Роберт Ладлэм.

Заговор «Аквитания»

(страница 7 из 69)

скачать книгу бесплатно

   – Мне просто нужно было убедиться, что все это всерьез. Что он существует и знает, чего добивается. Мне понадобится много денег, поскольку я намереваюсь выдавать себя за того, кем я никак не являюсь, и деньги в этом случае – самое убедительное доказательство, что ты – это ты. Нет, доктор, мне не нужны деньги вашего друга, мне нужен Делавейн, этот сайгонский владыка… Но я воспользуюсь его деньгами и надену на себя подходящую личину – чтобы внедриться в их сеть.
   – Если Париж является вашим первым пунктом назначения, а Бертольдье – первым человеком, с которым вы собираетесь контактировать, то есть одна операция с переброской оружия, которая, по нашему мнению, непосредственно связана с ним. Можно попытаться воспользоваться этим. Если мы правы, то это как бы уменьшенная модель того, что они намерены проделать повсюду.
   – Об этом здесь есть? – спросил Конверс, похлопывая по конверту.
   – Нет, история эта всплыла сегодня утром, ранним утром. Не думаю, что вы слушаете утренние радиопередачи.
   – Я не знаю ни одного языка, кроме английского. Поэтому и не слушаю радио. Так что же произошло?
   – Вся Северная Ирландия охвачена огнем, там идут сейчас самые ожесточенные столкновения, и потери такие, каких не было последние пятнадцать лет. В Белфасте и Болликлере, в Дроморе и Мурн-Маунтинз разъяренные боевики – с обеих сторон, учтите это – заполонили улицы и окрестные холмы, поливая огнем все живое. Там воцарился полнейший хаос. Ольстерское правительство в панике, парламент растерян и теряет время в бессмысленных спорах и взаимных обвинениях, каждый предлагает свое решение. А кончится как обычно – пошлют новые контингенты солдат под командой беспощадных командиров.
   – А какое отношение имеет к этому Бертольдье?
   – Слушайте внимательно, – сказал ученый, подойдя почти вплотную к Конверсу. – Восемь дней назад партия оружия – триста ящиков с кассетными бомбами и две тысячи пакетов со взрывчаткой – была отправлена по воздуху из Белуа, штат Висконсин, в Тель-Авив через Монреаль, Париж и Марсель. По назначению этот груз не пришел, а по данным, полученным нами от израильской Моссад, даже в Марсель попали только документы на него. Сам же груз таинственным образом исчез – либо в Монреале, либо в Париже. Мы убеждены, что он был переадресован экстремистским группировкам в Северную Ирландию, при этом группировкам обеих сторон.
   – А почему вы так думаете?
   – Первые жертвы, а это около трехсот человек – мужчины, женщины и дети, – были убиты или тяжело ранены именно кассетными бомбами. Страшная смерть, но, возможно, еще страшнее ранения – осколками вырываются огромные куски мяса. А в результате – новое ожесточение. Ольстер окончательно вышел из-под контроля, правительство парализовано. И все это, мистер Конверс, за один день, за один-единственный, будь он проклят!
   – Этим они доказывают себе, на что они способны, – тихо проговорил Джоэл, чувствуя охватывающий его ужас.
   – Вот именно, – подтвердил Биль. – Это – проба сил, образец полномасштабного террора, который они намерены посеять повсеместно.
   – Кроме того, что Бертольдье живет в Париже, что именно связывает его с отправкой этого груза? – спросил Конверс, переходя к делу.
   – В воздушном пространстве Франции за страховку самолета и груза отвечала французская фирма, которую возглавляет Бертольдье.
Расчет прост: кто станет подозревать фирму, которой придется возмещать потери? Учтите и то, что в силу своего положения фирма имела доступ к застрахованному грузу! Страховка составила более четырех миллионов франков – сумма не столь уж крупная, чтобы вызвать шумиху в прессе, но достаточно высокая, чтобы отвести подозрения. А в результате – гибель сотен ни в чем не повинных людей, кровопролитие, хаос.
   – Как называется эта страховая компания?
   – «Компани солидер». Думаю, это название следует упомянуть в разговоре с ним… «Солидер», а также города Белуа и Белфаст.
