Урсула Ле Гуин.

Прозрение

(страница 7 из 34)

скачать книгу бесплатно

   Мы и до конца лета почти каждый день ходили строить Сентас, но прежнего вдохновения как не бывало. Да и потом детей Семьи часто отзывали – Явен, Торм и Утер ездили на охоту вместе с Алтаном-ди и его богатыми соседями, а девочки в это время развлекали дома соседских жен. Сотур и Умо, страстно увлекшиеся нашей крепостью-мечтой, при любой возможности манкировали подобными обязанностями и сбегали из дома к нам, но Астано, уже почти взрослая, уйти никак не могла, а без нее и особенно без Явена у нас ничего не клеилось – нам не хватало вожака, не хватало его энергии и убежденности.
   Впрочем, и других радостей, связанных с летним отдыхом в Венте, оставалось еще немало – мы плавали, бродили по ручьям, начали созревать смоквы (которые нам не нужно было красть, потому что смоковницы росли сразу за большим домом), а по вечерам мы, как и прежде, подолгу беседовали под звездным небом, прежде чем уснуть. А еще напоследок мы устроили себе настоящий праздник. Это был просто великий день счастья. По предложению Астано мы отправились в пеший поход на вершину одной из Вентайнских гор. Путь был неблизкий, за день туда и обратно не обернешься, так что мы взяли с собой еду и воду, а также одеяла на случай ночевки. Нас сопровождал один из деревенских мальчишек с вьючным животным, похожим на осла, на которого мы и погрузили свои пожитки.
   Мы вышли в путь очень рано, еще до восхода солнца; в воздухе уже чувствовались сырость и прохлада, предвестники наступающей осени. Сухая трава на холмах выгорела и стала бледно-золотистой, да и тени стали длиннее, чем в середине лета. Мы все поднимались и поднимались по старой тропке, протоптанной пастухами, которая вилась среди больших округлых холмов. Повсюду мы видели пасшихся на склонах овец, которые совершенно нас не боялись, смотрели с любопытством и громко, вызывающе блеяли, словно вызывая нас на поединок. Здесь не было никаких оград, поскольку горные овцы и без того держатся своих пастбищ, им не нужны ни ограды, ни пастухи. Между стадами бегали огромные серые пастушьи собаки, охранявшие овец от волков. Эти собаки не обращали на нас никакого внимания, если мы просто шли мимо, но стоило нам остановиться, и какой-нибудь пес тут же вставал и начинал медленно к нам приближаться, всем своим видом говоря: «Ступайте себе, куда шли, и все будет хорошо». И мы, разумеется, тут же шли дальше.
   Торма и Утера с нами не было. Они предпочли охотиться в сосновом лесу на волков вместе со своими дядьями Сотером и Содерой. Но малышки Око и Умо отправились в поход вместе со всеми. Умо, хоть ей и было уже десять лет, была ненамного крупнее шестилетней Око, и обе девочки, хоть и спотыкались то и дело, вели себя мужественно и старались не отставать. Явен время от времени подносил Око на плече, а во время последнего, особенно долгого и довольно крутого подъема, когда день уже склонялся к вечеру, мы сняли со спины нашей ослицы – во всяком случае, мне это животное казалось именно ослицей – припасы и одеяла и усадили обеих младших девочек в седло.
Ослица была очень симпатичная, серенькая, как мышка. Я тогда понятия не имел, что такое «лошак», хотя ослица действительно, пожалуй, была похожа на маленькую лошадку. Сотур объяснила, что если ее отец был ослом, а мать лошадью, то она считалась бы мулом, но поскольку у нее мать – ослица, а отец – жеребец, то это лошак. Тот деревенский мальчик, что шел вместе с нами, слушал объяснения Сотур с каким-то тупым и одновременно сердитым выражением лица, которое мы и раньше видели на лицах здешних крестьян.
   – Я ведь правильно объясняю, да, Коуми? – обратилась к нему Сотур. Он как-то странно дернул головой и отвернулся, еще больше нахмурившись. – Все зависит от того, кто были твои предки, верно, Мышка? – сказала Сотур ослице, или лошаку.
   Мальчик Коуми потянул за повод, и Мышка покорно двинулась дальше, Око и Умо так и вцепились в седло, чуть испугавшись, но ликуя, ибо теперь ехали верхом. Груз мы разделили на всех, и он был совсем не тяжелый, мы, конечно же, легко могли бы нести его и весь день. Но радости нашей все же не было предела, когда мы наконец добрались до вершины самого высокого из окрестных холмов и решили прекратить подъем. Невозможно было оторвать взгляд от великолепного вида, который оттуда открывался; со всех сторон нас окружал залитый солнцем простор; бледно-золотые дали у горизонта отливали синевой; длинные августовские тени лежали в складках окрестных холмов. А где-то далеко за этими просторами была Этра, казавшаяся сейчас совсем крошечной и какой-то нереальной. Повсюду виднелись деревушки и отдельные фермерские домики, приткнувшиеся по берегам ручьев и вдоль реки Морр, а Явен, обладавший орлиным зрением, сказал, что различает даже стены Казикара и сторожевую башню, хотя я, например, сумел разглядеть только какое-то неясное пятно в глубокой излучине реки Морр. Дальше на восток, а также к югу земля была холмистой, но к западу и к северу пространство было почти ровным и как бы расширялось, гигантскими расплывчатыми уступами спускаясь к горизонту, где свойственный ему зеленый цвет бледнел и начинал отливать синевой.
   – Это Данеранский лес, – сказал Явен.
   – Это Болота, – возразила Астано, а Сотур спросила:
   – Это ведь оттуда вы с Гэвом родом, да, Сэл?
   Сэлло стояла рядом со мной; мы долго смотрели в ту сторону. От созерцания этой бескрайней пустоты, за пределами которой раскинулась неведомая страна, где мы с сестрой когда-то родились, душу мою охватило какое-то странное, пронзительное, леденящее и одновременно восторженное чувство. Я знал о людях с Болот только то, что они живут не в городах, что они «совершенно не цивилизованные», что они «варвары и дикари». А ведь и у нас с Сэл где-то там были настоящие предки, как у всех свободных людей. Мы тоже были рождены свободными. Тревожно, мучительно было думать об этом. Да и бесполезно. Какое все это имеет отношение к моей теперешней жизни в Этре, к нашей Семье, к Аркаманту?
   – А вы хоть чуть-чуть помните Болота? – снова спросила Сотур.
   Сэлло покачала головой, а я, сам себе удивляясь, вдруг заявил:
   – Иногда, по-моему, я кое-что вспоминаю.
   – А какие они?
   И я, чувствуя себя полным дураком, принялся рассказывать ей о своем простеньком детском видении.
   – Там повсюду вода и тростники… Тростники тоже растут в воде, и из них возникают такие маленькие острова… А вдалеке виднеется красивый голубой холм… Может даже, вот этот, на котором мы сейчас стоим.
   – Ну что ты говоришь, Гэв! Ты же тогда совсем маленьким был, – сказала Сэл, и в голосе ее едва слышно прозвучало предостережение. – Мне, наверно, уже года три было, и то я ничего не помню.
   – Не помнишь даже, как вас украли? – Сотур была явно разочарована. – Это было бы так интересно!
   – Я помню себя только уже в Аркаманте, Сотур-йо, – мягко сказала Сэл, и в голосе ее прозвучала улыбка.
   Мы устроили настоящий пир, расположившись на тонкой сухой траве, покрывавшей вершину холма, и ели, глядя на великолепный закат, в котором нестерпимым блеском отражались воды далекого океана. Мы долго сидели так и никак не могли наговориться, и беседа текла столь же легко и непринужденно, как в прежние, счастливые деньки этого долгого лета. Малыши в итоге уснули. И Сэлло тоже задремала, положив голову мне на колени. Рис принесла одеяло, и я бережно укрыл им сестру. На небе замигали первые звезды. Деревенский мальчик Коуми, весь вечер просидевший в отдалении и слегка отвернувшись от нас, вдруг запел. Сперва я даже не понял, что это пение, – звук был такой тонкий, странный и печальный, что больше походил на то дрожание в воздухе, какое долго еще сохраняется после того, как ударишь в колокол. Это странное пение становилось то громче, то затихало…
   – Спой еще, Коуми, – прошептала Сотур, когда он умолк. – Ну, пожалуйста!
   Коуми так долго молчал, что мы уж решили больше к нему не приставать, ибо петь он все равно ни за что больше не будет. Затем тот же слабый, дрожащий, нежный звук возник снова. Голос Коуми точно прял тончайшую музыкальную нить, невнятные обертоны которой уловить порой было почти невозможно. Мелодия была невыразимо печальной, но в то же время странно безмятежной, лишенной тревоги. А когда эти звуки опять замерли вдали, мы еще долго прислушивались, мечтая, чтобы они вновь к нам вернулись.
   Теперь на широкой вершине холма воцарилось полное безмолвие. Блеск звезд стал ярче той, почти померкшей сине-бронзовой полосы, что еще светилась где-то далеко внизу, на западе.
   Ослица – или лошак? – вдруг принялась топать ногами и так забавно фыркать, что мы засмеялись; потом мы еще немного поговорили вполголоса, а потом легли спать.


   Следующие года два прошли без особых волнений. Мы с Сэл продолжали, как всегда, мести полы и дворики и каждый день ходили в школу. Хоуби никто даже не вспоминал, даже Тиб; по-моему, по нему в доме особенно не скучали. Торм, по-прежнему душой и телом преданный своей главной мечте, увлеченно постигал искусство владения клинком. Дома и в классе он всегда выглядел насупленным и надменным, впрочем, был на редкость послушен, а когда раза два чуть снова не вышел из себя, раздраженный чем-то во время урока, то просто извинился и вышел в коридор. Явена мы почти не видели: он был призван в армию. В тот период Этра ни с кем никакой войны не вела, и молодые офицеры, вроде Явена, проходили обучение на плацу, а порой их отправляли в дозор на границу. Время от времени Явена отпускали домой, и он всегда был веселым, подтянутым и в прекрасном настроении. Два лета подряд мы ездили в Венте, но и там ничего особенного не происходило. Летние дни, как обычно, тянулись в лени и счастливой безмятежности. Явен с нами не ездил. В первое лето у него были армейские учения, а во второе он сопровождал своего отца, отправившегося с дипломатической миссией в Галлек. Торм тоже на ферму не приезжал, все лето проводя в своей фехтовальной школе. Так что вожаком нашим стала Астано.
   В первый же вечер она повела нас на холм, к выстроенному нами Сентасу, и мы испытали настоящее потрясение, увидев там одни руины. Мы были прямо-таки убиты горем. Еще бы! Ров заплыл илом во время зимних дождей, насыпь за частоколом совсем расползлась, сам же частокол в некоторых местах был повален, а с таким трудом сложенные нами из камня Башня Предков и Ворота были развалены и разбиты, но отнюдь не непогодой, а какими-то злодеями.
   – Ох уж эти вонючие крестьяне! – ворчал Тиб. Ворчать он теперь мог по-настоящему, почти что басом. Мы потерянно бродили вокруг разрушенной крепости, испытывая одни и те же чувства – ненависть и смешанное со стыдом презрение к деревенским рабам. Они ведь были такими же, как мы, но бросали в нас камни, а теперь еще и разрушили город нашей мечты! Надо сказать, что Астано и Сотур проявили должное мужество и объяснили нам, что мы легко сумеем восстановить частокол и Башню, так что можем прямо сейчас, в сумерках, начать собирать для нее камни. В общем, в дом мы вернулись уже затемно, вытащили на улицу свои тюфяки и улеглись, энергично обсуждая планы восстановления нашего Сентаса.
   – А знаете, хорошо бы, нам удалось и кое-кого из них тоже привлечь к работе, – сказала Сотур. – Если они станут нам помогать, то, возможно, перестанут так ненавидеть и нас, и нашу крепость.
   – Фу! – воскликнула Рис. – Не желаю я, чтобы эти вонючки тут торчали!
   – Я тоже считаю, что деревенским нельзя доверять, – согласился с ней Утер, который стал теперь, пожалуй, менее тощим и костлявым, зато еще более чопорным.
   – Тот мальчик с ослицей, которую вы называли «лошаком», был ничего, – возразила Утеру его сестра Умо.
   – Коуми, – подсказала Астано. – Да, хороший мальчик. А помните, как он пел?
   Мы примолкли, вспоминая тот золотистый, загадочный вечер на вершине высокого холма.
   – Придется, наверное, у деревенского старосты спросить, – деловито сказала Астано, обращаясь к Сотур, и они быстренько обсудили, возможно ли заполучить себе в помощь кого-то из деревенских, ведь тогда их придется освободить от других работ.
   – А если мы скажем, что им надо кое-что для нас сделать? – предложила Сотур, и Астано откликнулась:
   – Ну да, конечно! Это ведь действительно очень тяжелая работа. Мы и сами ее в поте лица выполняли. Особенно когда этот проклятый оборонительный ров копали! Без Явена мы бы ни за что не справились!
   – Только теперь все будет совсем по-другому, – осторожно заметила Сотур. – Приказывать кому-то придется…
   – Это верно, – согласилась Астано.
   И на этом вопрос был закрыт. Больше идея об использовании деревенских детей не возникала.
   Мы сами восстановили Сентас, пусть и не совсем хорошо и не в полном соответствии с тем планом, соблюдения которого требовали от нас Явен и Эверра. А когда крепость была восстановлена, мы самостоятельно провели обряд очищения, причем не понарошку, а так, как описано в поэме Гарро. Нашу процессию, совершавшую торжественный круг внутри частокола, возглавлял сам Эверра в качестве верховного жреца; он же зажег в цитадели священный огонь. И потом мы все лето ходили на этот холм – то все вместе, то по двое, то поодиночке, – испытывая одно и то же чувство: этот холм, несмотря на все богатство окрестных лесов, холмов и ручьев, стал для нас самым дорогим местом, нашей крепостью, нашим убежищем.
   Помимо восстановления Сентаса никаких выдающихся проектов мы в то лето не осуществили; поставили, правда, несколько танцевальных спектаклей, но, насколько я помню, Тиб и я по большей части либо плавали в озерах под сенью ив и ольховин, либо лениво бродили по тенистым тропинкам и болтали обо всем на свете. А порой мы с ним отправлялись в долгие, но не имевшие никакой конкретной цели экспедиции в южную часть леса. К тому же каждый день до полудня у нас были занятия с Эверрой, а Рис и Сэлло после обычных уроков еще и довольно часто занимались музыкой вместе с Сотур и Умо, для которых учителя музыки и пения специально привезли из Херраманта. Маленькая племянница Сотур, Утте, которая выросла из разряда «малышни», теперь тоже повсюду ходила с нами, находясь под особой опекой Око. А порой мы и малышню брали с собой к ручью и смотрели, как детишки с удовольствием плещутся в воде, вопят и визжат, а потом засыпают, уставшие, прямо на берегу и спят в течение нескольких особенно жарких полуденных часов.
   Тетушка Сотур и Мать Фалимер тоже часто ходили с нами на ручей, а иногда даже купались вместе со старшими девочками, и тогда Утера, Тиба и меня отсылали прочь. Утер, убежденный, что деревенские мальчишки прячутся в кустах и подглядывают за ними, вечно ходил вокруг дозором и заставлял нас с Тибом помогать ему «держать этих мерзких скотов подальше от наших женщин». Зная, какое ужасное наказание полагается за подобное преступление – тем более в отношении столь священной персоны, как наша Мать Фалимер, – я, например, даже на сомневался: никто из деревенских и близко не подойдет к купальне, когда там наши дамы. Но Утера было не переубедить; он был уверен, что «у деревенских в голове исключительно грязные мысли».
   Я-то взрослел довольно медленно, и мне навязчивая идея Утера казалась столь же нелепой, как и дурацкий смех Тиба, когда он с видом всезнайки пытался намекнуть, что именно можно увидеть, если спрятаться в кустах рядом с купальней. Я и без того прекрасно знал, как выглядят женщины. Я же всю свою жизнь прожил на женской половине. Как, впрочем, и Тиб, который только прошлой зимой перебрался в мужскую Хижину. Однако Тиб вел себя так, словно в женщине без одежды есть что-то особенное, неприличное, и это, по-моему, было полным ребячеством.
   И, безусловно, не имело ни малейшего отношения к тому, что я и сам вскоре испытал, услышав, как поет Сотур. Это было нечто прекрасное, не имевшее ни малейшего отношения к телесным отправлениям. И я всей душой, преисполненной боли, торжества и неясного, невыразимого желания, внимал ее пению…
   А под конец лета в Венте вновь приехали Отец Алтан, Явен и Торм, и вновь возникло разделение нашего маленького общества на членов Семьи и рабов. Однажды я вышел из дома, желая побыть в одиночестве и прогуляться, и в долине между двумя заросшими лесом холмами к югу от нашего поместья обнаружил прелестную дубовую рощу. Там бежал чистый ручей, а чуть выше по склону, над ручьем, виднелась какая-то странная каменная горка, точнее останки каменной кладки. Похоже, это был старинный алтарь, только я не знал, какому богу он посвящен. Я рассказал об этом Сэлло, и она захотела тоже посмотреть. Так что однажды я отвел туда ее, Рис и Тиба. Тиб сказал, что ничего интересного он тут не видит, вел себя как-то беспокойно и вскоре один побрел назад. А вот у девочек, Рис и Сэлло, возникли те же ощущения, что и у меня: нам всем казалось, что в этой роще есть что-то особенное, что здесь то ли витает чье-то благословение, то ли ощущается чье-то невидимое присутствие, и все это явно связано с поляной у ручья и разрушенным алтарем. Вскоре девочки уселись на землю в негустой тени старых дубов и принялись прясть; у каждой из них всегда были при себе веретено и мешочек с шерстью, похожей на облако. Теперь они вошли уже в такой возраст, когда женщин полагается постоянно видеть за выполнением какой-нибудь женской работы. То, что они вообще смогли удрать из дому вместе со мной, никем не замеченные и даже не спросив разрешения, было частью той чудесной простоты и свободы, какой отличалась жизнь в Венте. В любом другом месте две домашние рабыни четырнадцати лет ни за что не получили бы разрешения просто так, без дела, уйти из дома. Но Сэл и Рис были хорошими девочками и взяли свою работу с собой. Да и наша Мать Фалимер доверяла им, как доверяла и общей благожелательности этих мест. Так что мы сидели на склоне холма, поросшего редкой травой, в горячей августовской тени, чувствуя прохладное дыхание бегущей воды, и долгое время просто молчали, наслаждаясь свободой и покоем.
   – Я вот думаю: а может, это алтарь Энну-Ме? – нарушила затянувшееся молчание Рис.
   Сэлло покачала головой:
   – Нет, вряд ли. У алтаря Энну форма другая.
   – Тогда какому же богу он принадлежит?
   – Наверное, какому-то местному божеству.
   – Например, дубовому, – предположил я.
   – Нет, дубам покровительствует богиня Йене. Но это и не ее алтарь, – возразила Сэл с какой-то несвойственной ей уверенностью. – Это явно какой-то другой бог. Здешний. Или дух.
   – Что бы нам такое оставить ему в качестве подношения? – спросила Рис полусерьезно-полушутя.
   – Не знаю, – пожала плечами Сэлло. – Ничего, потом выясним.
   Рис умолкла и вновь принялась прясть; легкие, изящные движения ее руки действовали на меня усыпляюще. Рис была не такой хорошенькой, как моя сестра, но от ее чудесных, густых и шелковистых, черных волос и мечтательных миндалевидных глаз исходило очарование ранней женственности. Она тихонько вздохнула и сказала:
   – Тут так хорошо, что мне отсюда и уходить не хочется.
   Я понимал, что Рис, конечно же, через пару лет отдадут кому-то «в подарок»; возможно, молодому Одирану Эдиру или наследнику Херраманта – в зависимости от того, каковы будут в тот момент интересы, обязательства и долги семейства Арка. Все мы это прекрасно знали. Девушек-рабынь и воспитывали для того, чтобы кому-то «подарить». Рис очень доверяла нашим хозяевам и надеялась, что будет отдана в такой Дом, где ее сумеют оценить по достоинству и будут хорошо с ней обращаться. Страха она не испытывала; ей было пока что просто интересно узнать, куда и к кому ее отошлют. Я как-то слышал, как они с Сэл разговаривали об этом. Сэл отдавать на сторону не собирались; она с детства была предназначена для Явена, и это тоже всем было хорошо известно. В Семье Арка не было принято слишком рано выдавать замуж своих дочерей, да и девушек-рабынь тринадцати-четырнадцати лет тоже никому не «дарили», даже если физически они выглядели вполне взрослыми. Йеммер неустанно повторяла нашим девочкам слова Матери Фалимер: «Женщина бывает гораздо здоровее и живет дольше, если у нее хватило времени достигнуть зрелости и только тогда вынашивать и рожать детей. Не годится делать это, пока она сама еще ребенок». И Эверра, полностью поддерживая эту идею, цитировал Трудека: «Пусть девушка остается девушкой, пока окончательно не созреет и не наберется житейской мудрости, ибо для Предков наших нет ничего приятнее поклонения невинной дочери». А конюх Сим говорил по-простому: «Вы же не станете вязать годовалую кобылку, верно?»
   Так что приведенные выше слова Рис были вызваны отнюдь не озабоченностью и страхом перед тем, что ей вскоре придется покинуть родной дом и познать участь «подаренной девушки» где-нибудь в Эдирманте или Херраманте. Просто она понимала: через два-три года у нее начнется новая жизнь и она крайне редко сможет видеться с нами и уж почти наверняка никогда даже отчасти не испытает такой свободы, как сейчас.
   Ее покорная грусть тронула и Сэлло, и меня; мы-то оба чувствовали себя в безопасности, зная, что всегда будем жить со своей Семьей, среди знакомых людей.
   – А что бы ты сделала, Рис, если бы тебя отпустили на свободу? – спросила ее моя сестра, глядя за ручей, на теплую тенистую лесную чащу.
   – Девушек на свободу не отпускают, – разумно ответила практичная Рис. – А вот мужчину могут, если он совершит какой-нибудь героический подвиг. Вроде того раба-зануды из «Басен», который спас богатство своего хозяина.
   – Но ведь бывают же страны, где никаких рабов нет. Если бы ты, скажем, туда попала, то стала бы по-настоящему свободной. Как и все там.
   – Но там я считалась бы иностранкой, – усмехнулась Рис. – И откуда мне было бы научиться тому, как себя там вести и что делать? Нет уж, от этих заморских штучек можно с ума сойти!
   – Ну а ты все-таки представь себе, что получила свободу здесь, в Этре.
   Рис задумалась.
   – Ну, если бы я стала «освобожденной», то смогла бы выйти замуж. И тогда имела бы возможность оставить при себе своих детей… Впрочем, мне пришлось бы самой о них и заботиться, верно? Тут уж хочешь – не хочешь. Не знаю… Я ни с одной «освобожденной» женщиной даже не знакома. И понятия не имею, на что эта жизнь похожа. А ты бы что сделала?
   – Не знаю, – сказала Сэлло. – Я не знаю даже, зачем мне вообще подобные мысли в голову приходят. Но почему-то все время об этом думаю.
   – А хорошо, наверное, было бы выйти замуж, – помолчав, задумчиво сказала Рис. – Что бы уж точно знать.
   Я не понял, что она имела в виду.
   – О да! – от всего сердца воскликнула Сэлло.
   – Но ты-то знаешь, Сэл. Явен-ди никогда никому тебя не отдаст.
   – Да, он, наверное, не отдаст, – сказала Сэлло, и в голосе ее прозвучали нежность, как и всегда, когда она говорила о Явене, и гордость, и некоторая растерянность.
   Теперь-то я понимаю, что тогда имела в виду Рис: хозяин был волен передать девушку, которую ему подарили, другому мужчине, или одолжить ее кому-то на время, или отослать на женскую половину нянчить чужих детей – он мог все, что ему заблагорассудится, и она, не имея ни малейшей возможности изменить его волю, обязана была просто подчиниться. Когда мне в голову приходят мысли об этом, я испытываю огромную радость по поводу того, что родился мужчиной. Я даже немного растерялся, когда Сэлло спросила меня:
   – А что бы ты делал, Гэв?
   – Если бы меня отпустили на свободу?
   Она кивнула. На меня она смотрела с той же нежностью и гордостью, что и на Явена, но, разумеется, без тени смущения и чуть насмешливо.
   И я, подумав немного, сказал:
   – Ну, я бы хотел путешествовать. Побывал бы в Месуне, в тамошнем университете. И в Пагади. Посмотрел бы на руины Сентаса и других городов, о которых все мы читали, например на башни Резвы. Полюбовался бы Ансулом Великолепным с его четырьмя каналами и пятнадцатью мостами…
   – А потом?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Поделиться ссылкой на выделенное