Урсула Ле Гуин.

Слово для «леса» и «мира» одно

(страница 2 из 10)

скачать книгу бесплатно

   Он побежал по тропе к поселку. Поравнявшись с тем, что утром еще было радиостанцией, он вдруг опомнился и, даже не замедлив шага, свернул с тропы на уцелевшую стену. Там он остановился и прислушался.
   Никого! И полная тишина. Огонь давно погас, и только огромные штабеля бревен еще дымились, рдея под слоем пепла и золы. Длинные кучи углей – все, что осталось от древесины, стоящей дороже золота. Но над черными скелетами казарм и хижин не поднималось ни струйки дыма. В золе лежали кости…
   Дэвидсон скорчился за развалинами радиостанции. Его мозг работал с предельной ясностью и четкостью. Могут быть только два объяснения. Во-первых, нападение из другого лагеря. Какой-нибудь офицер на Кинге или Новой Яве спятил и решил стать властелином планеты. Во-вторых, нападение из космоса. Перед его глазами всплыла золотая башня на космодроме Центрального острова. Но если уж «Шеклтон» занялся пиратством, на кой шут ему понадобилось начинать с уничтожения дальнего поселка, вместо того чтобы сразу захватить Центрвилл? Нет, если из космоса, то только инопланетная раса. Никому не известная. А может, таукитяне или хейниты задумали прибрать к рукам колонии Земли. Недаром он никогда не доверял этим жуликам-гуманоидам. Сюда, наверное, сбросили суперзажигалку. Ударным силам с реактивными самолетами, аэрокарами и всяким ядерным штучкам ничего не стоит укрыться на острове или атолле в любом месте юго-западной четверти планеты. Надо вернуться к вертолету и дать сигнал тревоги, а потом произвести разведку, чтобы представить штабу точную оценку ситуации. Он осторожно выпрямился и тут услышал голоса.
   Не человеческие. Пискливое негромкое бормотание. Инопланетяне!
   Упав на четвереньки за деформированной жаром пластмассовой крышей, которая валялась на земле, точно крыло огромного нетопыря, он напряженно прислушивался.
   В нескольких шагах от него по тропе шли четыре пискуна, совсем голые, если не считать широких кожаных поясов, на которых болтались ножи и кисеты. Значит, дикие. Ни шортов, ни кожаных ошейников, которые выдаются ручным пискунам. Рабочие-добровольцы, по-видимому, сгорели в своих бараках, как и люди.
   Они остановились, продолжая бормотать, и Дэвидсон затаил дыхание. Лучше, чтобы они его не заметили. И какого дьявола им тут нужно? А-а! Шпионы и лазутчики врага!
   Один показал на юг и повернулся так, что показал свою морду. Вот, значит, что! Пискуны выглядят все одинаково, но на морде этого он оставил свою подпись. Еще и года не прошло. Тот, который взбесился и кинулся на него тогда на Центральном – одержимый манией человекоубийства, выкормыш Любова! Он-то что тут делает, черт его дери?
   Мозг Дэвидсона работал с полным напряжением. Все ясно! Быстрота реакции ему не изменила – одним стремительным движением он выпрямился, держа пистолет наготове.
   – Вы, пискуны! Ни с места! Стоять! Стоять смирно!
   Его голос прозвучал как удар хлыста.
Четыре зеленые фигурки замерли. Тот, чье лицо было изуродовано, уставился на него (через черные развалины) огромными глазами, пустыми и тусклыми.
   – Отвечать! Кто устроил пожар?
   Они молчали.
   – Отвечать! Быстро-быстро! Не то я сожгу одного, потом еще одного, потом еще одного. Ясно? Кто устроил пожар?
   – Лагерь сожгли мы, капитан Дэвидсон, – ответил пискун с Центрального, и его странный мягкий голос напомнил Дэвидсону кого-то, какого-то человека… – Люди все мертвы.
   – Вы сожгли? То есть как это – вы?
   Почему-то ему не удавалось вспомнить кличку Битой Морды.
   – Здесь было двести людей. И девяносто рабов, моих соплеменников. Девятьсот моих соплеменников вышли из леса. Сначала мы убили людей в лесу, где они валили деревья, потом, пока горели дома, мы убили тех, кто был здесь. Я думал, вас тоже убили. Я рад вас видеть, капитан Дэвидсон.
