменистых берегах. Ирьола перескочил через него одним прыжком, я последовал его примеру. На противоположном берегу инженер без видимого усилия взобрался на большой обломок скалы и показал мне место рядом с собой.
   Мы молчали довольно долго. Здесь ветер казался сильнее; его смолистый запах усиливал прохладу, которой тянуло от ручья, рассыпавшегося брызгами у наших ног. На другом берегу, в излучине, стояли величественные и мрачные канадские сосны, а подальше – огромная северная ель с серебристо-голубой хвоей; ее корни, похожие на медвежьи лапы, извиваясь, скрывались в расселинах скалы. Мне хотелось спросить, иллюзия ли это. Я все время старался обнаружить то место, где настоящий парк переходит в видеопластический мираж, созданный хорошо укрытой аппаратурой, но не мог заметить ни малейших следов такого перехода. Иллюзия была полной.
   – Доктор, – тихо сказал Ирьола, – не знаю, слышал ли ты, что я один из конструкторов «Геи». Пожалуйста, не считай ее набором хорошо спроектированных машин. Неужели ты думаешь, что, вычерчивая ее будущие контуры, предвидя необходимость и полезность всего ее оборудования, мы забыли о самом важном – о том, что «Гея» будет, кроме нас самих, единственной частицей Земли, которую мы унесем с собой?
   Ирьола говорил так тихо, что я вынужден был напрягать слух.
Порывы ветра и шум воды, бурлившей в обломках скал, иногда заглушали его слова.
   – Это не обычный корабль. Твой взгляд будет останавливаться на его стенах, как только ты проснешься – здоровый или больной, за работой или в часы отдыха, – день за днем, ночь за ночью, много лет подряд. Эти машины, эти металлические стены, вот эти камни, вода, деревья и ветер будут единственным пейзажем для твоих глаз; единственным воздухом, который будут вдыхать твои легкие. Да, это – убогое, тесное, замкнутое, но как бы то ни было, все, что нас сейчас окружает, будет прежде всего не кораблем, доктор, а частицей Земли. Твоей родиной.
   Он помолчал.
   – Так должно быть... Так должно стать... иначе тебе будет очень тяжело. Очень плохо и тяжело. Я знаю, что если даже ты испугался, то никогда не скажешь мне об этом и не откажешься от участия в путешествии. Впрочем, ты и не стал бы этого делать. Поэтому только от тебя самого зависит, станет ли это путешествие, вернее – жизнь, высшей свободой или самой тяжелой необходимостью. Я уже закончил, хотя пятнадцать минут еще не истекли. Я сказал это тебе потому, что... Говорить дальше или ты хочешь, чтобы я отправился ко всем чертям?
   – Говори, Ирьола.
   – Видишь ли, я немного догадываюсь, почему ты прибыл к нам один. Ты не любишь выбирать и всегда хотел бы и то и другое, когда возможно лишь одно... Ну, теперь-то ты клянешь меня на чем свет стоит?
   – Знаешь, нет. Не кляну.
   – Это замечательно. Послушай, это ведь ты победил Мегиллу?
   – А какое это имеет отношение...
   – Прямое. Ты победил всех, правда?
   – Да.
   – Дай-ка руку.
   Взяв мою руку, он потянул меня назад. За камнем, на котором мы сидели, высился другой. Оглянувшись, я увидел уходящий ввысь широкий склон, по самую макушку усыпанный скальными обломками. Сбегавший по расселине ручеек сверкал серебристой змейкой. Ирьола чуть подтолкнул меня под локоть к следующему камню. Но я не ощутил холодной шероховатой поверхности – пальцы прошли сквозь камень, как сквозь воздух, и уперлись в гладкий металл. Я понял. Именно здесь и проходит граница сада, тут кончаются настоящие деревья и скалы и начинается видение, вызванное волшебством видеопластики: далекие леса, пасмурное небо, горы над нами. Все.
   – А это что струится? – спросил я, указывая на змеившийся вверху ручеек, казавшийся началом пенившейся внизу, на камнях, воды.
   – Под нами самая настоящая вода, ты можешь купаться в ней сколько угодно, – ответил Ирьола, – а там, выше... что ж, скажу твоими же словами: «Великолепная иллюзия».
   Он отпустил мою руку. Зрелище было необычайное: рука до самого локтя вошла в камень, которого в действительности не существовало. Зрение лгало осязанию.
   Я вытянул руку обратно, иллюзия восстановилась в прежней полноте.
   Когда мы совсем уже выходили из парка, я спросил инженера:
   – Откуда ты меня так хорошо знаешь?
   – Я тебя совсем не знаю, – возразил он. – Я говорил тебе сегодня то, что недавно говорил самому себе.
   – И все же ты знаешь обо мне...
   Он улыбнулся так, что я не закончил фразы.
   – Кое-что, конечно, я о тебе знаю, но это нечто совсем иное. Мне ведь нужно знать. Я властвую над машинами, но людям я товарищ.
   – Ты говорил о состязаниях по бегу. Разве здесь можно бегать?
   – А как иначе? Вокруг парка идет беговая дорожка, и неплохая к тому же. Будем бегать... и, может быть, ты сумеешь победить меня, хотя я в этом совсем не уверен... Я бегаю на более короткие дистанции: на три и пять километров. – Он посмотрел на меня, лукаво улыбнулся и добавил: – Если очень захочешь, то победишь и меня...
   Мы замолчали. И, только выходя из лифта на четвертом ярусе, Ирьола заговорил вновь:
   – Все это слова, и больше ничего. Мы говорим – будет трудно. А догадываемся ли мы, что это значит? Цивилизация расслабила нас, как тепличные растения. Мы полненькие, здоровые, румяные, но не закалены достаточно, не прокопчены в дьявольском дыму!
   «Что это у него всё дьяволы на уме?» – мелькнуло у меня в голове, но вслух я сказал:
   – Ну, не такие уж мы тепличные растения, как ты говоришь, а полненьким тебя и вовсе не назовешь.
   – Посмотрим, как там будет, все еще впереди. Ну а пока будем делать свое дело, правда?
   В знак согласия я закрыл глаза, а когда открыл их, Ирьола уже исчез, словно его умыкнул один из дьяволов, которых он поминал. «Исчез, как будто и сам он – всего лишь видеопластическая иллюзия», – подумал я, и мысль эта вызвала у меня горькую улыбку.
   Спросив информатора, как пройти в больницу, я отправился туда.
   Вновь короткая поездка в вагончике сначала вверх, затем по длинному наклонному колодцу между молочными и опаловыми стенами. Коридор, ведущий в больницу, был намного уже, чем галерея, протянувшаяся над парком. На стены золотисто-кремового цвета с голубыми рисунками словно бы падала солнечная тень листвы. Окон не было. Черт побери, как это делается?! Ведь эти тени листьев на стене еще и колебались, как от ветра. Неожиданностей здесь было много. Некоторые – на мой вкус – выглядели слишком театрально.
   Я быстро осмотрел выделенное мне жилое помещение: несколько небольших светлых комнат, рабочий кабинет с окнами, открывающимися на море, – видеопластический мираж, конечно. Я подумал, что этот вид будет вызывать у меня грусть, тем большую, что ее невозможно будет развеять, но, может быть, это так и нужно.
   От больничных палат мое жилье отделял сводчатый коридор, посередине которого в майоликовом горшке, вделанном в паркет, стояла тяжелая темная араукария. Ее игольчатые лапы простирались во все стороны, будто она стремилась коснуться проходящих мимо и так напомнить о своем существовании. Двойные двери – вход в малый зал. В нем было много стенных шкафов, радиационных стерилизаторов, вытяжных колпаков; в боковых нишах, закрытых стеклянными дверцами молочного цвета, – химические микроанализаторы, посуда, реторты, электрические нагреватели. В следующем, большом, зале царила еще более безупречная белизна: сверкающие, как ртуть, аппараты, кресла из эластичного фарфора. Высокие, расположенные полукругом окна смотрели на широкое поле, покрытое переливающейся тяжелыми волнами зреющей пшеницы.
   В другом конце зала покатый пол упирался в матовую стеклянную стену; я не пошел туда, догадываясь, что именно за ней расположена операционная. Сквозь стеклянные молочно-белые плиты проглядывали еле заметные очертания различной аппаратуры и похожего на однопролетный мост хирургического стола.
   Подходя к следующим дверям, я услышал за ними легкие, частые – несомненно, женские – шаги и остановился как вкопанный. «Там Анна!» – мелькнула безумная мысль. Я сейчас же прогнал ее и вошел в комнату. У большого окна стояла женщина в белом. За ее спиной тянулся ряд белоснежных кроватей, отделенных друг от друга до самого потолка матовыми голубыми перегородками. Женщина, очень молодая, такого же роста, как Анна; ее темные волосы ниспадали кудрями. То, что она не обернулась на звук моих шагов, вновь усилило надежду; снова отказаться от нее у меня не было сил.