   – Будем надеяться, что эти слова произведут впечатление на Бертольдье. Важно только произнести их в подходящий момент. Утром я вылетаю из Афин.
   – Примите от старика самые горячие, самые настоятельные пожелания удачи. «Настоятельные» – самое точное слово. Три-пять недель, а после этого мир полетит вверх тормашками. Что бы ни случилось, где бы ни случилось, это будет Северная Ирландия, но в масштабах в десятки тысяч больших. Такова реальная перспектива, и она неумолимо на нас надвигается.

   Валери Карпентье проснулась внезапно, широко раскрыла глаза, ее лицо окаменело, она напряженно вслушивалась в ночную тишину и доносящийся издалека плеск волн. Вот-вот, казалось ей, раздастся пронзительный звон автоматического сторожевого устройства, страхующего окна и двери дома.
   Этого не случилось. Но ведь были же какие-то посторонние звуки, которые нарушили ее сон. Отбросив одеяло, Валери поднялась с постели и с опаской подошла к стеклянной балконной двери. За дверью лежала каменистая бухточка, пристань, а далее – широкий простор Атлантического океана.
   Опять! На том же самом месте качались на волнах неяркие огни и освещали ту же лодку. Этот шлюп уже два дня крейсировал взад и вперед вдоль береговой линии, находясь постоянно на виду, будто вел исследования этого короткого отрезка массачусетского побережья. На рассвете позавчерашнего дня он бросил якорь в четверти мили от ее дома. И вот, вернувшись на третий день, он снова стал на якорь на том же месте.
   Три ночи назад она уже звонила в полицию, а та связалась со службой береговой охраны. Шлюп этот, как выяснилось, был зарегистрирован в Мэриленде и принадлежал офицеру американской армии. Однако нет оснований рассматривать его действия как провокационные или подозрительные.
   «А я считаю их провокационными и подозрительными, – твердо сказала Вэл. – Неизвестно чья лодка шныряет по крохотной бухточке два дня подряд, а затем бросает якорь буквально под окнами моего дома, до которого добраться вплавь – раз плюнуть».
   «Права собственности арендованного вами домостроения распространяются на две сотни футов воды, считая от берега, – таков был ответ представителя местной власти. – Мы ничего не можем сделать, мэм».
   Однако на следующее утро при первых лучах света Валери решила – надо что-то делать. Не выходя на балкон, она направила бинокль на лодку и тут же отпрянула от балконной двери. Двое мужчин на палубе, тоже вооруженные биноклями, только более сильными, рассматривали ее дом, а точнее – расположенную на втором этаже спальню. Они смотрели прямо на нее.
   Ее соседка по переулку установила недавно охранную систему сигнализации. Она тоже была в разводе и жила здесь с тремя детьми. Вчера Валери переговорила по телефону с хозяином компании «Всеобщая безопасность», и к вечеру у нее тоже была установлена система сигнализации.
   Раздался звон, мелодичный звон лодочного колокола, который докатился до нее по волнам. По-видимому, этот звук и разбудил ее. Догадка эта и успокоила ее, и вселила новую тревогу. Люди, замышляющие недоброе, не оповещают о своем присутствии. Но, с другой стороны, эти люди как бы давали ей понять, что они снова здесь и следят за ней. Они ждут…
   Чего они ждут? Да и что вообще происходит? Неделю назад на семь часов замолчал ее телефон, а когда она позвонила в телефонную компанию из соседнего дома, ей сказали, что никаких повреждений нет и ее линия работает.
   «Может быть, на вас, но никак не на меня, которая оплачивает эту работу», – ответила она.
   Валери вернулась домой, линия продолжала молчать. Она позвонила снова, и снова с тем же результатом. А через два часа, сняв трубку, услышала знакомое гудение – телефон работал. Инцидент этот она отнесла на счет плохой работы пригородной телефонной связи. А вот чему приписать появление этого шлюпа, качающегося на волнах перед ее домом, она не знала.
   Внезапно она разглядела человеческую фигуру, вылезающую из каюты. Человек этот постоял в тени, а потом чиркнул спичкой, прикуривая. Судя по огоньку сигареты, он стоял лицом к ее дому, как бы изучая его. И ожидая чего-то.
   Превозмогая охватившую ее дрожь, Вэл подтащила тяжелое кресло к балконной двери, но так, чтобы ее нельзя было разглядеть через стекло. Стянула с постели легкое одеяло, закуталась в него и опустилась в кресло, не сводя глаз с воды, лодки и стоявшего на палубе мужчины. Если он или его лодка сделает малейшее движение по направлению к берегу, она, не раздумывая, нажмет те кнопки, которые ей велели нажать в случае крайней необходимости. Включится сигнальная система, и раздирающий барабанные перепонки звон – внутри дома и снаружи – зальет весь берег, заглушит шум бьющихся о пристань волн и будет слышен на сотни метров вокруг – тревожный, пугающий, зовущий на помощь.
   А пока что она будет спокойна. Джоэл учил ее не поддаваться панике, даже когда на темных улицах Манхэттена крик оказался бы вполне уместным. Время от времени на них нападали наркоманы или просто подонки. В этих случаях Джоэл всегда сохранял ледяное спокойствие. Прикрывая ее, он протягивал нападающим дешевый запасной кошелек с несколькими небольшими купюрами, который он с этой целью специально носил с собой. Господи, уж это его спокойствие! Может, именно поэтому никто никогда и не нападал на них – как угадать, что кроется за этим холодным и тяжелым взглядом.
   «Мне следовало бы закричать», – сказала она после одного из таких инцидентов.
   «Ни в коем случае, – возразил он. – Так ты могла бы перепугать его, и он бы запаниковал. Вот тогда-то эти подонки становятся по-настоящему опасны».
   А опасен ли этот человек и те люди на палубе? Может, на лодке обычные начинающие мореплаватели, они держатся суши, учатся прокладывать курс и стали на якорь вблизи берега ради собственной безопасности, да еще побаиваются, не вызовет ли это возражений владельцев? Армейский офицер наверняка не может позволить себе оплачивать профессионального инструктора. К тому же в нескольких милях отсюда яхтенная стоянка, свободных мест там нет, хотя можно запросто произвести мелкий ремонт.
   Не исключено также, что этот человек, стоящий сейчас на палубе, просто сухопутный офицер и пытается набраться опыта, бросив якорь в знакомых местах подальше от глубоких вод. Конечно, это возможно, все возможно. Как и то, что летние ночи, подобные этой, обостряют чувство одиночества и навевают странные мысли. Может, не стоит ей подолгу разгуливать одной по берегу и слишком много думать?
   Джоэл наверняка посмеялся бы над ней и сказал, что все это работа злых демонов, парящих над ее артистической головой в поисках системы и логики. И он, как всегда, был бы прав. Может быть, эти люди на якорной стоянке тревожатся еще больше нас. В известной степени они – пришельцы, нашедшие убежище на виду у враждебно настроенных туземцев. Это же подтверждает и служба береговой охраны. А то, что их расспрашивали по ее требованию, послужило им основанием для возвращения именно туда, где к ним если и относятся недоброжелательно, то уж не станут беспокоить повторными проверками. Она точно знает, что сделал бы Джоэл, будь он сейчас здесь. Он спустился бы к берегу, окликнул бы этих их новых соседей и пригласил выпить.
   «Милый Джоэл! Глупый, невозмутимо спокойный Джоэл! Бывали ведь времена, когда с тобой было так хорошо и когда ты сам был таким хорошим. И всегда был интересным, даже тогда, когда не был хорошим. Бывают моменты, когда мне так тебя не хватает. И все же не настолько, чтобы попытаться вернуть старое, нет уж, спасибо!»
   И все же почему это чувство – возможно, инстинкт – не покидает ее? Маленькое суденышко, подобно магниту, притягивало ее, не выпускало из своего поля, затягивало в опасную глубину.
   Глупости! Дурацкое стремление к логике! Она ведет себя глупо – глупый Джоэл, невозмутимо спокойный Джоэл! – прекрати это! Ей-богу, хватит об этом. Возьми себя в руки!
   И тут ей в голову пришло соображение, кинувшее ее в дрожь: начинающие мореплаватели не ходят ночью вдоль незнакомого берега.
   Магнит удерживал ее на месте, пока веки ее не отяжелели и она не забылась тревожным сном.
   Потом Валери снова проснулась, разбуженная ярким солнечным светом, окутавшим ее мягким теплом, струящимся через стеклянную дверь. Она взглянула в сторону моря. Лодка ушла. На какое-то мгновение она даже засомневалась, а была ли она тут вообще.
   Да, лодка была. И теперь ушла.


   «Боинг-747» оторвался от взлетной полосы афинского аэропорта Геликон и подался влево, стремительно набирая высоту. Внизу четко просматривалось примыкающее к аэропорту огромное поле – американская база морской авиации, построенная здесь в соответствии с договором и в последние несколько лет сильно уменьшившаяся по числу летного состава. И тем не менее Средиземное, Ионическое и Эгейское моря пребывают под наблюдением жадного и пристального американского ока, а местные правительства, превозмогая недоверие и страх, пока еще идут на это, запуганные внушаемым им страхом перед северным соседом. Глядя вниз, Конверс разглядел знакомые очертания машин. По обеим сторонам спаренной взлетной полосы вытянулись «фантомы» «Ф-4Т» и «А-6Е» – усовершенствованные модели тех «Ф-4Г» и «А-6А», на которых он летал много лет назад.
   До чего же легко вернуться в прошлое, подумал Конверс, наблюдая за тем, как три «фантома» покидали свои места на стоянке. Сейчас они устремятся вперед по взлетной полосе, а патрульный самолет будет уже в воздухе. Конверс почувствовал, как напряглись его руки, он мысленно сжал твердую перфорированную поверхность штурвала, потянулся к зажиганию, глаза уставились на приборную панель, проверяя, все ли в порядке. Сейчас двигатели разовьют тягу, он почувствует за собой огромную подъемную силу спрессованных тонн и станет сердцем сверкающей птицы, стремящейся вырваться в свою привычную среду обитания. Последняя проверка, все в порядке; готов к взлету. Так освободи же мощь этой птицы, пусть она летит. Взлет! Быстрее, быстрее; земля превращается в размытое пятно, голубое море под ним, голубое небо над ним. Так лети же, птица! Пусть и я стану свободным, как ты!
   Интересно, сможет ли он еще проделать это, не выветрились ли за все эти годы уроки, которые он усвоил еще мальчишкой, а потом во время службы в армии. После демобилизации в годы студенчества в Массачусетсе и Северной Каролине он часто отправлялся на маленькие частные аэродромы и брал напрокат слабосильные одномоторные самолеты, пытаясь отвлечься от жизненных тягот и хоть на короткий миг окунуться в свободные синие просторы. Но в тех полетах не было вызова, не возникало ощущения укрощенной мощи. А потом… потом и это прекратилось, на долгое, долгое время. Ушли в небытие визиты на аэродромы по уик-эндам, мальчишеские забавы со стройными машинами – он был связан данным словом. Его жену приводили в ужас эти полеты. Валери никак не могла соотнести их со своей собственной шкалой ценностей. И, повинуясь минутному порыву, он дал однажды слово, что никогда больше не сядет в кабину самолета. Обещание это не очень тяготило его, пока он не понял – пока они оба не поняли, – что брак их пошел насмарку, после чего он стал ездить на летное поле Тетерборо в Нью-Джерси всякий раз, когда ему удавалось урвать свободное время, и там летал на любых попавшихся под руку машинах в любое время дня и ночи, пытаясь обрести свободу в голубом просторе. И все же даже тогда – особенно тогда – он не видел в этих полетах вызова, и не было никакого зверя, которого нужно укрощать, кроме того, что сидел внутри его самого.
   «Боинг-747» вышел на курс и стал набирать заданную высоту, земля исчезла. Конверс отвернулся от окна и поудобнее устроился в кресле. Светящаяся табличка «Не курить» погасла, и Джоэл вытащил из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет и вытряхнул одну из них. Он щелкнул зажигалкой, и дым был моментально втянут размещенным над креслом вентилятором. Он взглянул на часы – 12.20. В аэропорту Орли они должны быть в 15.35. За эти три часа он должен постараться затвердить как можно больше сведений о генерале Жаке Луи Бертольдье, по уверениям Биля и покойного Холлидея, – полномочного представителя «Аквитании» в Париже.
   В аэропорту Геликон он позволил себе блажь, доступную разве что героям романтических повестей, кинозвездам или идолам рок-групп. Кроме денег, у него появились теперь страх и осторожность, и он оплатил два соседних места в салоне первого класса, чтобы никакой сосед не смог заглядывать в бумаги, которые ему предстояло изучить. Старик Биль с устрашающей откровенностью разъяснил ему прошлой ночью: если возникнет хоть малейшая опасность, что бумаги могут попасть в чужие руки – любые чужие руки, – он обязан их уничтожить. Люди, фигурирующие в них, одним телефонным звонком способны вынести смертный приговор очень многим.
   Он потянулся к стоящему рядом атташе-кейсу, ручка которого еще не просохла от пота – с такой силой он сжимал ее начиная с сегодняшнего утра на Миконосе. Впервые в жизни он осознал ценность приспособления, известного ему лишь по детективам и фильмам. Несмотря на ужесточение мер по обеспечению безопасности пассажиров, он чувствовал бы себя намного спокойнее, будь этот атташе-кейс прикован цепочкой к его запястью.
   «Жак Луи Бертольдье, пятидесяти девяти лет, единственный сын Альфонса и Мари Терезы Бертольдье, родился в военном госпитале Дакара. Отец – профессиональный офицер французской армии, по общему мнению, человек властный, привержен самой строгой дисциплине. О матери известно мало, кое о чем может свидетельствовать тот факт, что Бертольдье избегает упоминаний о ней, как бы вообще отрицая ее существование. Четыре года назад в возрасте пятидесяти пяти лет он вышел в отставку и в настоящее время является директором „Жюно и Си“ – довольно консервативной фирмы, зарегистрированной на „Бурс де Валера“ – Парижской фондовой бирже.
   Ранние годы его были типичны для сына офицера, часто переезжающего из одного гарнизона в другой, с привилегиями, даваемыми отцовским званием и связями. Он привык к услугам денщиков и к пресмыкательству отцовских подчиненных. От себе подобных он отличался только своими личными качествами. Утверждают, что к пяти годам он уже управлялся с полным комплексом упражнений по строевой подготовке, а к десяти знал назубок все уставы.
   В 1938 году семья Бертольдье снова в Париже, отец становится членом Генерального штаба. Время было сумбурное, неумолимо надвигалась война с Германией. Бертольдье-старший был одним из немногих старших офицеров, понимавших, что линия Мажино не удержит врага. Его резкие высказывания настолько обозлили коллег по Генеральному штабу, что они постарались сплавить его подальше от Парижа, поручив командование Четвертой армией на северо-восточной границе.
   Началась война, и отец был убит на пятой неделе боевых действий. Шестнадцатилетний Бертольдье учился в то время в одной из парижских школ.
   Падение Франции в июне 1940 года можно считать началом взрослой жизни нашего героя. Он вступает в ряды Сопротивления, сначала курьером, затем в ходе четырех лет борьбы занимает различные командные посты, вплоть до должности командующего подпольным сектором Кале – Париж. По службе ему часто приходилось тайно наведываться в Англию для координации операций саботажа и шпионажа с командованием „Свободной Франции“ и английской разведкой. В феврале 1944 года, ему было тогда двадцать лет, генерал де Голль присвоил Бертольдье временное звание майора.
   За несколько дней до того, как союзные войска заняли Париж, Бертольдье был тяжело ранен в уличной стычке между бойцами Сопротивления и отступающими немецкими частями, потому не смог участвовать в военных действиях до самого конца войны. После капитуляции Германии де Голль в знак признания заслуг героя подполья определил его в Сен-Сир, национальную военную академию. По окончании академии ему в двадцать четыре года было присвоено звание капитана, на этот раз постоянное. Он служил на командных должностях во французском Марокко и Алжире, был переброшен на другой конец света – в Хайфон и, наконец, осел в штабе оккупационных войск союзников, сначала в Вене, затем в Западном Берлине (последнее заслуживает особого внимания в связи с прилагаемыми ниже сведениями о фельдмаршале Эрихе Ляйфхельме. Здесь и произошла их первая встреча, переросшая в дружбу, сначала вполне открытую, впоследствии скрываемую, а после выхода в отставку – отрицаемую вовсе)».
   Опустив все, что касалось Эриха Ляйфхельма, Конверс попытался вдуматься в образ юного героя Сопротивления, которым некогда был Жак Луи Бертольдье. Будучи по складу характера сугубо штатским человеком, Джоэл каким-то странным образом понимал чувства военного, описанного на этих страницах. Не будучи героем, он и сам пережил при возвращении торжественную встречу, уместную скорее для тех, кто прославился подвигами на полях сражения, а не длительным пребыванием в плену. И тем не менее оказанное внимание – просто внимание! – давало ему преимущества, от которых трудно было отказаться. Смущаясь поначалу, человек довольно быстро привыкает к ним, а затем уже и требует их. Признание кружит голову, а сопутствующие ему привилегии начинают восприниматься как нечто само собой разумеющееся. И когда внимание постепенно уходит, это вызывает горечь и стремление повернуть все вспять.
   Эти чувства испытал даже он, человек, который никогда не стремился к власти, к успеху – пожалуй, но к власти – нет. Что же говорить о том, кто был воспитан в атмосфере почитания власти и авторитетов и кто сам в юном возрасте испытал радости головокружительной карьеры? Не так-то легко отобрать что-нибудь у такого человека – тут озлобление неизбежно примет самые яростные формы. И все же Бертольдье в пятьдесят пять лет уходит в отставку, в возрасте сравнительно молодом для такого многообещающего военного. Подобное как-то не вписывалось в образ этого Александра Македонского наших дней. Пока что картина была неполной.
   «Следует обратить особое внимание на время, в которое происходил служебный взлет Бертольдье. После службы в Марокко и Алжире, где назревало народное восстание, его перевели во французский Индокитай. Там положение колониальных войск становилось все более напряженным, а вскоре вспыхнула и ожесточенная партизанская война. О его участии в боевых действиях сразу заговорили в Сайгоне и Париже. Части под его командованием одержали несколько редких, но долгожданных побед, которые хотя и не изменили общего хода войны, но утвердили твердолобых милитаристов во мнении, что галльские доблесть и стратегическое искусство способны одержать победу над презренными азиатами – нужны лишь материальные ресурсы, в которых отказывает Париж. Капитуляция при Дьенбьенфу стала горькой пилюлей для тех, кто утверждал, что лишь предательство Ке-д’Орсе [6 - На набережной Ке-д’Орсе находится здание Министерства иностранных дел.] довело Францию до этого позора. И даже после этого разгрома Бертольдье остался одной из немногих героических фигур, при этом благоразумно помалкивая и не становясь, по крайней мере открыто, на сторону „ястребов“. Многие объясняли это тем, что он просто ждал сигнала, который так и не поступил. А потом он получил новые назначения – сначала в Вену, а затем в Западный Берлин.
   Через четыре года он все же отступил от столь тщательно создаваемого образа. По его собственным словам, он был „возмущен и разочарован“ отношением де Голля к требующим свободы рук воинским контингентам в Алжире и перешел на сторону ОАС под командой генерала Рауля Салана, выступавшего против правительственного курса, который он называл „предательским“. В этот бунтарский период своей жизни Бертольдье стал участником одного из покушений на жизнь де Голля. После ареста Салана в апреле 1962 года и разгрома повстанческих сил Бертольдье снова всплыл на поверхность с репутацией, ничуть не запятнанной сотрудничеством с заговорщиками. Де Голль предпринял весьма неожиданный и не вполне понятный шаг – он выпустил из тюрьмы Бертольдье и предоставил ему не только свободу, но и высокий пост на Ке-д’Орсе. О чем они говорили в беседе с глазу на глаз, осталось неизвестным, но Бертольдье сохранил свой чин. Единственным упоминанием де Голля об этой истории были слова, произнесенные им на пресс-конференции 4 мая 1962 года (даны в дословном переводе): „Великий солдат и патриот заслуживает, чтобы ему простили единственную ошибку. Мы беседовали. И мы оба удовлетворены“. Больше он никогда не возвращался к этому вопросу.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69

Поделиться ссылкой на выделенное