Урсула Ле Гуин.

Тропки желания

(страница 1 из 4)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Урсула Ле Гуин
|
|  Тропки желания
 -------

   Тамара предполагала застать Рамчандру за работой на свежем воздухе, но нашла в хижине, где он, на вид изможденный и в холодном поту, распластался на узкой койке.
   – Извини, Рам. Я за последними детскими снимками.
   – Пошарь в рундучке.
   Указательный жест, которым он сопроводил свои слова, был столь вялым, столь нетипичным для обычного его состояния, что гостья не на шутку встревожилась:
   – С тобой все в порядке?
   – Бывало и лучше.
   Для Рама признание в немощи было равносильно потере лица, но Тамара не отставала, упорно ждала, и он принужден был добавить:
   – Диарея.
   – Что ж ты раньше-то молчал?
   – Шутишь?
   Стало быть, Боб все-таки ошибается – Рам тоже не лишен чувства юмора, пусть и несколько своеобразного.
   – Я справлюсь у Кары, – сказала Тамара. – Должно же у них найтись что-нибудь для подобных случаев, хотя бы для малышей.
   – Что угодно, кроме взбитых сливок да дохлых мышей, – слабым эхом откликнулся Рамчандра, и она невольно рассмеялась – описание вышло весьма точным: основной пищей для ндифа служили бескостная плоть поро да приторно сладкие муссы из плодов ламабы.
   – Старайся как можно больше пить. Я принесу еще воды. А ломокс что же, не помогает?
   – Там уже не осталось чему помогать. – Похлопав себя по животу, Рама поднял на Тамару грустный взгляд своих больших агатово-темных глаз. – Хотелось бы и мне оставаться здесь таким цветущим, – добавил он, – как Боб, например.
   Последнее замечание застало гостью врасплох. Она ожидала чего угодно: отпора, отчуждения, резкости – но никак не подобной прямоты. Это выбивало почву из-под ног, и ответ получился несколько невпопад:
   – О да, Боб… Он… Ну, он вполне счастлив здесь.
   – А ты, ты сама?
   – Уже по горло сыта таким счастьем, даже ненавидеть начинаю все это. – Медленно покачав за горлышко глиняный, грубой лепки кувшин, Тамара уточнила: – Ну, не то чтобы и впрямь ненавидеть… Здесь ведь так красиво. Просто… просто на душе отчего-то кошки скребут.
   – И жрать к тому же абсолютно нечего, – с горечью подсказал Рамчандра.
   Тамара вновь рассмеялась и, прихватив посудину, отправилась к ручейку, журчавшему в двух шагах от хижины. Кругом все сияло и благоухало под жарким полуденным солнцем: вековые ламабы радовали глаз пурпурными переливами на могучих стволах, дымчатой голубизной листвы и чуть тронутой багрянцем охрой зрелых плодов; ручей, стыдливо прикрываясь призрачной пенной вуалью в буроватой песчаной постели, вел свой нескончаемый незамысловатый мотив.
Но всем этим красотам Тамара предпочла сумеречную хижину с угрюмым и хворым лингвистом.
   – Да не переживай ты так, Рам, – посидев по возвращении еще немного, сказала она на прощание. – Я непременно раздобуду что-нибудь у Кары или у кого-то еще.
   – Спасибо тебе, – прошелестело в ответ.
   «Какие красивые слова, – думала Тамара, шагая сквозь благоухающую светотень по тропке, спускавшейся вниз к реке. – Особенно когда их произносит мужчина с таким бархатным баритоном».
   Сразу, как только она встретилась с Рамчандрой впервые – а случилось это в базовом лагере на Анкаре, там и формировалась их экспедиционная тройка, – ее потянуло к нему, точно магнитом, в груди вспыхнул безошибочно узнаваемый жгучий огонь желания. Вспыхнул и вскоре угас, задушенный самоиронией и легким стыдом. А Рамчандра, всегда такой отрешенный, такой буквально неприкасаемый, так ничего и не заметил. К тому же там был Боб – рубаха-парень, плечистый красавец-блондин, потаенная мечта любой женщины, совершенный принц из сказки. Отчего же было противиться? Проще дать, чего от тебя ждут, – легко, приятно и лишь чуток грустновато. Но побоку грусть, это лишнее, так недолго и захандрить. Жить следует лишь настоящим – срывай день, как листок календаря, и тому подобное. Ей, видать, суждено было оказаться в объятиях Боба, так оно и вышло. Но, увы, ненадолго, всего лишь до прибытия экспедиции на Йирдо и встречи с ндифа, обитателями этой далекой от родной Земли планеты.