   – Анна... – одними губами прошептал я. Она никак не могла расслышать моего шепота и все же обернулась в мою сторону. Это была не Анна, а другая, незнакомая девушка, более красивая. И однако, подходя к ней, я все еще искал в этом незнакомом лице черты Анны, той, другой, словно бы стремился своей мечтой преобразить реальность.
   – Ты врач? – спросила она, неподвижно прислонившись к подоконнику.
   – Да.
   – Значит, мы коллеги. Меня зовут Анна Руис.
   Я вздрогнул и внимательно посмотрел на нее. Чепуха какая-то. Она, конечно же, ничего не знала. Да и вообще, разве это имя носит одна-единственная женщина на свете?
   Неверно истолковав наступившую короткую паузу, она улыбнулась и тут же наморщила лоб.
   – Ты чем-то удивлен, доктор?
   – Нет... то есть... нет, нет, – сказал я, прикрывая замешательство улыбкой. – Просто я слышал раньше только твою фамилию и думал, что это мужчина.
   Мы помолчали.
   – Сейчас нам здесь делать нечего, правда?
   – Нечего, – ответила она немного смущенно и, подойдя к кровати, то ли в задумчивости, то ли куда-то вглядываясь, стала разглаживать и без того гладкое покрывало.
   – Что ж, если делать нам нечего, остается лишь желать, чтобы и впредь так было, – сказал я.
   Мы опять умолкли. На мгновение я прислушался к глубокой тишине, которая, казалось, заполняла весь корабль, однако вспомнил безостановочное движение на ракетодроме. Значит, тишина объясняется лишь хорошей звуковой изоляцией.
   – Судовой больницей руководит профессор Шрей, правда? – спросил я.
   – Да, – ответила она, довольная, что наконец найдена благодатная тема для беседы. – Но его сейчас нет здесь: он отправился на Землю, вернется сегодня вечером. Я разговаривала с ним несколько минут назад.
   Откуда-то, словно с невообразимой высоты, донесся тонкий, переливчатый стеклянный звук, похожий на чириканье механической птички.
   – Обед! – радостно воскликнула моя собеседница, и я сразу понял, к чему она так выжидательно прислушивалась за пару минут до этого.
   «Кажется, ей скучно... уже теперь!» – пронеслось у меня в голове.
   Анна жила на «Гее» целую неделю и взялась быть моим проводником по лабиринту коридоров. Широкая движущаяся лестница подхватила нас и понесла над стеклянным потолком центрального парка. Я отметил, что «небо» над парком, если смотреть на него сверху, было совсем прозрачным. Внизу, как под крылом самолета, простирались лесистые холмы.
   В фойе столовой я увидел знакомое лицо; это был историк Тер-Хаар, с которым я мимолетно познакомился несколько месяцев назад. Он запомнился мне благодаря одному забавному случаю. На приеме у профессора Мураха соседкой Тер-Хаара оказалась семилетняя дочь одного из гостей. Он попытался было поразвлекать ее, но добился лишь того, что девочка разразилась неудержимыми рыданиями, и мать вынуждена была увести ее. Оказалось, что историк рассказал ребенку о том, как в древности люди убивали животных и поедали их. Когда позднее мы остались с ним наедине в саду, Тер-Хаар с обезоруживающей искренностью сказал мне, что он совершенно теряется при детях. «Стоит мне поговорить с ребенком пять минут, – сказал он, все еще не оправившись от смущения, – как меня пот прошибает от напряжения, я начинаю искать тему для разговора, и дело обычно кончается примерно так, как сегодня...»
   Теперь, увидев его массивную медвежью фигуру, я улыбнулся ему, как старому знакомому. Он меня тоже узнал и потащил нас с Анной к своему столику в глубине зала. Там уже сидел высокий мужчина. Это был руководитель экспедиции Тер-Аконян.
   Пока подошедший автомат доставал из хрустального контейнера горячие кушанья и аккуратно раскладывал их по тарелкам, я через стол с его сверкающей сервировкой с интересом рассматривал пожилого звездоплавателя. У него была крупная, бугристая голова. В коротко подстриженной черной бороде пробивалась голубоватая седина, придававшая волосам оттенок очень старой, закаленной стали.
   «Может быть, – подумал я, – отсюда и его прозвище – “Стальной звездоплаватель”».
   Столовая наполнялась людьми. На ее лимонно-желтых стенах, окаймленных серебристыми рамами, были изображены сцены средневековой городской жизни. Сводчатый потолок был, казалось, высечен из огромного куска льда. На столиках горели свечи. Их колеблющийся свет дробился в алмазных гранях потолка и обрушивался на нас лавиной живых огоньков.
   Тер-Аконян спросил, доволен ли я своим жильем. Говоря, он поднял голову, и на его лице, напомнившем мне о темных, мрачных горах Кавказа, сыном которого он был, неожиданно блеснули по-детски голубые глаза.
   – Если хочешь изменить что-нибудь у себя, наши архитекторы в твоем распоряжении, – сказал звездоплаватель, по-своему истолковав мое молчание. Я сказал, что квартира мне очень нравится. Анне Руис немедленно захотелось пальмового вина – она познакомилась с его вкусом на Малайе, где жила довольно долго, и всячески уговаривала меня попробовать его. Автомат удалился и очень скоро вернулся с двумя бутылками – нес их ловко, как фокусник. В этот момент от потока людей, вливавшегося через главный вход, отделились и направились к нам трое: Ирьола, похожий на него мальчик лет четырнадцати и темноволосая женщина. Издали мне показалось, что она средних лет, но чем ближе она подходила, тем казалась моложе. Я узнал ее: это была Соледад, знаменитый скульптор. Мальчик, подойдя к нашему столику, энергично шаркнул ногой, и Ирьола из-за его спины сказал:
   – Познакомься, доктор, это мой сын Нильс...
   Они сели. Нильс Ирьола внимательно глядел на меня. Он, похоже, имел обыкновение смотреть на соседей так, словно те были загадками, требующими немедленного разрешения. Соледад сидела рядом с ним и по временам казалась его ровесницей; на ее маленьком лице выделялись полные губы и сверкающие зубы. Глаза ее были прищурены, обнаженные руки худы, как у девочки, но пожатие ее пальцев оказалось крепким и решительным. Волосы, собранные сзади в пучок, были перевязаны лентой. Иногда она встряхивала ими, как бы желая освободиться от этого раздражающего ее атрибута женственности.
   Обед предстоял необыкновенный. В рубиновой рамке светился длинный список блюд, а перечень вин напоминал старинную книжку – ее можно было бы изучать часами. На столе стояло столько золотых, синих и зеленых бокалов, чарок, рюмок, тарелочек, что я не понимал, как все это умещается на небольшой шестигранной поверхности. Анна Руис – ее профиль белел справа от меня на фоне вогнутого хрустального зеркала – ела с аппетитом и, поглядывая на очередной кусочек, несколько округляла глаза. Когда стали разносить жаркое, она испытующе взглянула в зеркало и движением, свойственным женщинам с незапамятных времен, поправила волосы. Беседа шла вяло – все внимание обедающих поглощали количество и комбинация подаваемых блюд. В золоте и хрустале сервировки отражались тысячи огоньков.
   Изысканность обеда удивила и даже несколько озадачила меня, однако я промолчал, полагая, что надо приспосабливаться к корабельным порядкам. Зато не выдержал Тер-Хаар.
   – Уф-ф! – проговорил он. – Переборщили! Действовали, должно быть, по пословице: «Что есть в печи, все на стол мечи». Замучили просто!
   Мы рассмеялись, и сразу стало весело и свободно. Теперь и Анна, и я разом осмелились отказаться от очередного блюда, которое автомат попытался было положить нам на тарелки. Начался оживленный разговор о работах по обводнению пустынь на Марсе. Только Соледад весь обед была рассеянна. Дважды она роняла на пол вилку и тут же почти вслепую устремлялась под стол, создавая угрозу для всей сервировки, а выныривая оттуда, с удивлением обнаруживала рядом со своей тарелкой новую вилку, принесенную более проворным, чем она, автоматом. Впрочем, когда подали замороженный апельсинный мусс, она словно проснулась. Все умолкли, а Соледад, хлопая длинными ресницами, обратилась к обслуживающему автомату с вопросом:
   – Нельзя ли принести сухую булку?
   А когда автомат булку принес, стала от нее отщипывать маленькие кусочки, обмакивать их в бокал и есть, как птичка.
   Наклонившись ко мне, Тер-Хаар прошептал:
   – А как тебе нравится вон та фреска на стене? – Он показал на нее вилкой.
   Я повернулся туда, куда он указывал. На картине был изображен город минувших времен. По сторонам улицы возвышались странные дома. Их окна рассекали крестообразные перекладины, а крыши были острые, как шутовские колпаки. Вдоль домов шли люди, а посередине улицы по железным рельсам двигался голубой экипаж. Спереди, за стеклом, стоял управляющий им человек в белом парике, одетый в ярко расшитый кафтан; на голове у него была треугольная шляпа со страусовым пером, похожая на пирог, а вокруг шеи – кружевное жабо. Крепко схватившись за рукоятку, он вел свою колымагу, переполненную людьми, высовывавшимися из окон.
   Я не понял, что так рассмешило Тер-Хаара, – он беззвучно хохотал, подмигивая мне с видом заговорщика, как расшалившийся мальчишка.
   – Ну как, нравится тебе? – вновь спросил он.
   Я старался найти какую-нибудь ошибку, анахронизм, думая, что историка могло рассмешить именно это. Я допускал, что он, как специалист, особенно чувствителен к невежеству других в вопросах, связанных с его профессией.
   – Мне кажется, – начал я медленно, – что тут дело в окнах... Такие кресты на окнах были только в домах, которые, как бы это сказать, были предназначены для религиозных обрядов, не так ли? Потому что крест был...
   Тер-Хаар уставился на меня, широко раскрыв глаза, затем покраснел и так громко расхохотался, что наступила моя очередь краснеть.
   – Милый мой, да что ты говоришь! Окна как окна, этот крест не имеет ничего общего с религиозным мифом! Неужели ты не видишь? Ведь это рельсовый электровагон, так называемый трамвай, бывший в употреблении где-то на рубеже XIX и XX веков, а водитель и пассажиры одеты как придворные французских королей!
   – Стало быть, художник ошибся на сто лет. Неужели это так важно? – спросила, беря меня под свою защиту, Анна. – Тогда костюмы менялись чуть не каждую минуту... Я, помню, видела однажды такое представление... Но что с того, были их камзолы вышитые или нет, а парики белые или темные...
   Тер-Хаар перестал смеяться.
   – Ладно, – сказал он, – оставим это. Тут моя вина. Мне каждый раз думается, что это невозможно, но, увы, вы все, к сожалению, такие полные, такие невероятные невежды в области истории...
   Он стукнул вилкой по столу.
   – Но позволь, профессор, – возразил я. – Кто же из нас не знает законов развития общества?
   – Голый скелет, и ничего больше! – прервал он меня. – Вот что вы выносите из школы. У вас нет ни малейшего интереса к тому, как люди жили в древности, как они работали, о чем мечтали...
   В эту минуту кто-то из сидящих в зале поднялся и спросил, никто ли не возражает против того, чтобы послушать легкую музыку. Все согласились, и по залу поплыла приглушенная мелодия. Тер-Хаар не проронил больше ни слова до конца обеда. Зал пустел, поднялись и мои собеседники. Поклонившись, я вышел с доктором Руис – с Анной, как я ее уже называл. Поначалу, произнося ее имя, мне приходилось преодолевать в себе некоторое сопротивление; впрочем, оно скоро улетучилось. Она энергично принялась знакомить меня с кораблем.
   На нем было одиннадцать ярусов. Двигаясь от носа к корме, мы вначале посетили небольшую обсерваторию в носовой части, затем раскинувшуюся на пяти ярусах главную астрофизическую обсерваторию, где находился самый мощный телескоп «Геи», затем – навигационный центр и разместившееся над ним помещение автоматических аппаратов рулевого управления, разбитых на две группы: одна из них действовала, когда «Гея» шла полным ходом, другая вступала в действие, когда корабль двигался вблизи небесных тел. Потом мы спустились в трюм, где помещались ракетодромы и ангары для транспортных средств «Геи», осмотрели спортивные залы, детский сад, бассейны, концертный зал, залы видеопластики и отдыха. В конце этого яруса находилась и наша больница. Там, где жилые помещения примыкали к атомным отсекам, занимавшим всю корму, проходила мощная металлическая стена, защищающая от излучения. Оттуда мы на лифтах поднялись наверх и обошли по очереди одиннадцать лабораторий; у входа в двенадцатую я почувствовал, что с меня довольно. Анна, заметив, что моя усталость берет верх над восторгом, огорченно прикусила мизинец, но тут же с воодушевлением возвестила:
   – Я знаю, куда мы пойдем теперь! Доктор, ты ведь еще не был на смотровых палубах?!
   Я не был там, и она с торжествующим видом взяла меня под руку и повела за собой.
   В конце широкого коридора виднелся матовый серебристый занавес из плотной ткани. Мы раздвинули его и попали в непроглядную тьму.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное