Урсула Ле Гуин.

Резец небесный

(страница 3 из 18)

скачать книгу бесплатно

   – Теперь, Джон… – И тут же, мысленно чертыхнувшись, поправился: – Теперь, Джордж, ты заснешь ненадолго, ты будешь сладко спать и видеть сон, но заснешь только лишь после того, как я громко произнесу пароль – «Антверпен». Услыхав слово «Антверпен», ты заснешь по-настоящему и будешь крепко спать, пока не услышишь свое имя произнесенным три раза кряду. Заснув, ты должен видеть сон, приятный сон. Ясный и радостный. Не дурной сон, а как раз наоборот – сладостный и прекрасный, как детство, и видеть его ты должен очень отчетливо. Так, чтобы ничего не позабыть, когда проснешься. Ты увидишь во сне… – Хабер замешкался на миг – полагаясь на вдохновение, он обычно ничего не планировал заранее. – …Увидишь во сне коня. Статного гнедого жеребца, гарцующего по полю. Скачущего по кругу. Возможно, ты сделаешь попытку оседлать его, возможно, просто будешь любоваться издали. Но увидишь во сне коня обязательно. Этот сон с конем будет весьма отчетливым и… – Доктор порылся в памяти: какое там слово использовал пациент? – И действенным. Кроме сна с конем, никаких иных быть не должно; как только я трижды произнесу твое имя, ты проснешься отдохнувшим и бодрым. Сейчас же я погружаю тебя в сон произнесением парольного слова… Антверпен!
   Пляска линий на экране немедленно стала изменять свой характер – ритм пульсации замедлился, а пики резко подросли. Вскоре обозначились и длинные штрихи сна второго уровня, и намеки на растянутый, глубокий дельта-ритм четвертого – экран энцефалографа словно налился некоей невидимой морозной тяжестью. Дыхание пациента еще больше замедлилось, лицо приобрело абсолютно отсутствующее выражение.
   Аугментор предоставит Хаберу полную запись всех стадий, сейчас же встроенный в него компьютер занят анализом арабесок медленных снов пациента и готовится к расшифровке орнамента подступающей сон-фазы, выделив и записав которую сможет подпитывать спящий мозг ею же, этой записью, усиливая тем самым ментальные ритмы собственно сновидения. Похоже, решающий момент уже приближался – видимо, на пациенте сказывался долгий период подавления снов, и сон-фаза наступала на этот раз несколько раньше, чем ожидалось, даже раньше, чем явственно и полностью установился второй уровень. Плавно колышущиеся линии исполосовали весь экран, снова бешено затрепыхались, задергались мелкой дрожью, переходящей в стремительную джигу, не подчиненную никакому единому ритму. Сейчас демонстрировал возросшую активность варолиев мост, а ритмы гиппокампа приобрели пятисекундную периодичность, так называемый тэта-ритм, до сих пор у подопытного ясно не проявлявшийся. Хабер глянул на спящего: его пальцы слегка подрагивали, глаза под сомкнутыми веками бегали, как бы что-то высматривая, губы приоткрылись на глубоком вдохе – несомненно, Орр видел сон.
   Хабер зафиксировал время – пять часов шесть минут.
   В пять одиннадцать он нажал черную клавишу и выключил Аугментор. В пять двенадцать, наблюдая на экране возобновление рисунка медленного сна, Хабер склонился над пациентом и трижды отчетливо произнес его имя.
   Орр вздохнул, вяло развел руками, открыл глаза – и проснулся.
Освободив его от трансшлема двумя отработанными движениями, Хабер мягко и сердечно поинтересовался:
   – Как вы себя чувствуете, мистер Орр? Все в порядке?
   – Хорошо, спасибо.
   – Сон вы видели – пока это все, что могу вам доложить. Вы запомнили его? Можете пересказать?
   – Конь, – сипловато отозвался Орр, до конца еще не проснувшись, и опустил ноги на пол. – Сон про коня. Вот про этого. – Он жестом указал на огромную украшавшую глухую стену врачебного кабинета фотофреску – это было изображение известного рысака по кличке Темени-Холл [2 - Штаб-квартира Демократической партии.], беззаботно резвящегося на сочно-зеленой лужайке.
   – А что именно вам снилось про него? – довольным тоном спросил Хабер. Он вовсе не рассчитывал на успех с первого же сеанса.
   – Это было… Я брел по этому полю, а конь сперва гарцевал в отдалении. Затем он поскакал ко мне, и казалось, что приближается он отнюдь не с добрыми намерениями. Но я почему-то совсем не испугался этой атаки. Наверное, рассчитывал поймать жеребца за уздечку или увернуться в последний момент. Во всяком случае был уверен, что ничто серьезное мне не угрожает – конь-то ненастоящий, с картинки из вашего кабинета. Нечто вроде игрушки из папье-маше… Мистер Хабер, а вас… вас в этой картине… ничего не удивляет? Ничто не кажется необычным?
   – Ну, некоторые находят ее слишком энергичной для крохотного офиса, какой-то чересчур бодряческой. Секс-символ в натуральную величину – и прямо напротив кушетки для гипноза! – Доктор шаловливо улыбнулся.
   – А что здесь у вас висело с час тому назад? Я хочу сказать, не висела ли там другая картинка, когда я к вам пришел, например фотография горы Маунт-Худ – до того, как я увидел сон про эту лошадь?
   …О господи он прав он совершенно прав здесь же висел Маунт-Худ…
   …Какой такой Маунт-Худ здесь никогда не было никакого Маунт-Худа здесь всегда висел конь висел конь висел конь…
   …здесь был Маунт-Худ…
   …Конь здесь всегда был конь здесь всегда…
   Доктор, не мигая, пялился на Джорджа Орра, не сводил с него взгляда несколько бесконечно долгих секунд – пытаясь постичь непостижимое, собрать воедино клочки мыслей и найтись, дать пристойный ответ… и скрыть, скрыть, скрыть свое ошеломление. Он врач, он должен внушать почтение и трепет, он знает ответы на все вопросы…
   – Стало быть, вам кажется, Джордж, что прежде здесь находилось изображение горы Маунт-Худ?
   – Именно так, – заявил тот печально, но непреклонно. – Маунт-Худ. Весь в снегу. На фоне синего неба.
   – Гм-гм… – скептически хмыкнул Хабер, лихорадочно взвешивая, оценивая невозможное – или немыслимое? Сосущий холодок под ложечкой уже отпускал его.
   – Вы со мной не согласны?
   Взгляд пациента… в этих неопределенного цвета бездонных глазах читалось искреннее разочарование и слабеющий свет надежды – определенно, взгляд не вполне нормального человека.
   – Боюсь, не согласен. Это знаменитый Темени-Холл, трехкратный чемпион восемьдесят девятого года. Сами скачки я тогда прозевал, хотя обожаю их и весьма стыжусь, что человечество, решая свои продовольственные проблемы, под корень изводит братьев наших меньших. Конечно, лошадь в офисе – в некотором роде анахронизм, но эта картинка мне нравится. Она передает силу, бьющую через край энергию – полную самореализацию в исконном ее биологическом смысле. Своего рода идеал, к которому стремится в работе каждый психиатр, некий вдохновляющий символ. Выбирая тему для внушения в нашем с вами сеансе, я случайно взглянул на картину и… – Хабер снова недоверчиво покосился на стену – естественно, там была лошадь, а не что-либо иное. – Но если недостаточно моих заверений, давайте спросим мисс Кроуч, она работает у меня уже полных два года.
   – Мисс Кроуч ответит, что здесь всегда была именно эта картинка, – ответил Орр тихо и горестно. – Всегда лошадь, только лошадь, и ничего, кроме лошади. Что бы там мне ни приснилось. Я еще надеялся, что вы, подобно мне, сохраните воспоминания о предыдущей реальности, раз сами программировали мой сон. Ничего из этого не вышло, по-видимому.
   Взгляд пациента вместо острого разочарования снова выражал прежнее тихое отчаяние, безнадежную мольбу о помощи, адресованную никому и в никуда.
   Джордж Орр явно был нездоров и нуждался в лечении.
   – Вам придется посетить меня снова, Джордж, и завтра же, если возможно.
   – Но я работаю…
   – Отпроситесь на часок пораньше и приходите к четырем. Вы ведь на ДНД. Стесняться тут нечего, смело скажите своему шефу правду. Не менее восьмидесяти двух процентов населения раньше или позже проходит через ДНД, не говоря уже о тридцати одном проценте, попадающем на ПНЛ. Подходите к четырем, и мы продолжим. И не сомневаюсь, что добьемся определенного результата. Вот вам пока временная карточка – это поможет вам удержать сны в размытом состоянии без полного их подавления. Вы можете использовать ее раз в три дня в любом аптечном автомате. Если увидите отчетливый сон или же вас встревожит что-либо иное, звоните тотчас же, днем или ночью, неважно. Но, думаю, что не придется, если станете аккуратно принимать прописанное мною средство. А если мы с вами еще как следует поработаем, нужда в каких бы то ни было лекарствах и вовсе отпадет. Все ваши проблемы рассеются, как туман, и вы вздохнете свободно и счастливо. Договорились?
   Орр принял из рук доктора рецептную IBM-карту.
   – Было бы здорово, – сказал он с неуверенной улыбкой, опуская ее в карман. Затем выдавил нечто вроде смешка: – А знаете, я заметил еще кое-что относительно этого коня на стене…
   Хабер застыл, глядя на пациента с высоты своего роста сверху вниз.
   – Чем-то он неуловимо напоминает вас, – договорил Орр.
   Хабер обернулся к фреске. Точно. Здоровенный, пышущий неукротимой силой, гривастый гнедой, несущийся в отчаянном галопе…
   – Может, и конь, что приснился, напоминал вам меня? – спросил Хабер, не педалируя, но все же чуточку сварливо.
   – Разумеется, – ответил пациент.
   Когда Орр ушел, Хабер присел и с тяжелым смутным чувством уставился на фотографию Темени-Холла. Здоровущий жеребец действительно слишком велик для крохотного кабинета. И Хаберу вдруг почему-то мучительно захотелось иметь вместо него нормальное окно с видом на горы.


   Тот, кому помогает само Небо, зовется Сыном Неба. Такому нельзя научиться – книжная премудрость здесь ни при чем. Не созидают такое и упорным трудом. Такому не требуют обоснований и доказательств. Кто в познании сумеет остановиться на непознаваемом, тот и достиг совершенства. А кто не пожелает этого сделать, того ждет незавидная участь – брызнуть стружкой из-под резца небес.
 «Чжуан-цзы», XXIII

   Джордж Орр покинул контору ровно в полчетвертого и пешком направился к ближайшей станции метро – машины у него сроду не было. Правда, подкопив, он сумел бы обзавестись подержанным паровым «Фольксвагеном», но к чему он, спрашивается? Центр города, где живет Орр, для проезда закрыт, а ездить на пикники ему просто некуда. И водительские права, полученные еще в начале восьмидесятых, так ни разу и не понадобились. Поэтому домой с работы, из Ванкувера, он возвращался именно подземкой.
   Поезда курсировали битком набитые – час пик; сдавленный со всех сторон служивым людом, Джордж смело мог игнорировать поручни и свисающие ременные петли; порою, когда давление окружающих его потных тел (t) превозмогало силу тяготения (Т), мог даже оторвать ноги от пола и как бы воспарить. Вот и сейчас точно та же история – сосед Орра по давке, не в состоянии опустить руку с газетой, изловчился читать спортивную колонку чуть ли не под потолком вагона. Заголовок «Мощный прорыв границы Афганистана» и под ним литерами помельче «Прямая угроза интервенции» мозолил глаза Орру первые шесть остановок. Затем газета вместе с ее владельцем устремились к выходу, а их место тут же заступила парочка томатов на зеленой пластиковой тарелке, под которой обнаружилась пожилая леди в зеленой пластиковой же накидке. Дама прочно обосновалась на левой ноге Орра и не двигалась с места в течение трех следующих остановок.
   Когда поезд остановился на станции «Восточный Бродвей», к выходу пробился и Джордж. Выйдя из метро и маленько переведя дух, он четыре квартала продирался сквозь бесконечные толпы клерков, завершивших свой трудовой день. Вконец измученный, Орр добрался до нужного ему здания в Восточном Вильяметте – мрачной глыбы стекла и бетона, взметнувшейся из каменных джунглей строений помельче, – в точности так, как тянется из подлеска к свету и воздуху живое дерево. Крайне мало чистого воздуха и дневного света достигало мостовых, где, как в бане, царили духота и вечная морось. Дождик в Портленде в заводе исстари, но постоянная жара – семьдесят по Фаренгейту [3 - Примерно 22 градуса по Цельсию.], это второго-то марта! – началась в результате загрязнения атмосферы не так уж давно и жителям была еще как бы в диковинку.
   История борьбы с промышленными и городскими миазмами восходила к середине двадцатого века, но и теперь ей не видать ни конца ни краю – работы по очистке атмосферы, загаженной избытками углекислоты и прочих индустриальных прелестей, дадут ощутимые результаты разве что через несколько столетий. И то лишь при условии, что будут вестись упорно и непрерывно. Когда из-за парникового эффекта подтаяли полярные шапки и заметно поднялся уровень Мирового океана, одной из первых серьезных его жертв стал мегаполис Нью-Йорк, а все Атлантическое побережье Штатов оказалось под реальной угрозой затопления. Зато как бы в знак компенсации за потери в Атлантике воды залива Сан-Франциско схоронили под собой сотни квадратных миль городских свалок, копивших отбросы еще с 1848 года. Что же до Портленда, то благодаря береговой гряде и удалению от побережья на восемьдесят миль затопление ему не грозило – разве что от хлябей небесных.
   Климат в Западном Орегоне и раньше отличался сыростью; теперь же дождь изливался на головы орегонцев без конца, и скоро жители Портленда привыкли сравнивать себя с рыбами, обреченными на жизнь в котелке с медленно закипающей ухой.
   К востоку от Каскадных гор, в местах, где еще три десятилетия назад царила бесплодная пустыня, как грибы после дождя стали возникать новые города: Уматилья, Джон-Дей, Френч-Глен и прочие – и хотя летом там по-прежнему свирепствовал зной, зато осадки выпадали в разумных пределах, всего 45 дюймов в год (при полных 114 в Портленде!). Это позволило переселенцам заняться земледелием, и пустыня вскоре вовсю зазеленела. Новые города разрастались быстро – население Френч-Глена, к примеру, уже достигло без малого семи миллионов, тогда как Портленд без каких бы то ни было видов на будущее застрял на трех, а за счет беженцев на новые территории начал даже несколько терять в жителях. Все в Портленде оставалось по старинке и как бы покрылось патиной безнадежности. Никаких улучшений. Недоедание, столпотворение, мусор и вонь на всех улицах стали обыденным явлением, нормой жизни. В старых кварталах свирепствовали цинга, тиф и гепатит, а в новых – насилие, бандитизм. В первых властвовали крысы, в последних жизнью людей распоряжалась всесильная мафия. Джордж Орр в этом гадюшнике оставался лишь потому, что, проведя здесь всю свою жизнь, иной не мыслил и не верил, что где-то может быть по-другому. А также по инерции и из-за вялости своего характера.
   Мисс Кроуч, безразлично улыбнувшись, жестом позволила пройти прямо к доктору. Прежде Орру казалось, что приемная психиатра, как кроличья нора, обязательно должна иметь минимум два выхода. У Хабера же был лишь один, но он как бы удваивался за счет того, что не столь уж часто принимаемые пациенты друг с другом никогда не сталкивались. В медцентре Орру рассказали, что доктор Хабер, посвятивший себя в основном научным исследованиям, практикует совсем немного. Это, впрочем, создавало Хаберу репутацию преуспевающего медика, что подтверждалось и его сердечными, радушными манерами. Но сегодня, находясь в более уравновешенном состоянии духа, Орр оказался повнимательнее к мелочам и приметил кое-что для себя новое. Кабинет Хабера не блистал хромом, не изобиловал кожаной мебелью – нет, этих обычных признаков преуспеяния не было и в помине, отсутствовал и лабораторный кавардак, характерный для ученого-фанатика. Обитые дешевым винилом стулья и кушетка, стол, фанерованный замызганным пластиком под дерево, – нигде никаких натуральных материалов.
   Рослый, пышногривый и темно-рыжий (точь-в-точь конь гнедой) хозяин кабинета, сияя ослепительной улыбкой, поднялся навстречу и протрубил:
   – Добрый, добрый день, мистер Орр!
   Его сердечность казалась вполне искренней, но все же несколько преувеличенной, точно объявление о скидке, выставленное напоказ в витрине, – результат профессиональной выучки, когда каждая интонация оттачивается и доводится до автоматизма. Орр ощутил в этом явственное желание понравиться, произвести впечатление. Похоже, мелькнула мысль, Хабер как бы не до конца уверен в реальном существовании своих пациентов и своей помощью им хочет что-то доказать сам себе. Это громогласное радушие приветствия словно предполагало, что ответить-то на него, может статься, будет вовсе некому.
   Орру захотелось вдруг произнести в ответ доктору тоже что-нибудь дружелюбное, завязать с ним эдакую непринужденную беседу, но голова была пуста, как сухая тыква.
   – Здравствуйте! Похоже, Афганистан уже на самой грани войны, вот-вот начнется, – пробормотал он первое, что пришло на ум.
   – Гм, может быть, но так пишут в газетах еще с прошлого августа, – усомнился Хабер.
   Как и следовало ожидать, в мировой политике доктор оказался куда более сведущ. Орр же, и прежде не очень ею интересуясь, за последние сумасшедшие недели вообще выпал из курса событий.
   – Не думаю, чтобы это серьезно задело Альянс, – охотно развивал тему Хабер. – Разве что на иранской стороне выступит еще и Пакистан. Но тогда Индия окажет вполне значимую, а отнюдь не символическую, как до сих пор, помощь Израгипту. – Таким нелепым сокращением окрестили журналисты новую форму союза Египта с Израилем. – Полагаю, речь Гапта, произнесенная на днях в Дели, доказывает это со всей очевидностью.
   – Все равно начнется, – сказал Орр, уже осознав всю печальную неуместность затронутой темы. – Война, я имею в виду.
   – Вас это всерьез беспокоит?
   – А вас разве нет?
   – Пока как-то не очень. – Доктор расплылся в своей широченной улыбке, точно некий добрый медвежий божок. И все же за ширмой веселости угадывалась толика его вчерашней настороженности.
   – Ну а меня беспокоит, – сказал Орр, но Хабер вроде как пропустил его слова мимо ушей. Орра это даже слегка задело – задаешь вопрос, так уж не открещивайся, – но досаду он проглотил и смолчал. Врачу виднее, как и что.
   Орр вообще частенько ловил себя на сомнительном убеждении, что все вокруг лучше его знают, что делать, – может, оттого, что в собственных поступках подобной уверенности зачастую отнюдь не испытывал.
   – Спалось нормально? – любезно справился Хабер, присев под реющим по ветру хвостом Темени-Холла.
   – Спасибо, хорошо.
   – Как насчет еще одного путешествия в Царство Грез имени Хабера? – В глазах доктора будто затаились буравчики.
   – Вроде бы для того я сюда и пришел.
   Орр видел, как доктор поднялся и обогнул стол, успел заметить, как широченная ладонь потянулась к его горлу – затем наступило ничто…
   – …Джордж! Джордж…
   «Мое имя», – спохватился Орр. А кто позвал? Голос вроде бы незнакомый. Сухой мир, иссушающий легкие воздух, а в ушах – тягостный звон, эхо чужого возгласа. Яркий дневной свет и никаких пространственных координат. И возврата нет. Орр проснулся.
   Смутно знакомые стены вокруг, смутно знакомый массивный мужчина в свободной рыжеватой хламиде, с каштановой бородкой, белозубой улыбкой и непроницаемым взглядом темных глаз.
   – Судя по показаниям энцефалографа, сон был краткий, но весьма оживленный, – ударил по ушам низкий голос. – Давайте-ка его сразу же и обсудим. Чем раньше припомнишь, тем полнее картинка.
   Орр уселся, преодолев острый приступ головокружения. Сидел он на кушетке – как он на ней оказался?
   – Дав… давайте, – прочистив кашлем горло, выдавил он. – Сделать это недолго. Снова конь. Вы что, опять внушали мне лошадиный сон?
   Не ответив, Хабер неопределенно покачал головой – ждал продолжения, – и Джордж не стал его зря томить.
   – Ну, дело было в конюшне. И в то же время здесь, в этой вот комнате. Солома, ясли, в углу вилы и так далее. И конь. Он…
   Безмолвное внимание доктора экивоков не допускало.
   – …Он и наложил эту чудовищную кучу. Коричневую и смрадную. Груду навоза, чем-то смахивающую на Маунт-Худ с характерным выступом на северном склоне и так далее. Это было нечто вроде оскорбления, как бы вызов мне, и тогда я сказал сам себе: «Но это всего лишь картинка, шутовское изображение горы́». Сразу же затем, по-моему, и проснулся.
   Орр поднял взгляд на фотофреску за спиной доктора Хабера – на ней снова красовался Маунт-Худ, только на сей раз запечатленный в приглушенных, как бы акварельных тонах: небо сероватое, сам склон нежно-коричневого, почти рыжего цвета, с вкраплениями белых пятнышек возле вершины, передний план подернут дымкой размытой листвы деревьев, выступающих снизу, из-за кадра.
   Хабер оборачиваться не стал, он не сводил с пациента внимательного взгляда агатово-черных глаз. Когда Орр, не выдержав игры в гляделки, потупился первым, доктор рассмеялся – коротко, но весьма экзальтированно:
   – Похоже, Джордж, тележка наша сдвинулась-таки с места!
   – И куда же нас теперь вывезет?
   Орр чувствовал себя совершенно по-дурацки, сидя с полным разбродом в мыслях на нелепой этой продавленной кушетке, где ему, беспомощному, аки младенцу, пришлось только что дрыхнуть напоказ – возможно, с отвисшей челюстью и громким храпом, – пока эскулап изучал свои таинственные узоры на экране, внушая пациенту содержание сна. Над ним как будто надругались, попросту поимели, и неясно, для чего, с какой такой целью. Где результат, где хотя бы сдвиги?
   По всей видимости, никаких воспоминаний о фотографии Темени-Холла на стене и связанных с нею разговорах Хабер не сохранил, он всецело принадлежал теперь новой действительности, и все его мысли о прошлом тоже соответствовали новым реалиям. Ждать помощи от него бесполезно. Сейчас доктор возбужденно мерил шагами кабинет, громогласно подытоживая свои собственные первые впечатления:
   – Отлично! Первое: вы прекрасно поддаетесь внушению и можете засыпать по заказу. Второе: вы наилучшим образом соответствуете задаче, ради решения которой я и конструировал свой Аугментор. Таким образом мы сможем работать быстро и эффективно без всякого наркоза. Ненавижу наркотики и всегда предпочитаю обходиться без них. То, на что мозг способен сам по себе, куда предпочтительнее и похлеще его реакций на химические стимуляторы. Для того и создан Аугментор, чтобы подстегнуть мозг к самостимуляции. Созидательные и восстановительные ресурсы сознания – бодрствующего ли, спящего ли – практически оценке не поддаются, они совершенно неисчерпаемы. Если бы только нам еще удалось подобрать ключик к каждому замку! Полагаю, мощь собственно сновидения – это нечто такое, что никому и во сне-то не привидится!
   Хабер хохотнул – чувствовалось, что этот незатейливый каламбур произносит он далеко не впервые. Но Орр мигнул и улыбнулся растерянно – случайный выстрел доктора пришелся чуть ли не в самое яблочко.
   – Теперь я ничуть не сомневаюсь, – продолжил Хабер, – что ваше исцеление лежит именно в этом направлении – использовать сновидения, вместо того чтобы их подавлять. Материализовать страхи, дать вам возможность смело взглянуть им в лицо и, с моей помощью, сквозь них. Вы, Джордж, боитесь собственного сознания. С этим страхом человек жить не может. Вам предстоит от него избавиться. И помощь вы получите с неожиданной стороны – помощь собственного мозга, помощь животворящую и действенную. Все, что для этого требуется, – не заглушать энергию сознания, не подавлять ментальные процессы, наоборот – высвободить их. Это мы и сумеем сделать при помощи Аугментора. Вам не приходит в голову, Джордж, чем именно предстоит заняться на ближайшем этапе?
   – Понятия не имею, – буркнул Орр.
   Когда Хабер заговорил об использовании ментальной энергии, Орр поверил было на миг, что речь идет о его способности изменять реальность. Но почему бы не сказать об этом прямо, без экивоков? Зная, как отчаянно нуждается пациент в подтверждении, и будучи в силах оказать подобную помощь, врач не стал бы юлить, продолжать увертки, во всяком случае, без основательной на то причины.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Поделиться ссылкой на выделенное