   Бред какой-то и, конечно, сплошное вранье. Не могли они перебить всех – Ока, Бирно, ван Стена, всех остальных. Двести человек! Хоть кто-то должен же был спастись! У пискунов нет ничего, кроме луков и стрел. Да и в любом случае пискуны этого сделать не могли! Пискуны не дерутся, не убивают друг друга, не воюют. Так называемый неагрессивный, врожденно мирный вид. Другими словами, божьи коровки. Их бьют, а они утираются. И уж конечно, двести человек разом они поубивать не способны. Бред какой-то!
   Тишина, запах гари в теплом вечернем воздухе, золотом от заходящего солнца, бледно-зеленые лица с устремленными на него неподвижными глазами – все это слагалось в бессмыслицу, в нелепый страшный сон, в кошмар.
   – Кто это сделал помимо вас?
   – Девятьсот моих соплеменников, – сказал Битый своим поганым, псевдочеловеческим голосом.
   – Я не о том. Кто еще? Чьи приказы вы выполняли? Кто сказал вам, что вы должны делать?
   – Моя жена.
   Дэвидсон уловил внезапное напряжение в позе пискуна, и все-таки прыжок был таким стремительным и непредсказуемым, что он промахнулся и только опалил ему плечо, вместо того чтобы всадить весь заряд между глаз. Пискун повалил его на землю, хотя был вдвое ниже и вчетверо легче. Но он потерял равновесие, потому что полагался на пистолет и не был готов к нападению. Он схватил пискуна за плечи, худые, крепкие, покрытые густым мехом, попытался отбросить его. Пискун вдруг запел.
   Он лежал навзничь, притиснутый к земле, без оружия. Сверху на него смотрели четыре зеленые морды. Битый все еще пел – та же писклявая невнятица, но вроде бы есть какой-то мотив. Остальные трое слушали, скаля в усмешке белые зубы. Он ни разу прежде не видел, как пискуны улыбаются. И никогда не смотрел на них снизу вверх. Всегда сверху вниз. Только сверху. Надо лежать спокойно, вырываться пока нет смысла. Хоть они и коротышки, их четверо, а Битый забрал его пистолет. Надо выждать, улучить минуту… Но в горле у него поднималась мучительная тошнота, и он дергался и напрягался против воли. Маленькие руки прижимали его к земле без особых усилий. Маленькие зеленые морды качались над ним, ухмыляясь.
   Битый кончил петь. Он нажал коленом на грудь Дэвидсона, сжимая в одной руке нож, а в другой держа пистолет.
   – Вы петь не можете, капитан Дэвидсон, верно? Ну, так бегите к своему вертолету, летите на Центральный и скажите полковнику, что тут все сожжено, а люди убиты.
   Кровь, такая же ярко-алая, как человеческая, смочила шерсть на правом плече пискуна, и нож в зеленых пальцах дрожал. Узкое изуродованное лицо почти прижималось к лицу Дэвидсона, и теперь он увидел, что в угольно-черных глазах прячется странный огонь. Голос пискуна по-прежнему оставался мягким и тихим.
   Державшие его руки разжались.
   Он осторожно поднялся с земли. Голова отчаянно кружилась – сильно стукнулся затылком, спасибо Битому! Пискуны отошли. Знают, что руки у него вдвое длиннее. Ну, а что толку? Вооружен-то не один Битый. Вот и другой тычет в него пистолетом. Да это же Бен! Его собственный пискун, серый облезлый паршивец – и, как всегда, выглядит идиотом. Да только в руке у него пистолет.
   Не так-то просто повернуться спиной к двум наведенным на тебя пистолетам, но Дэвидсон повернулся и зашагал к аэродрому.
   Позади него голос громко и визгливо выкрикнул какое-то пискунье слово. Другой завопил:
   – Быстро-быстро! – и раздались странные звуки, словно зачирикали птицы.
   Наверное, они так смеются. Хлопнул выстрел, и рядом в землю зарылся заряд. Черт, подлость какая! У самих пистолеты, а он безоружен! Надо прибавить шагу. В беге не пискунам с ним тягаться. А стрелять они толком не умеют.
   – Беги! – донесся издали спокойный голос.
   Битая Морда! А кличка у него – Селвер. Они-то звали его Сэмом, пока не вмешался Любов, не спас его от заслуженной взбучки и не начал с ним цацкаться. Вот тут его и стали звать Селвером. Черт, да что же это? Бред, кошмар.
   Дэвидсон бежал. Кровь грохотала у него в ушах. Он бежал сквозь золотую дымку вечера. У тропы валялся труп, а он и не заметил, когда шел туда. Совсем не тронут огнем, словно белый мяч, из которого выпустили воздух. Голубые выпученные глаза… А его, Дэвидсона, они убить не посмели. И больше по нему не стреляли. Еще чего! Где им его убить! А вот и вертолет! Блестит, миленький, как ни в чем не бывало. Одним прыжком он оказался внутри и сразу поднял вертолет в воздух, пока пискуны чего-нибудь не подстроили. Руки дрожат… Ну, да чуть-чуть. Все-таки шок порядочный. Его им не убить!
   Он сделал круг над холмом, а потом повернул и стремительно пошел почти над самой землей, высматривая четырех пискунов. Но среди черных куч внизу не было заметно ни малейшего движения.
   Сегодня утром тут был лагерь лесорубов. Двести человек. А сейчас тут только четверо пискунов. Не приснилось же ему это! И они не могли исчезнуть. Значит, они там, прячутся… Он начал бить из носового пулемета. Вспарывал обожженную землю, пробивал дыры в листве, хлестал по обгорелым костям и холодным трупам своих людей, по разбитым машинам, по гниющим белесым пням, заходя все на новые и новые круги, пока не кончилась лента и судорожная дробь пулемета не оборвалась.
   Руки Дэвидсона больше не дрожали, его тело ощущало легкость умиротворения, и он твердо знал, что не бредит. Теперь надо доставить известия в Центрвилл. Он повернул к проливу. Мало-помалу его лицо принимало обычное невозмутимое выражение. Свалить на него ответственность за катастрофу им не удастся – его ведь там даже не было! Может, они сообразят, что пискуны не случайно дождались, чтобы он улетел. Знали ведь, что у них ничего не выйдет, если он будет на месте и организует оборону. Во всяком случае, хорошо одно: теперь они займутся тем, с чего следовало начать, – очистят планету для человеческого обитания. Даже Любов теперь не сможет помешать полному уничтожению пискунов, раз все подстроил его любимчик! Некоторое время теперь придется посвятить уничтожению этих крыс, и может быть… может быть, эту работку поручат ему. При этой мысли он чуть было не улыбнулся. Однако сумел сохранить на лице невозмутимость.
   Море внизу темнело в сгущающихся сумерках, а впереди вставали прорезанные невидимыми речками холмы Центрального острова – крутые волны многолистного леса, тонущего во мгле.


   Оттенки ржавчины и закатов, кроваво-бурые и блекло-зеленые, непрерывно сменяли друг друга в волнах длинных листьев, колышемых ветром. Толстые и узловатые корни бронзовых ив были мшисто-зелеными над ручьем, который, как и ветер, струился медлительно, закручиваясь тихими водоворотами, или словно вовсе переставал течь, запертый камнями, корнями, купающимися в воде ветками и опавшими листьями. Ни один луч не падал в лесу свободно, ни один путь не был прямым и открытым. С ветром, водой, солнечным светом и светом звезд здесь всегда смешивались листья и ветви, стволы и корни, прихотливо перепутанные, полные теней. Под ветвями, вокруг стволов, под корнями вились тропинки – они нигде не устремлялись вперед, а уступали каждому препятствию, изгибались и ветвились, точно нервы. Почва была не сухая и твердая, а сырая и пружинистая, созданная непрерывным сотрудничеством живых существ с долгой и сложной смертью листьев и деревьев. Это плодородное кладбище вскармливало тридцатиметровые деревья и крохотные грибы, которые росли кругами поперечником в сантиметр. В воздухе веяло сладким и нежным благоуханием, слагавшимся из тысяч запахов. Далей не было нигде – только вверху, в просвете между ветвями, можно было увидеть россыпь звезд. Ничто здесь не было однозначным, сухим, безводным, простым. Здесь не хватало прямоты простора. Взгляд не мог охватить всего сразу, и не было ни определенности, ни уверенности. В плакучих листьях бронзовых ив переливались оттенки ржавчины и закатов, и невозможно было даже сказать, какого, собственно, цвета эти листья – красно-бурого, рыжевато-зеленого или чисто-зеленого.
   Селвер брел по тропинке вдоль ручья, то и дело спотыкаясь о корни ив. Он увидел старика, ушедшего в сны, и остановился. Старик поглядел на него из-за длинных ивовых листьев и увидел его в своих снах.
   – Где мне найти ваш Мужской Дом, владыка-сновидец? Я прошел долгий путь.
   Старик сидел не двигаясь. Селвер опустился на корточки между тропинкой и ручьем. Его голова упала на грудь, потому что он был измучен и нуждался в сне. Он шел пять суток.
   – Ты в яви снов или в яви мира? – наконец спросил старик.
   – В яви мира.
   – Ну, так пойдем! – Старик поспешно встал и по вьющейся тропке повел Селвера из ивовых зарослей в более сухое сумрачное царство дубов и терновника. – А я было подумал, что ты бог, – сказал он, держась на шаг впереди. – И мне кажется, я тебя уже видел. Может быть, в снах.
   – В яви мира ты меня видеть не мог. Я с Сорноля и здесь никогда раньше не бывал.
   – Это селение зовется Кадаст. А я – Коро Мена. Сын Боярышника.
   – Меня зовут Селвер. Сын Ясеня.
   – Среди нас есть дети Ясеня. И мужчины, и женщины. Дочери твоих брачных кланов – Березы и Остролиста – тоже живут среди нас. А дочерей Яблони у нас нет. Но ведь ты пришел не для того, чтобы искать жену, так?
   – Моя жена умерла, – сказал Селвер. Они подошли к Мужскому Дому на пригорке среди молодых дубов, согнулись и на четвереньках проползли по узкому туннелю во внутреннее помещение, освещенное отблесками огня в очаге. Старик выпрямился, но Селвер бессильно скорчился на полу. Теперь, когда помощь была рядом, его тело, которому он столько времени беспощадно не давал отдыха, отказалось ему повиноваться. Руки и ноги расслабились, веки сомкнулись, и Селвер с благодарным облегчением соскользнул в великую тьму.
   Мужчины Дома Кадаста бережно уложили его на скамью, а потом в Дом пришел их целитель и смазал снадобьями рану у него на плече. Когда наступила ночь, Коро Мена и целитель Торбер остались сидеть у огня. Почти все мужчины удалились в свои жилища к женам, а двое юношей, еще не научившиеся уходить в сны, крепко спали на скамьях.
   – Не понимаю, откуда у человека могут взяться на лице такие рубцы, – сказал целитель. – И уж совсем не понимаю, чем он мог так поранить плечо. Странная рана!
   – А на поясе у него была странная вещь, – сказал Коро Мена.
   – Я видел ее и не увидел ее.
   – Я положил ее ему под скамью. Словно бы отшлифованное железо, но не похожее на работу человеческих рук.
   – Он сказал тебе, что он с Сорноля.
   Некоторое время оба молчали. Коро Мена вдруг почувствовал, что на него наваливается необъяснимый страх, и ушел в сон, чтобы найти объяснение этому страху – ведь он был стариком и умелым сновидцем. Во сне были великаны, тяжеловесные и страшные. Их сухие чешуйчатые конечности и туловища была завернуты в ткани. Глаза у них были маленькие и светлые, точно оловянные бусины. Позади них ползли огромные непонятные махины, сделанные из отшлифованного железа. Они двигались вперед, и деревья падали перед ними.
   Из-за падающих деревьев с громким криком выбежал человек. Рот его был в крови. Тропинка, по которой он бежал, вела к Мужскому Дому Кадаста.
   – Почти наверное, – сказал Коро Мена, выходя из сна, – он приплыл по морю прямо с Сорноля, а может быть, пришел с берега Келм-Дева на нашем острове. Путники говорили, что великаны есть и там и там.
   – Пойдут они за ним или нет, – сказал Торбер, но он не спрашивал, а взвешивал возможность, и Коро Мена не стал отвечать.
   – Ты один раз видел великанов, Коро?
   – Один раз, – сказал старик.
   Он опять ушел в сны. Теперь, потому что он был очень стар и уже не так крепок, как прежде, он часто погружался в сон. Наступило утро, миновал полдень. За стенами Дома девушки ушли в лес на охоту, чирикали дети, переговаривались женщины – словно журчала вода. У входа голос, не такой влажный и журчащий, позвал Коро Мена. Он выполз наружу под лучи заходящего солнца. У входа стояла его сестра. Она с удовольствием вдыхала ароматный ветер, но лицо у нее оставалось суровым.
   – Путник проснулся, Коро?
   – Пока еще нет. За ним присмативает Торбер.
   – Нам надо выслушать его рассказ.
   – Наверное, он скоро проснется.
   Эбор Дендеп нахмурилась. Старая Хозяйка Кадаста, она опасалась, что селению грозит опасность, но ей не хотелось беспокоить раненого, и она боялась обидеть сновидцев, настояв на своем праве войти в их Дом.
   – Ты бы не мог разбудить его, Коро? – все-таки попросила она. – Что, если… за ним гонятся?
   Он не мог управлять чувствами сестры, как управлял собственными, и ее тревога его обожгла.
   – Разбужу, если Торбер позволит, – сказал он.
   – Постарайся поскорее узнать, какие он несет вести. Жаль, что он не женщина, а то давно бы рассказал все попросту…
   Путник очнулся сам. Он лежал в полумраке Дома, и в его лихорадочно блестевших глазах плыли беспорядочные сны болезни. Тем не менее он приподнялся, сел на скамье и заговорил ясно. И пока Коро Мена слушал, ему казалось, что самые его когти сжимаются, стараясь спрятаться от этого страшного рассказа, от этой новизны.
   – Когда я жил в Эшрете, на Сорноле, я был Селвером Теле. Ловеки начали рубить там деревья и разрушили мое селение. Я был среди тех, кого они заставили служить себе, – я и моя жена Теле. Один из них надругался над ней, и она умерла. Я бросился на ловека, который убил ее. Он убил бы меня, но другой ловек спас меня и освободил. Я покинул Сорноль, где теперь все селения в опасности, перебрался сюда, на Северный остров, и жил на берегу Келм-Дева, в Красных рощах. Но туда тоже пришли ловеки и начали рубить мир. Они уничтожили селение Пенле, поймали почти сто мужчин и женщин, заперли их в загоне и заставили служить себе. Меня не поймали, и я жил с теми, кто успел уйти из Пенле в болота к северу от Келм-Дева. Иногда по ночам я пробирался к тем, кого ловеки запирали в загоне. И они сказали мне, что там был тот. Тот, которого я хотел убить. Сначала я хотел попробовать еще раз убить его или освободить людей из загона. Но все это время я видел, как падают деревья, как мир рушат и оставляют гнить. Мужчины могли бы спастись, но женщин запирали крепче, и освободить их не удалось бы, а они уже начинали умирать. Я поговорил с людьми, которые прятались в болотах. Нас всех мучил страх и мучил гнев, и у нас не было возможности избавиться от них. А потому после долгих разговоров и долгих снов мы придумали план, пошли в Келм-Дева днем, стрелами и охотничьими копьями убили ловеков, а их селение и их машины сожгли. Мы ничего там не оставили. Но тот утром уехал. Он вернулся один. Я спел над ним и отпустил его.
   Селвер замолчал.
   – А потом… – прошептал Коро Мена.
   – Потом с Сорноля прилетела небесная лодка, и они разыскивали нас в лесу, но никого не нашли. Тогда они подожгли лес, но шел дождь, и огонь скоро погас без всякого вреда. Люди, спасшиеся из загонов, и почти все другие ушли дальше на север и на восток, к холмам Холли, потому что мы думали, что ловеки начнут нас разыскивать. Я пошел один. Ведь они меня знают, знают мое лицо, и поэтому я боюсь. И боятся те, у кого я укрываюсь.
   – Откуда твоя рана? – спросил Торбер.
   – Эта? Он выстрелил в меня из их оружия, но я спел над ним и отпустил его.
   – Ты в одиночку взял верх над великаном? – спросил Торбер с широкой усмешкой, не решаясь поверить.
   – Не в одиночку. С тремя охотниками и с его оружием в руке. Вот с этим.
   Торбер испуганно отодвинулся.
   Некоторое время все трое молчали. Наконец Коро Мена сказал:
   – То, что мы от тебя услышали, – черно, и дорога ведет вниз. В своем Доме ты сновидец?
   – Был. Но Дома Эшрета больше нет.
   – Это все равно, мы оба говорим древним языком. Под ивами Асты ты первый заговорил со мной и назвал меня владыкой-сновидцем. И это верно. А ты видишь сны, Селвер?
   – Теперь редко, – послушно ответил Селвер, опустив изуродованное, воспаленное лицо.
   – Наяву?
   – Наяву.
   – Ты хорошо видишь сны, Селвер?
   – Нехорошо.
   – Ты держишь свой сон в руках?
   – Да.
   – Ты плетешь и лепишь, ведешь и следуешь, начинаешь и кончаешь по своей воле?
   – Иногда, но не всегда.
   – Идешь ли ты дорогой, которой идет твой сон?
   – Иногда. А иногда я боюсь.
   – Кто не боится? Для тебя еще не все плохо, Селвер.
   – Нет, все плохо, – сказал Селвер. – Ничего хорошего не осталось. – И он затрясся.
   Торбер дал ему выпить ивового настоя и уложил его. Коро Мена еще не задал вопроса Старшей Хозяйки и теперь, опустившись на колени рядом с больным, неохотно спросил:
   – Великаны, те, кого ты называешь ловеками, они пойдут по твоему следу, Селвер?
   – Я не оставил следа. Между Келм-Дева и этим местом меня никто не видел, а это шесть дней. Опасность не тут. – Он с трудом приподнялся. – Слушайте, слушайте! Вы не видите опасности. И не можете ее увидеть. Вы не сделали того, что сделал я, вы не видели этого в снах – причинить смерть двумстам людям. Меня они выслеживать не будут, но они могут начать выслеживать всех нас. Устраивать на нас облаву, как охотники – на зайцев. Вот в чем опасность. Они могут начать нас убивать. Чтобы перебить всех нас.
   – Лежи спокойно…
   – Нет, я не брежу. Это и явь и сон. В Келм-Дева было двести ловеков, и они все мертвы. Мы убили их. Мы убили их, словно они не были людьми. Так неужели они не сделают того же? До сих пор они убивали поодиночке, а теперь начнут убивать, как убивают деревья, – сотнями, и сотнями, и сотнями.
   – Успокойся, – сказал Торбер. – Такое случается в лихорадочных снах, Селвер. В яви мира такого не бывает.
   – Мир всегда остается новым, – сказал Коро Мена, – какими бы старыми ни были его корни. Селвер, но эти существа – кто же они? Выглядят они, как люди, и говорят, как люди – так разве они не люди?
   – Не знаю. Разве люди, если только они не безумны, убивают людей? Разве звери убивают себе подобных? Только насекомые. Ловеки убивают нас равнодушно, как мы – змей. Тот, который учил меня, говорил, что они убивают друг друга в ссоре или группами, как дерущиеся муравьи. Этого я не видел. Но я знаю, что они не щадят того, кто просит о жизни. Они наносят удар по согнутой шее! Это я видел! В них живет желание убивать, и потому я счел справедливым предать их смерти.
   – И теперь сны всех людей изменятся, – сказал Коро Мена из сумрака. – И никогда уже не будут прежними. Больше я никогда не пройду по той тропе, по которой прошел с тобой вчера из ивовой рощи, по которой ходил всю жизнь. Она изменилась. Ты прошел по ней, и она стала другой. До нынешнего дня то, что мы делали, было правильным, дорога, по которой мы шли, была правильной, и она вела нас домой. Но где теперь наш дом? Ибо ты сделал то, что должен был сделать, но это не было правильным. Ты убил людей! Я их видел, пять лет тому назад в Лемганской долине. Они сошли там с небесной лодки. Я спрятался и следил за великанами. Их было шестеро, и я видел, как они говорили, как разглядывали камни и растения, как готовили пищу. Они люди. Но ты жил среди них, Селвер, – скажи мне, они видят сны?
   – Как дети – только когда спят.
   – И не проходят обучения?
   – Нет. Иногда они рассказывают свои сны, целители пытаются лечить с их помощью, но обученных среди них нет и никто не умеет управлять сновидениями. Любов – тот, который учил меня, – понял, когда я показал ему, как надо видеть сны, но даже он назвал явь мира «реальной», а явь снов «нереальной», словно в этом разница между ними.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное