Лариса Миронова.

На арфах ангелы играли (сборник)

(страница 6 из 48)

скачать книгу бесплатно

– Так и скажу, всенепременно, – улыбнулась Наталья Васильевна.

– Васька думает, что ты дверь в Совет министров ногой открываешь, – махнула полотенцем в сторону мужа Маша.

Они попрощались и вышли за калитку. Банка с молоком приятно грела, настроение улучшилось и Наталья Васильевна с внучкой, не сговариваясь, рассмеялись.

– Девки, автобус был? Девки, скажите, пожалуйста, автобус был? Скудный голос, глухой и жалобный, раздался из темной будочки на автобусной остановке.

– Это нас спрашивают? – дернула за рукав Наталью Васильевну Соника.

– Наверное, – ответила Наталья Васильевна, оглядываясь по сторонам. – Был автобус, давно был.

Они подошли поближе.

– Господи, да это вы, Борис Алексеич?

– А, приехали, голубушки!

Мужчина встал, медленно пошел к ним на нетвердых ногах.

– Боже мой, что с вами случилось, миленький вы мой?

– Да, меня трудно узнать. Лица больше стало, – сказал он, посмеиваясь и поглаживая обширную лысину.

– Вы болеете? Что за вид?

– Нет, я здоровее, существенно здоровее, чем весь наш российский народ. Но меня выгнали с работы. Теперь я больше не учу детей географии родного края. Вот такая вот история…

– Вас выгнали из школы? Вас, лучшего учителя республики? Да что тут у вас происходит?

Наталья Васильевна взяла его под руку, и они медленно пошли по плотине.

– Слишком много выступал, надо думать, язык у меня без привязи… В нашей школе теперь сплошь мордыши командуют. Мой креведческий кабинет разграбили, всё по домам растащили. Так же варварски церковь двадцать лет назад грабили, когда прежний батюшка в Нижний Новгород на хлебное место подался. Вот такая история…

Наталья Васильевна слегка подергала его за рукав.

– Ну ладно, с работы выгнали, кабинет разграбили – это, конечно, ужасно, – говорила она шепотом, оглядываясь по сторонам, хотя нигде не было видно ни души. – Но все-таки это ещё не повод для превращения интеллигентного человека в… Бог знает что такое!

Она внезапно замолчала и призадумалась, поджав губы и нахмурившись.

– Да ты, голубушка не стесняйся, режь правду-матку в самую мою не трезвую морду. Да, это ещё не повод – превращаться из человека в обезьяну. Даже если тебя избили до полусмерти, обобрали до нитки, – он замолчал и долго откашливался, сплевывая себе под ноги. – Заперли меня в ту ночь со двора на замок, вывели всю скотину из хлева, хорошо, не сожгли ещё в доме живьем…

– Кто, кто это сделал? Вы знаете их? А милиция? В милицию сообщили?

– Кто сделал, тот руки не оставил, – горько ухмыльнулся он, – хотя все знают, кто это делает.

– И молчат? Знают и молчат? – трясла она Бориса Алексеича изо всех сил.

Он молчал, безучастный ко всему, потом внезапно ласково сказал:

– Ладно трясти меня как грушу. Это всё в прошлом. И ч-чёрт со всем этим!

Он отвернулся и глухо замолчал, словно окаменев в одночасье – только узкие худые плечи не часто подрагивали.

Наталья Васильевна резко повернула его к себе и пристально посмотрела ему в лицо.

Бывший учитель плакал, размазывая крупные слезы по грязной щеке. Жалость и злость переполняли её.

– Какого черта? Какого черта вы позволяете всякой мрази над собой издеваться? Вы? Вы! Умнейший и честнейший человек?! Да как вы смеете так себя вести? Так не уважать себя?

– Тихо, тихо, петухов разбудишь, – улыбнулся он сквозь слезы. – Видно, моя личность тут кому-то сильно примелькалась. Да-а-а… Человек ведет себя так, как ведут его непреодолимые обстоятельства. И я в этом деле – не исключение. Охолонись, милая, поостынь маленько. Видно, жизни тебя ещё не очень достала, раз так кипятишься.

Наталья Васильевна, расстроенная и глубоко разочарованная, смотрела перед собой невидящими глазами. Это человек был ей знаком не первый год, и что же такое над ним учинили, что он так скоро превратился в такое вот безвольное существо, неспособное ни на что другое, кроме как оплакивать свою незавиднную судьбу?

Они снова медленно пошли по ночному селу.

Где-то близко загагакали разбуженные гуси. Их громкий крик проявлялся регулярно, через каждые пять-шесть секунд. И это её отвлекло от мрачных мыслей и даже несколько успокоило. Гуси, наконец, угомонились.

Борис Алексеич прислушался.

– Похоже, бабу Маню «обувают». Да не наше это дело. Она остановилась и взяла его за обе руки.

– А знаете что, пойдемте-ка посидим у нас на крылечке? Молочка попьем. У меня московские плюшки есть, если мы не слопали все в дороге. Ну, идем? Идем же!

Борис Алексеич помялся, что-то невнятное пробормотал себе под нос, махнул рукой и пошел с ними. Соника весело побежала вперед, открыла калитку, подмела парой веток крыльцо и бросила на единственную уцелевшую лавку половичок.

– Вот, садитесь!

– Шустрая девчоночка! – погладил её по голове старик. – Хорошо тут у вас, тихо, как на хуторе. И ручей журчит – словно речи говорит. Стихами заговорил вот… Прямо тебе Пушкин!

Он иронично улыбнулся и развел руками. Лицо его приняло прежнее, знакомое ей выражение.

– Чудно, чудесно здесь. А если ещё и соловей запоет, вообще будет как в сказке, – согласилась Наталья Васильевна.

– Запоет, самое время. Он у нас долго поет. Сирень-то не повырубили? А то ведь собирались. Чем она им мешает?

– Разве что в окна заглядывать.

Да нет, думаю, похуже что будет. Тут вот как раз перед вашим приездом весь наш триумвират по плотине выхаживал, номера на дома вешали. Дошли до твоего дома – и давай галдеть! Сирень, вишь, им мешает! А я думаю, сирень мешает в определенном смысле – факелы закинуть не получится.

Что?

– Ничто. Факелы, говорю, в окна кидают. И в дверь. Чтоб сразу со всех сторон горело. У старичка, ну ты его знаешь, в церкви все службы стоит, ни секунды не присядет, дом ровно, как свечка, горел. С четырех углов подожгли, чтоб люди не могли выскочить. Вот до какого зверства народец этот дошел!.. Лес ворованный мимо тебя ведь возят, вот и напрягает малость. А вдруг наблюдаешь да кому надо в Москве постучишь? И по лесам всё бегаешь – чего ищешь? Может, делянки считаешь? Вот ведь беда какая…

Он сплюнул и жадно затянулся уже докуренной почти да самых пальцев «примы».

– Места здесь красивые, видные. Отдыхать здесь – одно удовольствие, – смягчился внезапно он. Воды пропасть. А воду вы любите, а?

– Ещё как любим. У меня в детстве была огромная мечта – жить рядом с речкой. И вот она осуществилась.

– Речка Берендей по российским меркам, конечно, не самая крупная река, да когда-то славная река была. По ней даже лес сплавляли. Тут раньше, до заводчан, рыбаки жили. Рыбы пропасть было ещё лет десять назад. А как нереститься начинает, так и скачет, так и скачет! Тут, на этих территориях, в былые времена настоящая сеть рек, ручьев, озер, болот существовала… А сколько в окрестности старичных озер было!

– А что это за озера? – вставила слово Соника, до того вроде и вовсе не проявлявшая интереса к разговору взрослых.

– А это остатки старых речных русел.

– А у нас в огороде своё болото есть! – снова вмешалась в разговор Соника. – И мы вербу рядом с ним посадили. И ещё иву-краснотал – для осушения.

– Это вы правильно сделали. Только болото тоже пользу приносит. Оно речку водой питает. Болот там много, где раньше был сплошной лес. Это природные резервуары воды. Болото любит речку и не даст ей пересохнуть в самое жаркое лето.

– Ну конечно, – обрадовалась Соника тому, что может поддерживать разговор на уровне с таким умным человеком, как Борис Алексеич. – Болото из-под земли воду достанет. Какая она извилистая, наша речка! – воскликнула Соника, вставая на цыпочки и вглядываясь в сгущающиеся сумерки.

– Да, она здесь много меандрирует, если сказать по научному, это верховье, вот она и вертится по-всякому, образует излучины, ищет себе путь поудобнее. А как в силу войдет, так и прорыв может устроить – спрямить себе путь.

– Как это? – взяла его за руку Соника и даже тряхнула от нетерпения.

– А так. Как Москва-река между Архангельским и Барвихой. Течет себе и течет веками по излучинам, а тут возьми и покажи свой нрав – пошла напрямую и выровняла русло. К устью река уже редко где петляет. Сама себе царица. Берендейка – речка доброй царицей была. А как леса рубить вокруг начали, совсем испортился нрав нашей Берендейки. Своенравная стала, неласковая.

– Река – ласковая бывает? – засмеялась Соника. – Вот здорово!

– Река всякая бывает. Потому что вода в реке живая. Это такая форма разума, понимаешь?

– Наверное, – ответила Соника и побежала вприпрыжку к реке.

– Осторожно, смотри, не оступись! – крикнула ей вслед Наталья Васильевна. – Лучше завтра, поутру к реке пойдем.

– Ну ладно, – неохотно ответила Соника и всё же вернулась во двор.

– Кстати, – спросила Наталья Васильевна, – откуда это название.

– Берендей?

– Как бывший краевед, отвечаю – это искаженное название Виндрей, что означает «видное место».

– И правда, – запрыгала Соника на одной ножке, – отсюда так далеко видно, особенно с нашей горки!

– Историю Англии учила? Средние века?

– А что? Вопросы задавать будете, – напряглась Соника.

– Вот как называлась самая северная крепость Британии, когда Рим пал и в Англии правили англо-саксы?

– Крепость Виндоланда. А правителя звали рыцарь Рэдвол, правильно? И был это шестой век.

– Верно, помнишь. Это время называют мрачным средневековьем, но это не так – мрачные времена нуступят позже. Много позже. А это было время правления весьма образованным и просвещенных военных аристократов. Он пользовались дорогой утварью, имели множество великолепных предметов быта, настоящие произведения высокого искусства! У них действовала почта, были почтовые открытки на дощечках. Они посылали почтой посылки… Они жили как люди, в нашем понимании, а не как дикари.

– А почему Виндрей?

– Потому что приозошла обычная перестановка букв – ведь «нд» легче произносить, чем «дн». Вот так слово «видно» превратилось в слово «виндо». Рея – ланда – земля. Виндрей и Виндаланда – это название крепости на границе империи.

– Но саксы – это же немцы! А слово-то русское, – возразила Соника.

– Правильно замечено, но скажу я тебе, как полиглот-любитель, что в старо-немецком языке очень много слов, схожих с русскими словами, точнее – белорусскими. Возможно, когда-то это был общий язык для многих народов.

– Название «видное» есть не только здесь, и нас под Москвой тоже есть такие места.

– Естественно, ты, дочка, верно мыслишь. Это, скорее всего, означает только то, что так в былые времена, тысячи две лет назад, а может. И раньше, так называли пограничные селения – крепостного типа. Шло время – менялись границы. Вот и накопилось множество одинаковых названий у разных поселений по всему свету.

– А в Америке есть город Москва, есть город Санкт-Петербург! – не унималась Соника.

– Потому что было обыкновение у поселенцев – называть новые места жительства старыми названиями, чаще буквально повторяли название своего родного города.

– Значит, в Америке поселились русские?

– Русские там побывали задолго до Америго Веспуччи и Колумба. И города с русскими названиями об этом нас извещают.

– Может быть, это сссттаринные виндрейчане основали аанглийский Виндаланд?

– Может быть. Вырастешь – проверишь.

– А как?

– Станешь ученым-исследователем, и подведешь научную базу под это предположение. А пока сохраняй все те находки, которые вы накопали в своем собственном огороде.

– Ой, у меня там целая кладовка старинных всяких штучек!

– Вот и храни, авось, пригодятся.

– А ваш краеведческий музей? Тоже пригодится?

– Мой краеведческий музей разграбили и разорили под чистую.

– Вот уроды, – сердито сказала девочка.

– Это как раз то самое слово, – согласился Борис Алексеич. – Уж точно – не красавцы. Да ничего не попишешь. Дело сделано. Теперь я сам – старая, никому не нужная рухлядь.

– Ой, я поняла! – вскочила Соника на верхнюю ступеньку крыльца и захлопала в ладоши. – Я поняла, я всё поняла!

– И что же ты нашла? – спросила Наталья Васильевна.

– Мысль нашла! – радостно смеялась Соника. – Это была крепость! А рядом с крепостью всегда есть поле боя. И вот оно – это поле!

– Но это же куликовские поля. Картофельные поля.

– Это сейчас – картофельные! А тогда было боевое поле, понимате? Помнишь, как Василь рассказывал, что границы между селами устанавливали на поле боя! Шли стенка на стенку и где остановились эти стенки, там и проходила граница! Вот почему это поле – Куликово и село – тоже Куликово! От слова – кулаки! А не птицы кулики! Так устанавливались границы в древности! На Куликовых полях!

– Интересная мысль, молодец, девочка, – похвалил её Борис Алексеич. В шестом веке границы империи проходили здесь!

Значит, не на пустом месте создавалась Русь в десятом веке.

– Да, не на пустом? И я так думаю! Когда к десятому веку в Европе стали складываться самостоятельные государства. Те. Кто принес в их края цивилизацию, должны были уйти, они уже там не нужны были. И, когда вернулись домой, ничего лучшего не придумали. Как провести колонизацию своего собственного края! Значит, саксы были нашими?

– Ну, это просто блеск! Какие соображения! Молоток, Соника. Я тебе кое-что приятное скажу. Слушай, при дворе рыцаря Рэдвола всегда играли на арфах.

– Это были очень культурные люди, раз они понимали арфу! – Соника, устав прыгать, села на крыльцо и замолчала, несколько подавленая всем происшедшим.

Так они и сидели у дома, больше не произнося ни слова. Молоко было ещё теплым и пахло коровой. Промолчали до первых петухов, первой заговорила Наталья Васильевна.

– Вот Соника у нас успехи делает в музыке. Баха играет. В этом году выучила ещё один концерт.

– Знаю, знаю. В прошлое лето она у меня как-то под настроение играла – концерт Баха ре минор. Она с ним где-нибудь выступала?

– Нет, конечно. Кто позволит?

– Если бы люди слышали, как она играет вторую часть! Всё самое важное, что есть в музыке, она там нашла… Бах – это бог музыки. Музыка – в основе мироздания. Даже в геологии открыли клавишный принцип – по этой теории подземные колебания распространяются так, словно это музыка земли, а землетрясения – удары по клавишам рояля, слышала об этом, Соника? Нет? Ну, теперь знать будешь. А я уже, наверное, никогда не сяду за инструмент, – сказал Борис Алексеич, незаметно вытирая глаза. – Мошка, что ли, попала? А! Всё прахом пошло… Да и пианино разломали мне черти полосатые… На доски что ли? Шут их знает!

Он встал, всё ещё неровно ступая, прошелся по дорожке, ведущей в сад. Однако походка его уже была тверже, хмель развеялся, движения стали порывисты и нетерпеливы. Наталья Васильевна была смущена этим его внезапным порывом и не находила слов для утешения.

Он очень исхудал и совершенно перестал следить за собой. Однако, похоже, он и сам был немало оглушен этим внезапным порывом и, смущенный, старался незаметно поправить прическу, распутывая пальцами темной, словно обугленной, руки давно нечесаные волосы, затем одернул рубаху и застегнул её зачем-то на едва державшуюся верхнюю пуговицу.

– Алексеич, – ласково сказала она, – поздно уже, пойдем. Я провожу тебя домой. Слышишь, поздно уже, мы устали с дороги, да и тебе спать пора. Пойдем же, наконец! Только вот Сонику спать положу…

– Ну что ж, надо так надо… – сказал Борис Алексеич, поднимая свою большую, всклокоченную голову к небу. – А ночь-то какая, матушка ты моя!

Она ушла в дом, постелила девочке постель, поцеловала её на ночь. Та мгновенно уснула, едва коснувшись головой подушки.

– Можешь не бояться, сегодня уж точно сюда никто не полезет. Будут отсиживаться по норам. Пока не поймут, что и на этот раз им всё с рук сошло.

Наталья Васильевна на всякий случай замотала проволокой калитку, и они вышли на улицу, разговаривая тихо и спокойно, будто говорили о том, где раздобыть ведро картошки или мешок зерна. В доме Бориса Сергеича не было электрического света, но луна светила так ярко, что он не стал зажигать лампы. Она присела на лавку у входа.

– Так вот, – начал он говорить тихо и торопливо, неожиданно высоким голосом, едва они вошли в дом. – Когда я понял, что жизнь моя окончательно сломана, что возврата в лучшее уже никогда не произойдет, я первое время не спал по ночам, грыз подушку, чтобы не стонать – от стыда и злости. Но потом привык и даже не всхлипывал при этих мыслях… когда-то в детстве мачеха била меня в конюшне, привязывала и била нещадно за всякие мальчишеские провинности. Била веревкой, это больнее, чем кнутом, но кнутом стыднее… Очень скоро я понял, что мачеху мою ничем не разжалобишь, от плача моего она ещё больше лютеет, а в криках и стонах никакого смысла нет вообще. Вот тогда я и научился терпеть боль. И почти всю жизнь перетерпел. Когда хотелось плакать – я пел. Пел громко и весело, хоть иногда песни мои выходили очень грустными… – он надолго замолчал, раскуривая сигарету. – А тут вот сломался! – продолжил он свою исповедь, всё больше загущая голос. – Снова стал плакать, как тогда, в детстве. Да, меня обобрали, обобрали подчистую. Но людям мало обокрасть честного человека. Им надо ещё и отомстить ему за то, что он, ими же и обиженный, стал причиной их грехопадения. Преступник всегда ненавидит свою жертву… Это так. – Он снова немного помолчал, глубоко затягиваясь и сплёвывая перед собой. – Вот сорвалось с языка, а я думаю – зачем это всё тебе говорю? Не знаю, правда, не знаю…

Он затоптал каблуком окурок и тяжело замолчал, стиснув губы, словно боялся, что какие-то опасные слова сами польются, если вдруг уста разомкнуться против его воли, и тогда выйдет наружу какая-то страшная тайна…

– Бывало, по праздникам, – снова начал он уже совсем в другом настроении, – собирались мы, молодые, на площади. Перед церковью. Важные такие, нарядные. В разноцветных рубахах… В начищенных сапогах… Наши головы ещё не были в ту пору отягощены множеством чудовищных заблуждений, мы верили тем, кто был старше нас, опытней… Я тогда был страшно самонадеян. Страшно! Я безгранично верил в свой талант. Я знал, что когда-нибудь создам нечто вековечное, яркое, подобное вспышке исторической молнии… Я в ту пору с легкостью переносил все огорчения жизни. Не страшился бедности, не пугала меня и смерть… Но в той глупой юности я был очень нетерпим и требовал, со всей абсолютностью и безоговорочностью, чтобы все думали так, как я. Ибо я, так мне думалось в ту пору, обладал абсолютной истиной. И лишь с возрастом я понял, что мне ещё только предстоит вычленить истину из исходного фактического материала. Это открытие поразило меня так сильно, как если бы я увидел шаровую молнию в чистом небе при полном штиле. И тогда я от живого созерцания перешел к абстрактному мышлению, однако мне не хватало практики, без которой до истины не добраться. Но я продолжал верить в себя, как если бы обо всём уже давно договорился с Богом и даже видел самого дьявола в лицо. И я сосредоточился на создании великого творения. Шли годы, а создание этого творения, яркого и вековечного, всё почему-то откладывалось. И тут я подумал, что мне всё ещё не хватает какого-то небольшого, но очень важного знания. И вот оно пришло, наконец, это знание. Но пришло тогда, когда я уже ничего не могу и, что самое грустное, – не смогу никогда создать! Вот до чего паршиво стало! Я всю жизнь старательно думал над тем, как она устроена, эта самая жизнь. И вот теперь только всё понемногу начал понимать. Путаница вышла из-за того, что сам смысл жизни – сбережение человека, твари Божией, как-то подло и незаметно подменен кем-то совсем другой идеей. Абсурдной и очень вредной. Идеей охранения государства от граждан! Даже не государства, которое по своему смыслу само должно охранять граждан, а некой новомодной химеры, которая существует как самоцель и которой народ со своими скорбями и болями вовсе не нужен! Понимаешь, какая штука? Народ стал не нужен! Ладно бы только у нас – так списали бы, как всегда, на российскую самобытность, дескать, страна наша такая гребаная… Но нет же! Всё человечество со всеми его страстями, пороками, добродетелями и прочим житейско-философским хламом, похоже, просто изжило себя! Мир так вдруг устроился, что уже может обходиться без народа, понимаешь? Вот такой вот странный фокус… Нет, конечно, это можно понять, – чем больше думаешь о людях, тем больше их ненавидишь. Но это ещё не повод уничтожать людей как таковых! Хоть они и порядочные поганцы, согласись… Прости, тебе не нравится то, что я говорю? Вижу, вижу… Я уже давно не говорю того, что думаю. А если и случится такой казус со мной, то вокруг этой своей маленькой, невольной правды я уж столько всякой лжи наворочу, что и семи пядей во лбу будет маловато, чтобы эту кучу словесного хлама разворотить и докопаться до зерна истины… И я говорю это тебе безо всякой иронии. Вот в чем штука! Да, я уже вполне преуспел в этих увертливых житейских хитростях.

– Я верю, верю, Алексеич, не мучь ты себя, не трави попусту душу Бог знает чем, лучше давай о чем-нибудь другом поговорим, – торопливо и как-то даже раздраженно сказала всё это время молчавшая Наталья Васильевна.

Вид его был безмерно жалок. Кости да кожа! Давно небритые, в седой щетине, впалые щеки, сухие, совершенно без крови, тонкие губы… В неровных морщинах высокий лоб… Прямой, тонкий нос…

Он же, словно забыв о ней совсем, сосредоточенно молчал, возможно, силясь поймать ускользающую недодуманную и недосказанную мысль.

– Ещё одна ошибка создателя? – Вдруг сказал он, злобно усмехнувшись.

– Успокойся, Алексеич, ну прошу тебя! – продолжала нервничать Наталья Алексеевна, злясь на себя за то, что невольно сама и раззадорила на опасный разговор несчастного учителя. – Всё как-нибудь образуется, поверь мне! Жизнь ведь идет, продолжается!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Поделиться ссылкой на выделенное