   Туземные девушки – а таковыми считались здесь особи женского пола от двенадцати до двадцати трех (или же четырех?) лет – оказались весьма привлекательными, страстными и опытными по части флирта. Роскошные их кудри золотистого или рыжего цвета ниспадали на точеные плечики, чуть раскосые изумрудные или фиалковые глазищи призывно постреливали по сторонам, суля мужскому полу неземные блаженства. Облегающие одеяния из расщепленных вдоль стебля длинных листьев пандсу то и дело распахивались, приоткрывая нескромным взорам то изящные ягодицы, то нежно-розовые соски. Девушки до четырнадцати обыкновенно плясали гучейю – гипнотизирующе монотонный групповой танец. Выстроившись рядком с забавно серьезным выражением на шаловливых личиках, они синхронно переступали ножками и плавно покачивались под собственный заунывный напев. Те, что постарше, до восемнадцати, совершенно нагими отплясывали зажигательную зиветту, поочередно солируя в кругу отхлопывающих ритм мужчин. Точеная смуглая фигурка танцовщицы принимала в танце самые откровенные позы, пока ее подружки в ожидании своего звездного часа нудным хором тянули: «Ай-вей, вей, ай-вей, вей…» Девушкам постарше – от восемнадцати – танцы на публике строго-настрого возбранялись. Тамара оставила на долю Боба выяснять, чем они занимаются в приватной обстановке. После сорока с лишним дней, проведенных на Йирдо, Боб стал настоящим экспертом по этой части.
   Тамара ясно видела теперь, шагая вниз по тропе, что, хотя их с Бобом отношения и не отличались глубиной и серьезностью, столь внезапная в них перемена причинила ей сильную боль. Взять хотя бы прошлый вечер – как полная дура, как сопливая вертихвостка, она напропалую кокетничала с ним, корча из себя нечто вроде постреливающей глазками пышнокудрой танцовщицы-ндифа. «Дура, распоследняя дура! – мысленно кляла себя Тамара. – Где был твой стыд, где достоинство, где, наконец, твоя хваленая ирония?» Отмахнувшись от горьких мыслей, словно от паутинок, занавесивших путь сквозь заросли к речной заводи, где у женщин-ндифа была устроена прачечная, она попыталась думать о другом. «Как благороден твой профиль, Рам, как изящно сложен ты, как хрупок – весом, наверное, даже меньше меня. Спасибо тебе, сказал ты, и как красиво сказал».
   – Освейн, Муна! Как поживает твой малыш? Освейн, Вана! Освейн, Кара! – «Как прекрасен твой нос, о возлюбленный мой, он подобен высокому мысу меж двух бездонных озер, и вода в тех озерах холодна и черным-черна. Спасибо тебе, спасибо!» – Жаркий денек нынче, уважаемые, не так ли?
   – Жарко, очень жарко, – с готовностью закивали прачки, тут же выбираясь на мелководье, дабы поприветствовать гостью да заодно дух перевести.
   – Зайди в воду, сразу и полегчает, – любезно посоветовала Вана.
   – Освейн, – молвила Брелла, проходя к сушильным камням с очередной охапкой отжатого белья и попутно ласково потрепав Тамару по плечу.
   Возраст женщин в племени колебался от двадцати трех и до сорока, сорока с хвостиком – точно еще не установлено. С точки зрения Тамары, некоторые из них выглядели куда привлекательнее девушек – были красивы той красотой, что делает незаметными и выпавшие зубы, и бесформенную грудь, и растянутые непрерывной беременностью животы. Щербатые улыбки женщин-ндифа светились подлинным жизнелюбием, вислые груди сочились животворными белыми каплями, рыхлые животы колыхались от нутряного смеха. Девушки лишь хихикали, смеяться по-настоящему умели одни только женщины. «Они смеются, – глядя на них, поняла вдруг Тамара, – как истинно свободные люди».
   Молодые мужчины-ндифа об эту пору дня обычно охотились на поро («Гоняются за своими любимыми зубастыми сардельками», – мелькнуло у Тамары в голове, и она тоже, будучи в свои двадцать восемь лет настоящей женщиной, звонко рассмеялась) или сиднем сидели, таращась на танцовщиц гучейи и в особенности зиветты, а то и попросту отсыпались после ночных похождений. Пожилых мужчин у ндифа как бы не было вовсе, они считались молодыми вплоть до сорока лет, когда вдруг переставали ходить на охоту, глазеть на танцовщиц и переходили сразу в категорию стариков. А вскоре и помирали.
   – Кара, – обратилась Тамара к лучшей своей осведомительнице по этнографической части, скидывая между тем сандалии, дабы последовать разумному совету Ваны, – мой друг Рамчандра захворал, животом болен.
   – Ох, беда, ох, страдалец, освейн, освейн, – нестройным хором запричитали женщины.
   Кара же, чьи жидкие и изрядно посеребренные волосы, собранные на затылке в небольшой узел, выдавали весьма почтенный ее возраст, сразу подошла к делу практически:
   – А что у него – гвулаф или кафа-фака?
   Тамара не слыхивала этих слов прежде, но смысл вопроса представлялся ей очевидным.
   – Думаю, последнее.
   – Ягоды путти, вот что ему тогда нужно, – сказала Кара, резко хлопая влажным одеялом по раскалившемуся на солнце валуну.
   – Рамчандра уверяет, что пища, которую он получает здесь, хороша, очень хороша – даже слишком.
   – Объелся жареным поро, – понимающе кивнула Кара. – Когда такое случается с нашими детишками и они ночи напролет проводят на корточках в кустиках, мы целую неделю даем им только ягоды путти и отвар гуо. Вкус хороший, почти медовый. Я заварю горшочек гуо для Тичизы Рама немедленно, вот только разберусь со стиркой.
   – Кара замечательная, наиблагороднейшая особа, – ответила Тамара принятой у ндифа формулой особой признательности.
   – Освейн, – ответила Кара с ясной улыбкой.
   Слово «освейн» звучало здесь куда как чаще и куда труднее поддавалось точному переводу. Рамчандра так и не подыскал ему точного эквивалента в английском. Боб предлагал немецое «bitte», но «освейн» значило много больше, чем «bitte»: пожалуйста, простите, добро пожаловать, погодите, пустяки, здравствуйте, до свидания, да, нет, может быть – все это вместе взятое и много чего еще.
   Тамара со своими бесконечными вопросами: отчего случается кафа-фака, как у ндифа отучают ребенка от груди, когда и как пользуются Хижиной Нечистот (фактически отхожим местом, но не только), в горшке какой формы лучше всего готовить пищу – всегда оказывалась желанной гостьей в женской компании. Вот и сейчас все они дружно расселись кружком на горячих камнях, доверив реке самой довершать стирку, и всласть почесали языками. В мыслях у Тамары непонятно почему неотвязно вертелось Гераклитово «Нельзя ступить в одну реку дважды», но уши исправно вылавливали в беседе все, что могло иметь хотя бы косвенное отношение к демографическому контролю. Раз затронув тему, говоруньи не торопились ее исчерпать, обсуждая чистосердечно и обстоятельно – хотя обсуждать здесь оказалось почти что нечего. У ндифа напрочь отсутствовал какой бы то ни было контроль за рождаемостью. Сама природа позаботилась о девушках – несмотря на чрезвычайное пристрастие к сексуальным играм, зачать до двадцати лет они попросту не могли. Тамара поначалу отнеслась к подобной новости с некоторым недоверием, но собеседницы даже слегка обиделись – мол, именно в этом, в таинственной способности зачать и выносить ребенка, и заключается вся разница между бесплодной девушкой и настоящей женщиной-ндифа. Единственным известным ндифа способом предохраниться от беременности было половое воздержание, но женщины считали его делом никчемным и весьма нудным. Аборты и детоубийство даже не упоминались. Стоило Тамаре лишь намекнуть на подобное, как лица собеседниц ошарашенно вытянулись.
   – Женщина не вправе убивать своего ребенка,– в ужасе выдохнула Брелла.
   – Если попадется, – как всегда деловито заметила Кара, – мужчины выдерут ей все волосы и навечно запрут в Хижине Нечистот.
   – Никто у нас не дерзнет даже помыслить подобное, – прибавила Брелла.
   – Никто пока еще не попадался с поличным, – сухо уточнила Кара.
   Стайка мальчиков, все до двенадцати лет, высыпав из зарослей, с дикими воплями понеслась вниз по склону к воде; не разбирая дороги, малыши промчались прямо по подсохшему белью. Дружно вскочив, заболтавшиеся прачки разразились бранью и криками, и беседа сама собою увяла – негоже осквернять мужские уши разговорами о нечистом. И живо расхватав свое белье, женщины отправились по домам.
   Заглянув в хижину к задремавшему наконец Рамчандре, Тамара вынула из металлического ящика фотоснимки, запечатлевшие мальчиков за игрой в буасто. Сразу после общего ужина, приготовленного и накрытого женщинами на длинном столе под открытым небом, она поспешила следом за Карой, Ваной и старухой Бинирой, уже направлявшимися к больному с визитом.
   Разбудив Рамчандру, женщины напоили его отваром гуо, злака бледно-розового цвета, отваром, по вкусу напоминавшим тапиоку с добавлением экзотических пряностей, растерли больному ноги и плечи, обложили грудь и живот нагретыми камнями, а койку развернули изголовьем к северу. Затем влили в рот глоток горячего темного зелья, сильно отдающего мятой; Бинира, напевая какой-то заговор, пошаманила над больным, и, сменив остывшие камни на свежие, гостьи откланялись. Рамчандра воспринял весь визит с легкой иронией завзятого этнографа и стоицизмом паралитика, обреченного сносить любые женские причуды.
   По завершении процедур ему все же заметно полегчало, и, прижав к животу самый крупный из плоских камней-грелок, он, казалось, опять впал в прострацию. Тамара тоже совсем уж было собралась уходить, но на пороге ее остановил тихий голос Рамчандры:
   – Ты успела записать песню старой дамы?
   – Нет, каюсь, даже не сообразила. Извини.
   – Освейн, освейн, – почти прошептал Рамчандра. Затем, приподнявшись на локте, добавил: – Мне уже много лучше. Все-таки жаль, что мы проворонили песню. Я не разобрал почти ни слова.
   – Разве старики говорят на каком-то особом языке?
   – Да нет, в принципе язык тот же. Только более полный. Куда как более.
   – У женщин, кстати, тоже словарный запас побогаче, чем у девиц.
   – Лексикон девушек в Баване составляет до семисот слов, у юношей он с учетом охотничьей терминологии достигает тысячи ста, а у женщин я оцениваю его аж под две с половиной. Заниматься вплотную стариками мне покуда не доводилось. Думаю, что они вполне могут приблизить меня к цели, к подлинной разгадке. – Рамчандра снова осторожно улегся, плотно прижимая к животу каменную грелку, и замолчал.
   – Ты, наверное, хотел бы вздремнуть? – осведомилась Тамара.
   – Поговорить, – кратко ответил Рамчандра.
   Гостья присела на краешек тростниковой скамеечки. За стенами хижины уже вовсю полыхала ночь – яркая, почти как и день. Апир, огромная газовая планета, спутником которой Йирдо и являлась, вставала над кромкой леса, словно большой, светящийся изнутри аэростат в полосатой, как матрас, оболочке. Серебристо-золотое его сияние проливалось сквозь бесчисленные щели в плетеных стенах хижины, прорисовывая мельчайшие трещинки в земляном полу возле входа, а в луже за порогом складывалось в настоящий фейерверк. Свет сотнями лазерных игл вспарывал потемки внутри хижины, практически ничего не оставляя без призора и расписывая лица людей таинственными узорами.
   – До чего же нереальным кажется мне все окружающее, – заметила Тамара.
   – Вот именно, – ответил тихий, чуть смешливый голос.
   – Они все здесь точно сговорились.
   – Нет.
   – Да. То есть не то чтобы сознательно водят нас за нос… Я имею в виду скорее некоторую искусственность окружающего. Как-то слишком уж все у них благостно и без затей. Аркадия. Словно самые первые люди, блаженствующие в первозданных райских кущах посреди вселенского изобилия.
   – Кхм-кхм, – хмыкнул Рамчандра, отваливая в сторону камень-грелку и снова приподнимаясь на локте.
   – Но почему, собственно, здесь и не быть миру типа «островов в океане»? – Тамара как бы пыталась оспорить саму себя. – Почему это жизнь туземцев кажется мне столь уж условной, вроде театрального задника? Может статься, я просто впадаю в ханжество, уподобляюсь старой деве, повсюду вынюхивающей след первородного греха?
   – Ну нет, это уж точно чепуха, сущий вздор! – возмутился Рамчандра. – Чисто дамский подход. Послушай-ка лучше вот что. – Выдержав краткую паузу, он заговорил на ндифа: – Освейн-пшасса йатолшти пуэй рупье. Ну-ка, переведи.
   – Позвольте пройти, пожалуйста.
   – Буквально, дай дословный перевод!
   – В лучших преподавательских традициях касты брахманов? – не удержалась от сарказма Тамара. – Ну, даже не знаю, ведь здесь у каждого слова чертова уйма значений. Может быть, «Извините, но я хочу идти именно этим путем»?
   – Все-таки ты не услышала!
   – Не услышала что?
   – Людям так трудно распознавать свою родную речь. Ладно, попробуем еще раз, только будь повнимательнее. – Приходя в волнение, Рамчандра становился очарователен – все его высокомерие как рукой снимало. – Я построю фразу, как это сделал бы мой родной дядя, не изучавший английский во Всемирной школе. «Извини, пожалуйста, я должен пройти по этой тропе». Повтори!
   – Извини, пожалуйста, я должен пройти по этой тропе.
   – Освейн-пшасса йатолшти пуэй рупье.
   По спине Тамары побежали мурашки, словно бы навеянные зябким светом ночного светила.
   – Забавно, – вымолвила она.
   – Гучейя – качели, зиветта – танец живота, аферг – лощина, овраг, буасто – бита, бейсбол, вуани – кабина, каванья, шиану – океан, море…
   – Ономатопея! [1 - Звукоподражание (греч.).]
   – Ти – идти, финус – вернусь, ифинус – я вернусь, тифинса – ты вернешься, афинса – он вернется. Тарти – бить, ударять, аразти – строить, сооружать. Тилути – делать, тилтуйя – мастерская. Назови мне любое слово на ндифа!
   – Филиса.
   – Хижина Нечистот. Погоди. Нет, не могу подобрать. Давай другой пример.
   – Лусикка.
   – Удочка, леска.
   – Тичиза.
   – Пришельцы, странники, гости… Стоп, это же в единственном числе! Ты чужой. Тичиза.
   – Рам, у тебя вовсе не диарея. Ты параноик.
   – Ну уж это нет! – отрезал он так решительно, что Тамара аж вздрогнула, и поперхнулся. Лучистые сумерки скрывали глаза лингвиста, но гостья не сомневалась – они прикованы к ней. – Я вполне серьезен с тобой, Тамара, – добавил он, прокашлявшись. – И я боюсь!
   – Чего же, собственно?
   – Боюсь до тошноты, – продолжал Рамчандра. – Боюсь – прошу прощения за резкость – буквально до усрачки. Ведь слова – это очень серьезно. Собственно, это все, что у нас есть.
   – Чего же все-таки ты так боишься, Рам?
   – От Земли нас отделяет пропасть в тридцать один световой год. Никто из землян не посещал эту систему до нас. А здешние туземцы говорят по-английски!
   – Какой же это английский!
   – Семантика и словарь молодых ндифа по меньшей мере процентов на шестьдесят совпадают с современным английским. – Голос Рамчандры при последних словах дрогнул – то ли от страха, то ли от облегчения, вызванного долгожданной возможностью выговориться.
   Переменив позу, Тамара плотнее сомкнула колени и призадумалась. Слова ндифа одно за другим всплывали в сознании, и каждое со своей английской тенью – тенью, лишь как бы ожидавшей пролития лучика света, дабы проявиться воочию. Но ведь это же явный бред, настоящий делирий! Ей не следовало вслух называть Рамчандру параноиком – диагноз, похоже, вполне верен. Он определенно нездоров. Долгие недели полной замкнутости в себе, а теперь вот столь разительная перемена: возбуждение, словоохотливость, исповедальная откровенность. Типичные симптомы душевного расстройства. Да это же настоящая мания – углядеть английскую основу в языке аборигенов-инопланетян! Тоже мне гений-одиночка нашелся! Одиночка?.. Один – оно, два – туо, три – ти…
   – Все женские имена, – мрачно подлил масла в огонь Рамчандра, – кончаются на «а». Это космическая константа, установленная еще Генри Райдером Хаггагадом. Мужские же никогда не кончаются на «а». Никогда.
   Голос Рамчандры, такой бархатистый, все еще подрагивающий от волнения, разом смешал ей все мысли.
   – Послушай меня, Рам!
   – Да? – Он молча ждал продолжения – стало быть, слышал не только себя самого, как обычно бывает с параноиками.
   И Тамара не решилась задать вопрос, готовый было сорваться с кончика языка, – уж не разыгрывает ли он ее, не затеял ли от скуки эдакую изящную мистификацию? Непристойно на подобную откровенность отвечать обычными бабьими ужимками да экивоками. Не зная, что сказать, Тамара замешкалась, и затянувшуюся паузу первым нарушил собеседник:
   – Я заметил это уже с неделю назад, Тамара. Сперва в синтаксисе, но это были только цветочки. Случайные совпадения, твердил я себе поначалу, ведь быть того не может. Но совпадения перли из всех щелей, открывались в каждом новом слове, и я поднял руки. Я капитулирую, Тамара. Это так, мы имеем здесь дело пусть с искаженным, но настоящим английским.
   – А как же язык стариков?
   – Нет-нет, там дело другое, – скороговоркой ответил Рамчандра, и голос его вдруг потеплел. – Язык стариков сам по себе – по крайней мере во всем, что отличает его от говора молодежи. Однако же…
   – Тогда все в порядке, – перебила Тамара. – Язык стариков – вот оригинальный язык ндифа, а молодежь говорит на жаргоне, перемешанном с английским, которого они нахватались от парней из Космической службы. При контактах, о которых нас просто позабыли известить.
   – Каких еще контактах? Когда? С кем? Мы получили твердые заверения, что будем здесь самыми первыми. Зачем им было лгать?
   – Костоломам из Космической службы, хочешь сказать?
   – Им самым. А также ндифа. И те и другие уверяли нас в том.
   – Ну, если уж мы действительно самые первые, стало быть, и вина наша. Мы и повлияли на язык аборигенов. Они говорят на наречии, которое мы подсознательно желаем от них услышать. Телепатия, например. Допустим, что все они телепаты.
   – Телепаты! – с энтузиазмом ухватился за идею Рамчандра. Долгую минуту он переваривал ее, вертел так и сяк, пытаясь пригнать к обстоятельствам, затем в полном расстройстве махнул рукой: – Знать бы хоть что-нибудь об этой самой телепатии!
   Тамара, решив между тем попытать счастья с другой стороны, поинтересовалась:
   – А почему ты до сих пор даже не обмолвился об этом?
   – Думал, что у меня крыша едет, – ответил он смущенно, с явным усилием. – Мне уже доводилось прежде знаться с психиатрами. Шесть лет тому назад, после смерти жены. Лежал в психушке. Ведь мы, лингвисты, – такая неуравновешенная публика…
   Помолчав с минуту, Тамара растроганно прошептала на ндифа:
   – Рамчандра – замечательный, наиблагороднейший человек…
   «Ай-вей, вей, ай-вей, вей», – доносились издали напевы танцовщиц гучейи. Где-то по соседству надрывался младенец. Лучистые сумерки одуряюще пахли ночными цветами.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное